Те самые стихи твоей души.

Простись со мною, мать моя, Я умираю, гибну я! Больную скорбь в груди храня, Ты не оплакивай меня.

— Миш, ты сможешь сегодня приехать? — Блин, Руслан, скорее нет, чем да, вероятность того, что успею на последний поезд очень мала, — послышался в трубке голос Кшиштовского, парень постарался сделать его как можно тоскливее и трагичнее, но получилось совсем не очень. — Ничего, всё хорошо, — на выдохе протараторил Руслан и сразу сбросил. Конечно, Миша подумает, что ничего совсем не хорошо и будет писать ему в почти заблокированном Телеграмме длинные сообщения с совсем не искренними, но всёё-таки извинениями, на которые им обоим, очевидно, уже давно плевать. Руслану было плохо, парню было по-настоящему ужасно. Ему были необходимы встречи и прикосновения для дальнейшего спокойного существования, хоть Вихлянцев и достаточно часто их получал, но со временем и этого становилось слишком мало. Всегда хотелось чего-то большего, чего-то уже более личного и сокровенного, как будто парень был до ужаса избалованным ребёнком, которому всегда чего-то не хватает для счастья, хотя вроде всё уже давно есть, да и просить больше, казалось, нечего. Крашенный до последнего отрицал, что может быть болен, болен очень серьёзно и почти не излечимо, верить в это не хотелось совсем, ведь ханахаки — вымышленная болезнь, которую придумали маленькие и глупые подростки, которым явно не хватало внимания. Но, как оказалось, это не так, оказалось, эта болезнь, о которой совсем не принято говорить и вообще как-либо вспоминать, ведь от неё, возможно, так и никогда не придумают лекарства. Люди умирают, а всем, кажется, в очередной раз плевать, ведь это дети придумали, просто маленькие и глупые дети.

Не мог я жить среди людей, Холодный яд в душе моей. И то, чем жил и что любил, Я сам безумно отравил.

В больницу Вихлянцева привёл практически за ручку Даня, последнего достаточно сильно беспокоило состояние друга, ведь Руслан мог десять раз за вечер убежать в туалет, который находился не так далеко от их столика в кафе. Что-то в голове рыжего так настойчиво не давало ему такого желанного и необходимого покоя, как будто пытаясь подсказать, что ответ находится прямо на поверхности, стоит только открыть глаза. — Дань, Даня, ну зачем? Со мной всё хорошо, правда, — ныл Вихлянцев по пути в больницу. — Если я сказал надо, значит надо, — последовал короткий ответ от его «мучителя». — Ой, смотрите, какой важный нашёлся тут. Врачи заподозрили что-то неладное, когда брали кровь у больного, ведь сложно было не заметить небольшие чёрные семена, которые плавали в крови пациента. Диагноз, произнесённый доктором, стал полнейшей неожиданностью для Дани и грустным фактом для Руслана, который заметно погрустнел, несмотря на то, что уже давно всё знал. Вихлянцев сразу рассказал другу всё, что так боялся произнести всё это время, ведь кто вообще может ему поверить? — У меня есть 2 вопроса. Почему до твоего мозга, уже взрослого и успешного человека, не дошло сказать мне раньше? И какие цветы достались тебе? — поинтересовался Данила, пытаясь скрыть дрожь в голосе, ведь совсем не хотелось терять друга. — Потому что ты не спрашивал, и поводов не было. И мне достались цветы сирени. — Любимый запах Миши …

Своею гордою душой Прошел я счастье стороной. Я видел пролитую кровь И проклял веру и любовь.

Вся квартира Руслана уже насквозь пропахла цветущей сиренью, такой ненавистной и уже совсем не красивой. Какая-то слишком весенняя, лёгкая и романтичная обстановка сразу появилась в доме, сразу после первого цветка. Первое время Усачев проветривал квартиру, чтобы этот приторно сладкий аромат скорее улетучился и хотя бы на недолгий промежуток времени оставил его в покое, но сейчас в этом уже не было смысла, ведь все вещи буквально насквозь пропахли. Сирень пахнет весной, взрослым капризом, нежностью и любовью, но для нашего героя смерть ассоциировалась только с этим приторным запахом. А ещё с розовым цветом и маленькими лепестками, которые занимали каждый угол каждой комнаты, который уже было бессмысленно вычищать. Как-то Руслан даже сделал подушку из этих лепестков, а Миша, в очередной раз посетив его квартиру в целях написания нового сценария, всё удивлялся её удобству и мягкости. Ирония и только. Одно рабочее место не было завалено цветами и не было заляпано кровью, там даже как-то меньше чувствовался аромат, всё-таки работать лучше в чистоте, не так ли? Бородатый совсем не понимал, почему в последние несколько месяцев Руслан предпочитал обсуждать все рабочие вопросы в какой-нибудь малолюдной и малоизвестной кофейне где-то совсем на окраине Петербурга. И Усачев стал даже напиток другой выбирать, уже совсем не сладкий и приторный, а совсем наоборот — крепкий, чёрный кофе. Мише, человеку, любившему пропустить стакан другой чего-нибудь покрепче во время этого мозгового штурма, приходилось незаметно ото всех подливать в свой стакан кое–чего покрепче.

Я выпил кубок свой до дна, Душа отравою полна. И вот я гасну в тишине, Но пред кончиной легче мне.

Руслан не мог больше терпеть, он не мог больше так жить. Просыпаться по утрам вновь стало каким-то тяжким испытанием, как будто ему вновь было десять, и нужно было прокладывать себе путь в школу через огромные сугробы в сильнейший мороз. Вся жизнь парня буквально превратилась в бесконечный поток маленьких светло-фиолетовых лепестков и бесконечно приторного запаха. Вихлянцев знал и чётко понимал, что когда-нибудь ему это точно надоест, что когда-нибудь он захочет это всё прекратить, но не причинять Мише никакой боли и никаких обязательств, поэтому он никогда ничего не скажет. Руслан достал бутылку вина, которую заготовил специально на этот день, как и штопор, который лежал рядом. Он никогда не пил и горла, ведь хоть какая-то культура должна оставаться в жителе Питера, но хоть сейчас хотелось забыть всю культуру и глупую наигранную идеальность, к чёрту.

Я стер с чела печать земли, Я выше трепетных в пыли. И пусть живут рабы страстей — Противна страсть душе моей.

Вихлянцев уже почти выпил всё содержимое бутылки, когда оказался на крыше. К чёрту всю эту театральность и наигранность хоть сейчас, он не видел смысла долго стоять на крыше и ждать, пока там соберётся толпа зевак, итак завтра все новостные ленты будут пылать новостям о смерти известного и популярного блоггера, а фанатки будут плакать в подушку или писать грустные фанфики, жалея Мишу или Даню, а может и кого-то другого. Руслан встал на самый край крыши и, отбросив бутылку куда-то в сторону (не на землю, ведь сегодня здесь должен умереть только он), сделал шаг.

Безумный мир, кошмарный сон, А жизнь есть песня похорон. И вот я кончил жизнь мою, Последний гимн себе пою.

Миша почти дошёл до подъезда с огромным букетом сирени, он хотел сделать сюрприз и наконец всё рассказать и во всём признаться, что, возможно, он любит одного человека, и уже было плевать на последствия, когда в нескольких метрах от него упало нелёгкое тело. Кшиштовский сразу подбежал к нему, ведь рубашка была уж слишком похожа на Русланову из последнего видео. Ведь бородатый смотрел каждое, отмечал, наверное, всё, чего точно не видели даже самые ярые фанаты. У него даже были самые любимые, сохранённые в отдельную папку и часто пересматриваемые видео. Кшиштовский точно ждал их сильнее и больше всех и всей душой ненавидел сапсан, который чересчур долго преодолевал расстояние между фактической и культурной столицами. К сожалению, бородатый не ошибся, перевернув тело он узнал своего друга, у которого ещё были открыты глаза, который ещё дышал, совсем не глубоко и не сильно, но дышал, сердце ещё билось, кровь текла к органам, а мозг всё ещё мог думать о чём-то пусть и совсем не связном. Руслан увидел Мишу, по щекам которого начали медленно стекать слёзы, которые потом оставались в густой бороде, в первый и последний раз крашенный заметил это. Бородатый оказался последним человеком, которого Руслан когда-либо увидел. У всех людей есть последние произнесённые ими слова, последние мысли, последний вдох и наконец последний удар сердца перед падением в пропасть или уходом в мир иной (кому как больше приходится по душе). Предсмертные фразы известных людей часто запоминают и записывают. Конечно, сложно и практически невозможно проверить насколько это правда, ведь у трупа уже не спросить. Например, всеми любимый — как и самим Русланом — и великий русский писатель 19 века, Лев Николаевич Толстой сказал: «Люблю истину». Слов много, и все они чертовски разные, как и обстоятельства при которых они были произнены, начиная от самых скучных и обычных, заканчивая чем-то мистическим и нереальным, а повествование одно, поэтому не стоит углубляться в многочасовые подробности. Преодолевая сильную боль, Вихлянцев сказал свои последние в этой жизни слова, возможно, они были лишними, но не было сил об этом думать. Возможно, их когда-нибудь куда-то тоже запишут, и кто-то будет их помнить, если, конечно, услышавший их сможет и захочет рассказать об этом. — Миш, а я ведь любил тебя.

А ты с тревогою больной Не плачь напрасно надо мной.