Будем жить

– Так что, Даня…ух…тебе бы режим…ух…отладить, – вместе с двадцатым подтягиванием заканчивает скетч-импровизацию Артемий и, отпустив турник, почти беззвучно пружинит, приземлившись – припаркетившись, – на скрипучий как старческие колени пол. Даниил медленно опускает книгу на грудь – так, чтобы вес корешка придавил разведенные до разлома в склейке страницы, – а взгляд, наоборот, поднимает, и кажется на миг, что в зрачках его еще можно увидеть по буквам тень прочитанного. – Еще и медик, стыдно должно быть, – укоризненно качает головой Артемий, перешагивает через порог и тень турника и скрывается в узкой глотке коридора. Слышно, как он фыркает над раковиной, выкрутив напор воды тугой болезненной струей; Даниил хочет заорать вслед, что из него такой же медик – как из самого Бураха нейрохирург с мировым именем, но знает, что до степи проще докричаться, чем до самозабвенно плещущегося Артемия. Так что он всего лишь дергает уголком рта – нашел, что в вину ставить, – и перелистывает страницу, свободной рукой роясь в пакете с мини-батончиками. Фантиков в нем, к сожалению, больше, чем конфет; не глядя, Даниил находит все же одну, зубами рвет упаковку, жует, не особо чувствуя вкуса химозного кофе, комкает, зацепившись взглядом за особо важный абзац, шуршащую бумажку. Артемий возвращается вызывающе наглым образом, повесив на шею футболку и сияя голым торсом: хоть сейчас его консервируй, фотографируй, паяй в ювелирную смолу или что там в столичных музеях принято – и на выставку. Пусть другие тоже что ли приобщатся к прекрасному, а то Даниил уже давно не копирует издевательски-восторженные дифирамбы под Гомера, только закатывает глаза, едва проводив взглядом, да возвращается к книге. – Вредно столько кофе жрать, – словно бы и не расстраивается гримасе – наоборот, хмылится во всю белоснежную пасть, – Артемий и приступает к продовольственной ревизии. – Вредно таким занудой быть, – вздыхает Даниил синхронно с вздохом старенького холодильника, мотор которого ворчит громче, стоит кому-то даже рядом пройти, не то что распахнуть дверь, и откладывает книгу, запрокидывает руки за голову, с толикой эстетствующего любопытства разглядывая, как шарит по полкам сосед. – Сливки кончились, черкни в список, пожалуйста. – Тебя только это волнует? – морщится Артемий, гремит отодвигаемой кастрюлей и с видом вселенского отвращения – будто не навидался в своей жизни гангренозных бабушек и бомжей, – вытаскивает за ссохшийся хвостик кусок заплесневевшей колбасы. – Готов покляться, перед сменой его тут не было. Ты вчера что вообще жрал, Данковский!? Питался святым духом? Фантазиями о Нобелевке? Универсалиями еды? Даниил хмыкает – надо же, не зря, пытаясь заглушить пыхтение тренировавшегося соседа, включал первый попавшийся подкаст с теорией номинализма на максимум, – опускает фантик в пакет и комкает уже его целиком, едва нащупывая сквозь ворох пластика единственный уцелевший батончик. С кокосом. Он терпеть не может кокос. Артемий, впрочем, тоже. – Ясно, универсалиями святого духа, – вздыхает тот, подведя итог, еще раз оглядывает холодильное разоренное царство и, захлопнув дверь, косится на пришпиленный на жвачку список. – Хлеб, «докторская», лазанья, шоколад, греч… Тьфу, даже надеяться уже не буду, плакала наша каша по утрам. Еще что-нибудь? – Сливки. Кончились, – напоминает, нахмурившись, Даниил, но его как нарочно игнорируют – Артемий срывает список вместе с жвачкой, сует в задний карман джинс и заканчивает, наконец, сеанс психотерапевтического стриптиза, нырнув в горловину футболки. – Если хочешь травиться кофеином, делай это без удовольствия, – бурчит он, запутавшись на миг в рукавах. Момент слишком удобный – Даниил наугад прицеливается, швыряет мятую упаковку, но масса у снаряда прискорбно маленькая, а Артемий светит прессом прискорбно далеко, и у ног его рассыпается цветной ворох фантиков. Он вздыхает насмешливо, Даниил – устало, и, пробарахтавшись в ворохе подушек, записных книжек и уронив на пол зарядку от телефона, свешивает ноги с дивана. – Свинья ты, Бурах, – почти восхищенно цедит он. – Сам схожу. – Сиди уже, самоизолированный, – фыркает, как-то особо смягчившись виду встрепанной макушки, Артемий, сгребает широкой ладонью фантики, не глядя почти, ссыпает в мусорку, поверх комканных записей Данковского, исчерканных злым, неровным почерком – словно бумага может быть виновата. Даниил хрустит шеей, выскребывает меж подушек дивана выпавший фантик и вместо того, чтобы кинуть вслед упаковке, только шуршит им, разглаживая на коленке и всовывая меж заломленных книжных страниц вместо закладки. – Да какой там самоизолированный, если уж такой заботливый – давай доставку оформлять. У тебя вчера смена была и завтра будет, заразы и так полный дом. – Ага, – кивает Артемий, крестит насмешливо на груди руки. – Целых… Сколько признанные бакалавры нынче весят? Пуда четыре заразы, еще и языкастой! – Четыре и три десятых, – едва задумавшись, поправляет уже без округлений Даниил, злится вдруг неясно на что – нашелся, блин, переводчик с пудов на кило, с человеческого на бураховский! – и захлопывает резко книгу. – Я серьезно, между прочим. Выцыганил у Тельмана ссылку на сервера, прогнал через SEIR пару допущений; если в Столице хотя бы два десятка зараженных, закрывать город надо сегодня. Не просто школьников взашей и нас на «сухую» лабораторку пересаживать, а весь город. Артемий кривится почти снисходительно, обойдя кухонный стол, садится на край дивана словно родитель – на постель подростка, пересмотревшего голливудских катастроф. – Дань, да успокойся ты. Официальная статистика – двенадцать человек, все на карантине. Поверь, это тебе с дивана все такое страшное кажется, а когда очередную бабульку прешь на носилках с пятого этажа, вколов магнезию – как-то не до паники. – Это не паника, – режет зубами, словно обкусывает фразу-нить, Даниил. Вздыхает еще тяжелее, опершись локтями на колени, зарывается пальцами в нечесаные патлы, медлит, подбирая слова, а когда начинает говорить – выцеживает их как из протекающего крана, по капле, глухо и монотонно. – Неспокойно мне. Позвони отцу, пусть там поосторожнее будет. У него возраст… Самое то. – Да что ему будет, в степи-то, – хмыкает Артемий… и как-то замолкает, не договорив и даже, наверное, не додумав, когда Даниил поднимает на него колючий цепкий взгляд. – Позвони, говорю. В их двушке со сквозняками, живущими под потолками в трех метрах над головой, и скрипучими, давно не знавшими мастики полами никогда нет тишины. То лампочка накалится и будет трещать, то кран протечет, найдя в залатанной трижды резиновой прокладке четвертую дырку, то соседи на лестничной клетке устроят шекспировскую драму с перекурами вместо антрактов. А сейчас тишина – липкая, как размазанная по диванной обивке шоколадная крошка, – клеится к вискам и давит на затылки. Артемий собирает крошку пальцем, едва не сплевывает – какое коварство, с кокосовой стружкой! – и, пожав неловко плечами, мол, как скажете, товарищ бакалавр, что я вам тут, буду Шекспира ставить, что ли, уходит в коридор, звякает вешалками, пока роется в карманах в поисках мобильного. – Алло? – слышен басок Артемия и его довольный, почти урчащий смешок. – Да я это, пап, я. Как мы? Нормально, Даня тут за твое здоровье печется, по его суровому повелению и звоню. Ага, да, и я то же говорю, тебе уже ничего не страшно, но это ж Данька. Да, передам. Да, понял, понял, обязательно летом, нет, никаких невест, бать. Как вы там вообще? Он улыбается. Должно выглядеть сурово на щетинистой бандитского вида роже, но когда Артемий, прижав ухом к плечу телефон, разводит руками и смотрит на Даниила, тот не может не улыбаться в ответ: бычара под два метра ростом, а обаяния отсыпало природой в совсем уж китовьих несопоставимых размерах. С такой рожей Шекспира, верно, не играть, ну да и черт с ним. – Ага, – кивает еще раз Артемий и отключается, небрежно опускает мобильник в карман, взамен вытаскивая бумажку со списком, гладит почти нежно тачпад ноутбука, смахивает в сторону все вкладки с расчетами, таблицами и сводками. – Тебе привет. Старик тронут заботой, но больше собственной печени его интересует, когда ты уже сядешь наконец за кандидатскую. – Да рожу я ее… потом, – фыркает, заваливаясь на диван обратно, Даниил. И щурясь довольно – тревога отступает, отходит от грудины приливной волной, – смотрит, как копается Артемий в виртуальной продуктовой корзине, запихивая пачку гречки по баснословной цене и украдкой добавляя, пока думает, что Даниил не видит, упаковку сливок.