Сотня бесконечностей
12 апреля 2020 г., 18:21
Рэйчел Эмбер — дракон, сотканный из бриллиантов и лжи, что блестит ярче любой правды. Рэйчел Эмбер живет взмахом синего крылышка цветастой бабочки, что вырвалась из банки с формалином. Рэйчел Эмбер ничерта не львица, какой мнила себя всю жизнь, — она загнанная лань.
Рэйчел. Мать ее. Эмбер.
После десятка таких вот олицетворений он готов пробить башкой стену, в которую бьется уже около полутора часов. Нейтан завидовал всем, кто торчал в ее окружении хотя бы десять минут, ибо выбери она человека — не отпустит до тех пор, пока не покажет все потаенные щели Аркадии, все ее гнилые швы. Ему хотелось непринужденно поговорить с ней, завести разговор о чем-то абсурдном — о том, почему море соленое, или о том, как пахнет страх на закате, — и слушать ответы в ее исполнении, томном и насмешливом. Прескотт-младший знает, что у него сдвиги, однако приглашает ее на пляж, прихватив MDMA в кармане, будто это пропуск в ее мир. Прескотт-младший сидит допоздна на холодном песке и к трем ночи понимает, что ждать ее четвертый час бесполезно. Прескотт-младший добирается до общежития и ловит ее на пороге комнаты Джастина, которого она подтягивала по алгебре, о чем он, безусловно, не знал. Ни звука — только он, Джастин и та самая девчонка, что не явилась на пляж. Молча проходит мимо и, на удивление, не подает виду, что расстроен, — даже не хлопает по-актерски дверью. Где-то в своей комнате радуется один мистер Китон. Совсем один. Событие неприятное, однако хуже — только плачущая на его постели Вик, что снова получила «A» без плюса. Ее слезы разъедают шелк наволочки, а он стоит на пороге, чувствуя, как ярость пульсирует в висках. — Ключ у тебя есть, помню. Так тебе просто необходимо было сменить локацию, чтобы высморкаться в чью-то простынь? — Он переодевается, скидывая куртку, и садится за обработку свежих фотографий, бросая еще один короткий, многозначительный взгляд на ее работу по социологии, получившую оценку «отлично». Его пальцы пролистывают снимки — вот Рэйчел смеется, вот Рэйчел с Хлоей, вот Рэйчел смотрит куда-то мимо камеры, будто видит что-то за границами кадра. — Да, — хлюпает носом Виктория и заворачивается в одеяло, пахнущее его одеколоном и чужими духами. Кадр с лучшим освещением, ракурсом и превосходной композицией — по иронии судьбы самый смазанный. Но пара фильтров и работа с контрастом уже дают крохотный результат. Он правит фото до четырех утра, пока Виктория спит в его кровати, а диван заставлен барахлом, которое он притащил из дома после последнего визита к отцу. Быстро же он собрал свои вещички и свалил, когда Кристин начала сбегать из дома, имея за плечами громкую фамилию. Чем дольше Крис нет дома, тем сильнее на него наседает эта «идеальная» пара — Шон и Кэролин. Если мать уделяет сыну положенные сорок пять минут в день, как того требует «справочник лучшей матери», то Шон все чаще прибегает к телесным наказаниям — к тем, что оставляют синяки под одеждой, трещины на ребрах, тупую боль, что не уходит даже под таблетками. Он знает, куда бить, чтобы потом заставить сына прикрыть следы их «дискуссии» с односторонним применением силы. И Рэйчел знает, куда бить, чтобы Нейтан смог скрыть это от окружающих. Она научила его заглушать боль гневом, прятать синяки под черной одеждой, а страх — под маской высокомерия. И теперь, глядя на ее смазанное изображение на экране, он чувствует, как та самая, выученная от нее ярость поднимается по горлу, соленая и густая, как кровь. Он стирает кадр. Стирает ее улыбку, ее взгляд, ее предательство. Но память — не цифровой файл. Ее не удалить одним щелчком.***
Их отношения начались в день, когда Рэйчел перепутала комнаты Прескотта и Грэхэма — роковая опечатка, которую она потом будет выдавать за знак судьбы. Она хотела занести флешку с конспектами по радиоактивности, однако снова попала не туда, да еще и не в то время. Если бы Нейтан не знал, что не всем глубочайше на него похуй, не стал бы оставлять незапертой дверь, в которую мог ввалиться какой-нибудь мудак. Как это сделала Рэйчел, застыв на пороге с флешкой в руке и наблюдая, как безмятежно — почти свято — выглядит Прескотт-младший с догорающим косячком у губ, развалясь на кровати в луже солнечного света. Если бы Эмбер уже выучила номер комнаты Уоррена, не прислонилась бы к дверному проему со своим фирменным полунасмешливым вздохом. Не проскользнула бы внутрь, не прикрыла бы дверь пяткой. И Нейтан, что и против-то не был после того стечения обстоятельств — возможно, остался бы шанс на существование его оставшейся уцелевшей психики. Возможно. Но настойчивость Рэйчел была тем инструментом, которым она вырезала себя и других из привычной реальности. Та же настойчивость заставила ее раздеться перед Прескоттом-младшим — словно дилер, заключающий сделку. Дурь, доставленная Фрэнком после обеда, лежала на кровати меж ними, а ее одежда — на полу. Так и начались их нездоровые отношения, что в итоге снесли голову им обоим. Она учила его не бояться боли, а презирать ее. Учила превращать ярость в оружие, а страх — в топливо. И в те редкие моменты, когда он видел ее без масок — уставшую, с темными кругами под глазами, с дрожью в пальцах, — он понимал, что они из одного теста. Испорченного, горького, но одного. А потом она исчезла. И его психика, и без того висящая на волоске, не выдержала этого второго — окончательного — предательства. Ибо как еще можно было расценить ее исчезновение? Только как побег. Побег от него. От их общей тьмы, которую она сама же и разожгла.***
Рэйчел Эмбер не из тех девушек, которых нужно добиваться. Ее не ждут, обивая пороги — она сама является, как буря, сама выбирает жертв. До знакомства с Бауэрсом она уже была в жизни Нейтана — живая, ядовитая, ослепительная. Никто бы не подумал, что через полгода он закопает ее за чертой города. Червям не нужны приказы — ни в первый, ни во второй раз. Их молчаливая работа стала его глотком воздуха, единственным актом контроля в хаосе, который она оставила после себя. Но до того дня она еще дышала — и ей всегда было мало. Она мечтала сбежать — наплевав на учебу, карьеру, семью. Уничтожала все на своем пути, все версии реальности, которые обходила стороной. Вместо того чтобы плюнуть ему в лицо, она водила его за нос, подзывая одним пальцем — тем самым, с которого когда-то в панике сгрызла лак. Она неизменно встречала его под тем самым деревом в парке за Аркадией — и каждый раз ликовала внутри, видя, как он ждет ее. Преданно. Самоотверженно. Сидя на скамье в лютый мороз, отогревая руки паром изо рта. Рэйчел никогда не простит себе одну ошибку — грязное пятно на своей биографии, которое когда-нибудь смоет, сбежав подальше вслед за надуманной свободой. Она не отмоется от стыда, пережитого в полицейском участке, когда папаша забирал ее укуренную и помечающую каждый куст по дороге домой. Поэтому ее и бесила привязанность проснувшегося в Нейтане романтика, который посреди зимы притащил букет пионов. — Заждался? — Ее не интересует, как промерзла его грудная клетка после встречи с отцом на кухне. Как нелепо он выглядит с этим «веником» посреди голого парка. Как загораются его глаза, когда он видит ее — укутанную в легкое пальто, с натянутой до ушей улыбкой. От этого ей хочется вскипеть внутри — ведь она разбрасывается таким сокровищем направо и налево. Но она садится рядом — фактически принимая его приглашение, — и терпит нечеловеческое посягательство на свою святыню во время объятий. Ее пальцы впиваются в его спину — не для нежности, а чтобы оставить следы. Как всегда.***
«Две правды и одна ложь» — игра, что сблизила их и стала подкормкой для е маленького песика, бросившего все ради общения с ней. Самообладание бессмысленно, а смена роли, скорее всего, по счету тысячная. Только вот Рэйчел не знала даже крупицы правды о том, как ее обошли в ее же игре: Две правды — Нейтан и Марк. Одна ложь — Рэйчел. Мир устроен так, что люди требуют правды, а ложь стараются искоренять. Вот только иногда ложь оказывается куда привлекательнее. Прескотт-младший не был помешан на Крохотной Мисс Превосходство — нет, он был гоним своими побуждениями, что требовали воплощения. Стандарты морали, социальные и нравственные регуляторы — все это летело к черту. Есть цель — есть мишень — есть средства. А Рэйчел давно перестала быть человеком в его глазах. Она стала идеей, навязчивой идеей, которую нужно уничтожить. Никогда прежде Марк не видел его таким взбалмошным — носящимся по проявочной с одной единственной мыслью — Рэйчел Эмбер, улизнувшая из их каменно-стабильно-никаких отношений, ставших для нее цепями. Никогда прежде Марк не был так горд Нейтаном, спланировавшим ее съемку настолько гладко, что рассчитал угол наклона шприца и вывел собственный идеальный шрифт для подписи пробирок. Искусство мести. Никогда прежде Рэйчел не паниковала так сильно, как тогда, когда очнулась в бункере. Шатаясь на отекших ногах, она поднималась, шла к двери и тыкала в кнопки, где цифры были стерты до неузнаваемости. Судьба, обычно благосклонная к ней, на этот раз отвернулась. Дверь не поддавалась, только царапала ее пальцы, ломая ногти до мяса. Она уже отчаялась, когда услышала шаги. Закрыв глаза от ужаса, она сжалась у двери, как загнанный зверь. Вошедший был спокоен. Слишком спокоен. — Марк, какого хуя? — ее голос сорвался, сносит крышу, как псевдоаналитические советы для коррекции связей с Прескоттом. — Я верила тебе, ты верил мне, что с тобой, Марк? Театр одного актера. Не больше. Она прикидывается дурочкой уже в тысячный раз, чтобы избежать кары за все свои выходки, что приготовила так трепетно эта ничтожная вселенная. По-детски лепечет ему признания в любви и клянется, что никогда не поедет в отделение, чтобы накатать на него. Но в голове у нее голос хохочет злостно, ждет не дождется, как Рэйчел потащится к отцу и заплачет на весь его кабинет, как ее насильно держали, накачивали так, что она молча и обессилено только ноги и могла раздвинуть. В его глазах — та самая, выстраданная годами ясность. Он не жертва. Он палач. И Рэйчел, наконец, это понимает. Ее игра окончена. В бункере, пахнущем химикатами и страхом, рушится последняя стена ее иллюзий. И остается только тишина, прерываемая ощущением иглы в области шеи от того, кто ни разу не обыгрывал ее в ее же играх.***
Тишина после ее последнего выдоха была гуще, чем запах химикатов в Проявочной. Гуще, чем дым от его сигарет, которым он пытался заглушить запах ее духов — тех самых, с нотками грейпфрута и лжи. Он просто наблюдал, как ее тело содрогается в конвульсиях на белоснежном полу в бункере. Как синеют ее идеально выхоленные пальцы, вцепившиеся в шею. Как зрачки расширяются до бездны, в которой тонет все — и ее надменность, и его одержимость. Он не хоронил ее сразу. Сначала просто сидел на корточках, вглядываясь в ее застывшее лицо. Казалось, сейчас она усмехнется и скажет: Ну что, Прескотт, доволен спектаклем? Но ее молчание стало абсолютным. Лишь где-то капала вода, отсчитывая секунды его нового одиночества. В следующие дни Нейтан запирался в Проявочной, но вместо фотографий проявлял в химикатах ее образ. Каждый снимок, который он когда-то сделал ей, теперь жег пальцы. Он видел ее в пятнах проявителя — то смеющейся на пляже, то смотрящей на него с вызовом в «Двух китах». Ее тень преследовала его даже под диазепамом. Он начал находить ее вещи там, где их не должно было быть: закатившуюся под кровать серебряную сережку, смятую пачку ее сигарет в кармане куртки. Как будто сама смерть играла с ним в ее любимую игру — «две правды и одна ложь». Правда: он убил ее. Правда: он не хотел этого. Ложь: ему стало легче. Иногда по ночам ему казалось, что он слышит ее смех за дверью — тот самый, раскатистый и немного фальшивый. Он вскакивал с кровати, прижимался ухом к дереву, но слышал только тиканье часов и отдаленный гул машин за окном. Его руки начинали дрожать, и он снова тянулся за таблетками, чтобы заглушить эту пустоту, что разъедала его изнутри, как кислота — пленку неудачного кадра. Он стал видеть ее в других — в случайных девушках с золотистыми волосами, в отблесках заката на воде, даже в Макс, когда та небрежно откидывала челку. Но это была уже не Рэйчел, а ее призрак, что он сам и породил. И этот призрак был куда реальнее, чем она когда-либо была живой.
