Привилегия упасть

       Тропа, по которой они пошли, была едва заметной — скорее звериной, чем человеческой. Хвойный лес сгущался с каждым шагом, поглощая последние лучи заката. Воздух пах влажной землей, хвоей и чем-то еще — металлическим, тревожным. Макс шла следом, цепляясь взглядом за его спину. Ее пальцы сами собой нашли в кармане правую перчатку.       — Мы ищем то, что ты спрятал? Или то, что спрятали от тебя? — ее голос прозвучал громче, чем она ожидала, разрывая плотную лесную тишину.       Нейтан на секунду остановился, плечи напряглись. Он не обернулся, но его ответ повис в воздухе, тяжелый и многозначительный: — Мы ищем сгоревший склад из твоих воспоминаний, всего-то.       Макс застыла на месте. Она никогда никому не рассказывала про тот сон. И уж точно не про амбар на старых фотографиях, которые она нашла в школьном архиве на прошлой неделе и никому не показывала. Ее дыхание сперло. Он не просто читал ее мысли — он видел сквозь время. Или заглянул в ее дневник, пока она не видела.       — Как... — начала она, но он резко обернулся. Его глаза в полумраке казались абсолютно черными.       — Не задавай вопросов, Колфилд. Просто иди и смотри под ноги. Здесь есть вещи и похуже того, обо что ты можешь запнуться.       Он повернулся и снова зашагал, а Макс, сглотнув ком в горле, последовала за ним. Теперь она замечала детали — свежие следы на земле, обрывки желтой полицейской ленты на кустах, битое стекло, поблескивающее в последних лучах света. Они шли к чему-то, что он знал, а она — лишь подсознательно чувствовала. И этот ключ в ее кармане вдруг стал весить как гиря.

***

      Криво связанный шарф с пропущенными петлями уже не греет перемерзший прескоттовский нос, пока он глупо отводит глаза и раздражается. Причина его раздражения сидит в багажнике пикапа и крутит в ручонках алюминиевый, сотню раз прошедший переработку, зеленый значок, ознаменовавший три чистые недели. Каждое утро он проверял, на месте ли он, будто этот кусок металла был якорем, удерживающим его от падения в привычную бездну.       — Ты вообще понимаешь, что это за штуковина? — его голос прозвучал хрипло, будто он снова начал курить, хотя это была просто усталость.       Макс подняла на него глаза, но промолчала. Она видела, как его пальцы непроизвольно сжались, будто ловя несуществующую сигарету. Несколько слезных клятв, полуночных разговоров с самим собой напротив унесенного ненароком с собой фото и обслюнявленная ради прикола самокрутка. Вот чего стоила ночь в ломке ради нее. Не говоря уже о заблеванных альбомах в ногах и перевернутой комнате. Умалчивая о двадцатиминутном сне с открытыми глазами, о маниакально перебранных таблетках по цвету, об истертых о кафель конечностях под холодным душем.       — Я б не выдержала, — наконец сказала она, переворачивая значок. На обратной стороне была гравировка — дата и инициалы «N.P.».       — Потому что ты не я, — он резко повернулся к ней, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, почти паническое. — Если бы не этот дурацкий кусок металла, я бы уже... — он не договорил, с силой хлопнув ладонью по борту.        Макс сидит в багажнике пикапа и рассматривает металлическую бляшку, ради которой на четвереньках ползала вместе с Прескоттом по общежитию, выводя его время от времени из себя своей навязчивой героичностью. Черт бы побрал ее рвотный рефлекс, неумение перережидать голод и брезгливость при виде пепла, уже втертого в ковер. Но больше всего — свою неспособность просто уйти, когда он снова начинал этот цирк.        Она трет глаза, скрывая усталость, пока он стыдливо уходит от темы, осознавая, через что провел ее ради своей нахальной трезвой физиономии. Нейтан мало смыслит в том, как быть благодарным, но тащит с собой ее камеру, меняет парфюм на чуть менее удушливый и зачем-то давит через себя несмелую улыбку. Сколько бы он не копировал нормальное человеческое поведение, он все еще походил на забитого нарика с манией величия. Тем не менее, Макс все еще сидит с ним, не боясь уколоть туда, куда остальным проход и вовсе закрыт. Неспроста он делится с ней расписанием походов к психиатру и скидывает ей сообщением допустимые дозировки. Знает же, что выпытает.       — Ладно, — внезапно говорит он, протягивая руку за значком. — Дай обратно.       — А если не отдам? — она сжимает его в кулаке, чувствуя, как металл впивается в ладонь.       — Тогда, наверное... — он замолкает, и его взгляд становится отстраненным, будто он смотрит куда-то сквозь нее, — ...придется остаться трезвым еще на день.

***

      В кой-то веки Прескотта накрывает паника, когда он выглядывает в окно своей комнаты, с которого Макс предусмотрительно сняла жалюзи, и видит эту лохушку с побитыми ногами, всю в пыли и немного в слезах. Она плетется и волочит за собой расцарапанную в районе голени ногу, отряхивая подол дебильной юбки в мелкий цветочек. А мама-то постаралась, приодела эту чудачку во что-то около женственное. Однако, в итоге, и дня не проходит, как Колфилд снова встревает в какую-то передрягу со своим синдромом спасателя и получает по заслугам. Нечего лезть туда, где твоей помощи и подавно не нужно.        И Нейтан как последний мудак отворачивается, опирается на стол и ждет, пока приползет. Слышит шарканье вдоль коридора, а после уже и по лестнице. И мысленно злится на то, что Макс проще ползти на второй этаж вдоль шатких перил, чем падать в ноги и проситься к нему. Помимо своей жертвенности она придумала себе еще и самостоятельность, не сочетающуюся с ее атласной юбкой, опущенной чуть ниже колен.        Снова скрипящая лестница под окнами, снова распахнутое окно, только уже неудобная поза из-за одной занятой пакетом руки. Раз Макс может выдумать себе самоотверженность, то и Нейтан не прочь попробовать себя в новой роли. Пока с нее стекает концентрат уличной грязи вперемешку с кровью, разбавленной водой, Прескотт чертыхается и вчитывается в противопоказания к десятке мазей и, на всякий случай, к пластырям.       — Блять, сиди смирно, — его голос звучит резко, но пальцы, наносящие антисептик, удивительно осторожны. — В следующий раз, когда полезешь в драку, хотя бы надень штаны. Или позови меня. Чтоб я мог посмотреть на эту клоунаду.       Макс шипит от жжения, но не отдергивает ногу. Ее пальцы впиваются в край стула, а взгляд упрямо устремлен в стену. Она не скажет ему, что ее снес с ног укуренный Джастин.       — Не смотри так, будто это я с тобой сделал, — бормочет он, наклеивая пластырь с таким сосредоточенным видом, будто проводит хирургическую операцию.       Он откидывается назад, оценивая свою работу, и его взгляд на секунду задерживается на ее лице — на следах высохших слез, на упрямо сжатых губах. И внезапно его собственная злость куда-то уходит, оставляя после себя лишь усталое недоумение. Зачем она это делает? Зачем он это делает?       — Ладно, — он отводит глаза и сует ей в руки тюбик с мазью. — Три раза в день. И если появится гной — сразу звони, я с удовольствием тебе не отвечу.       Макс кивает, все так же глядя в стену. Но ее пальцы разжимаются, и она бережно сжимает тюбик. А Нейтан тем временем уже достает телефон, чтобы отменить очередную попойку Циклона. Потому что сегодня ему придется следить за тем, чтобы эта идиотка не умерла от заражения крови. И почему-то это кажется ему гораздо важнее любых прескоттовских дел.

***

       Раньше она подливала в его пойло подходящего цвета чай, пока он плевался матерными оскорблениями в ее сторону. Теперь же он намеренно прижимает к ее ссадинам вату, смоченную в спирте, и заставляет ее дуть самостоятельно, скрепя зубами слушая ее сдавленное шипение и тяжелые вдохи. Заглядывая в ее разгоревшееся от кипяточного душа лицо, Нейтан сознательно держит примочку дольше, чем Колфилд может втихую вынести, и ждет, пока она перестанет быть сильной для него. Фатальная ошибка для того, кто ничего не смыслит во взаимоотношениях и порядочности женщин. Она будет терпеть до победного, пока не добьется усталого вздоха и убранной от раны руки с пропитанной ватой. Ее упрямство — единственный щит, который она может ему противопоставить, и она пользуется им с отчаянной решимостью.        Под вечереющее небо Прескотт уляжется на неудобный диван и будет распинаться во всех своих почестях, как на приеме, не ожидая ничего кроме осуждения. Его исповедь льется бессвязно — обрывки фраз о детстве, о страхах, о том, как ненавидит запах больниц и цвет стен в кабинете отца. Он говорит, не глядя на нее, будто обращаясь к призраку в углу комнаты. Под зашедшее давно за горизонт солнце, Колфилд будет сидеть напротив и слушать до того, как уснет, оперевшись локтем на подголовник. Ее сон будет прерывистым, тревожным, полным образов, которые она не осмелится потом вспоминать.        На этот раз Прескотт никуда не уйдет. По крайней мере, один. Потому он тащит ее на руках в осточертевшую сто одиннадцатую. Потом укладывает на перебуровленную постель, чтобы лечь рядом и на утро сказать, что Колфилд сама пришла и увалилась рядом. Но в полумраке комнаты его рука, холодная и жилистая, сама находит ее лоб, и он застывает, ощущая жар, пробивающийся сквозь кожу. И это не входит в его планы — эта непредвиденная слабость, эта хрупкость, которая вдруг становится его ответственностью.        Ближе к полудню Уоррен ждет ее на парковке, теребя во вспотевших кистях уже помятые билеты на очередной приторно романтичный фильм, не подозревая, что Макс нежится с внезапно появившимся ознобом под скомканным пуховым одеялом. Он строит планы, которые она уже не услышит. Ближе к двум часам дня он нервозно набирает знакомый номер, но слышит в ответ только отборные Прескоттовские ругания о неуместном раннем подъеме и гудки от сброшенного в конечном итоге звонка. Уоррен остается стоять с телефоном в руке, а ветер уносит его разочарование куда-то в сторону маяка.        Колфилд в полусне прижимается к холодному шрамированному боку и сгребает под щеку края обеих подушек, не ощущая аккуратно перебирающих ее волосы пальцев. В паре сантиметров от ее разгорячившегося лба возникает вторая рука, еще на расстоянии ощущающая, что утопающим на пару дней придется побыть отнюдь не Прескотту. Он лежит неподвижно, глядя в потолок, и слушает ее прерывистое дыхание, понимая, что стал заложником ситуации, которую сам же и создал. И что теперь ему придется иметь дело не только с ее упрямством, но и с ее болезнью, и с этой странной, невыносимой близостью, которая пугает его больше, чем любые кризисы.        Проведенный в чужой кровати выходной приводит Колфилд в чувство только после жаропонижающих и разросшегося вокруг ран раздражения на коже. Попытка подняться и решимость прожить свалившиеся на щуплые плечи болячки, возданные, по всей видимости, по заслугам, заканчиваются одинаково. И одинаково плохо. Ее тело отказывается слушаться, мир плывет перед глазами, а единственной опорой оказывается тот, кто всегда был ее главной угрозой. И когда она снова падает на подушку, ее последней мыслью перед тем, как погрузиться в тяжелый, лекарственный сон, становится осознание, что границы между ними стерлись окончательно. И теперь им предстоит либо спасти друг друга, либо окончательно уничтожить.