А всё же я люблю...

Собрав все самое необходимое, молодая женщина одела дочь в мальчишечий костюм, купленный заранее на всякий случай. — Мама, а почему я не могу поехать в платье? — спросила Одетт, разглядывая себя в зеркало, пока Миледи убирала ее вьющиеся волосы под шляпу. — Тебе будет неудобно, родная, мы поедем верхом. Но ты не волнуйся, я возьму с собой твое любимое платье, — ответила Анна, пересчитывая деньги. Наконец все было готово. Усадив дочь в седло перед собой, Миледи пустила коня рысью прямиком в порт. *** — Какого черта?! — гневно воскликнула Анна, глядя в упор на капитана судна, которое должно было отправиться в Испанию. — Но что я могу, сударыня? Я же сказал, приближается шторм, отправка задержится на несколько дней, — твердо произнес мужчина, давая понять, что разговор окончен. Миледи хотела еще что-то воскликнуть, но удержалась и, яростно сверкнув глазами, удалилась. — Ну и мегера… Наорала так на тебя, Франсуа, — услышала молодая женщина у себя за спиной, но проигнорировала неприятные слова. Взяв дочь за руку, она повела ее в гостиницу, к их общему счастью расположенную в порту. День клонился к вечеру. Лучи закатного солнца плавно скользили по водной глади, упорно вырываясь из свинцовых туч-оков и окрашивая море в цвет старого вина. Но вскоре застилающие небо тучи справились с лучиками-мятежниками. Бархатным покрывалом землю укрыла ночь. Миледи уложила Одетт спать. — Спокойной ночи, милая, — ласково произнесла молодая женщина, поплотнее укутывая дочь в одеяло, чтоб та не замерзла, и поцеловала ее в лоб. — Сладких снов, мамочка, — сонно отозвалась девочка. Ее веки потяжелели, мысли начали мешаться — не прошло и нескольких минут, как утомленная непривычным для нее путешествия верхом малышка оказалась в теплых и уютных объятиях Морфея. Анна закрыла дверь на ключ и сама легла спать. Тишину холодной ночи нарушало лишь тихое дыхание маленькой девочки, к которому прислушивалась Миледи. Она ужасно боялась за дочь. Ввязав ее в столь опасное путешествие в другую страну, можно сказать в неизвестность, двигаясь в темноте и понятия не имя, куда приведет их эта дорога, Анна искренне надеялась, что это не обернется несчастьем хотя бы для ее ребенка с пока еще безмятежной и ничем не омраченной жизнью. Что ждало их там, в Испании? Удастся ли им добиться чего-то или придется драить полы в какой-нибудь таверне за жилье и пропитание? С такими тревожными мыслями Анна уснула. На рассвете она проснулась от какого-то чувства, напугавшего ее. Распахнув глаза и резко сев на постели, она осмотрелась вокруг. Сердце бешено стучало в висках, дыхание было учащенным и прерывистым. Не обнаружив никакой явной опасности, Анна подошла к дочери. Девочка мирно спала, обнимая край одеяла. На лице молодой женщины невольно появилась улыбка. Весь испуг как рукой сняло — безмятежный вид Одетт успокоил ее. «Что же это было?» — пронеслось в ее голове. Но Миледи не стала уделять этому внимания, решив, что это последствие последних отнюдь не легких дней. Поцеловав дочь в носик, Анна поднялась и подошла к окну. Все произошло, как и предсказывал хозяин шхуны — за окном бушевал шторм. У самого берега огромные волны, бурля и пенясь, раскачивали суда, как щепки. Издавая схожие с рычанием шакала звуки, грязная и мутная вода с множеством мусора, принесенного с глубин, набрасывалась на берег, жадно утаскивая в свою пучину все, что встречалось ей на пути. Казалось, что она пытается затащить к себе сам берег. А на горизонте темно-лазурное море бушевало с неким величием, прекрасное и, в то же время, пугающее своей мощью. На мгновенье Миледи почудилось, что в массивных волнах мчатся необузданные скакуны с белоснежной гривой-пеной, сверкающей в лучах восходящего солнца, как начищенное серебро. Никакой шторм не мог заставить их расстаться с величием — горделивые кони продолжали сверкать в чистой темно-лазурной воде. «Так и люди… — подумала Миледи, — человека с глубокой и чистой душой никакие невзгоды не изменят, он останется тем, кем и был. Золото и в грязи блестит… А человека пустого, с прогнившей душой трудности изобличат моментально. При малейшем ненастье прекрасная оболочка лопнет, являя ту грязь, что умело скрывалась под ней. Мне всегда казалось, что граф де Ла Фер оказался именно таким, ведь стоило ему увидеть эту треклятую лилию, как он тут же позабыл все свои признания и клятвы в вечной любви… Но тогда почему он отпустил меня? Из-за чувства жалости? Или же не такая уж и прогнившая у него душа?..».