Следующий этап

      Выйти на лед все равно, что вернуться домой. Банальней лжи и не придумать. Пусть Виктор уже полгода ни дня не катался на соревнованиях, но он все же выходил на лед: чтобы не отставать от Юри как тренеру, или для поддержек как партнеру, или чтобы решить проблемы с дорожками шагов как хореографу.              Разве что, он никогда не катался с Юри как товарищ по катку. Они смеялись над прыжками для парного проката, но совсем не ожидали, что добиться синхронности будет так сложно. Даже либелы поначалу вызывали проблемы.              Какое облегчение, что Юри задержался, чтобы поговорить с Такеши. Что делать рядом с Юри, Виктор не уверен, ведь сам так привык кататься один. Переключится ли он по привычке в режим тренера? Начнет ли поправлять Юри шаги, критиковать, оценивать и придумывать новые способы подступиться к хрупкому эго Юри, чтобы добиться желаемого?              Или же он обратится в себя, сосредоточившись исключительно на том, что нужно сделать самому, и в итоге полностью забудет о Юри, бросит его барахтаться на льду самостоятельно?              Виктор должен найти золотую середину. Он не совсем уверен, как это сделать, и спросить совета не у кого. Ведь никто раньше не брал на себя роли тренера и спортсмена одновременно. Он либо пытается войти в историю, либо совершает огромнейшую ошибку в жизни.              Лед под коньками гладкий как стекло. Виктор выполняет скобку, тройку, лениво вращается. Дальше черед фигур — лишь восьмерка — ничего сверхсложного. Как в старые-добрые подростковые годы. Все хорошо. После утренней пробежки мышцы расслаблены. Может, Виктор немного устал от дополнительной нагрузки и чувствует себя на льду чуть тяжелее, чем хотелось бы, но в остальном он готов.              Все хорошо. Хватит задумываться.              Он готов. В мыслях витает музыка, пусть пока едва неразличимая. Несомненно, его короткая программа. Или произвольная, он еще не решил. Совсем скоро ему придется поставить обе, чтобы выучить их к Европейским, в конце января.              — Ю-у-ри! — зовет он. Нехорошо прыгать, пока Юри не выйдет на лед. Виктор чувствует, как кровь пульсирует от возбуждения. Так давно он не испытывал восторга от выполненного прыжка, не чувствовал потока воздуха, выбивающегося из легких при приземлении. Он не может дождаться, когда снова все это почувствует.              Сделав восьмерку, Виктор скользит на чистый участок льда и начинает с начала. Он предпочел бы почувствовать ветер в волосах, но не хочет рисковать и прыгать до появления Юри. Вместо этого он расчерчивает ранее нетронутый лед линиями и изгибами, образовывающими замысловатую большую снежинку.              — О, — произносит появившийся рядом Юри. — Я и не знал, что ты умеешь делать фигуры.              — Я тоже удивился, когда увидел, что ты их делаешь, — говорит Виктор, забавляясь. — Их исключили еще до твоего рождения.              — И до того, как ты начал кататься на коньках, — парирует Юри. Он наклоняется, чтобы поближе рассмотреть замысловатый узор, начертанный Виктором на льду. — Минако-сенсей заставила меня выучить фигуры в последний год моей жизни новисом. Она сказала, что они помогут мне с дорожками шагов.              — Неудивительно, что у тебя настолько продвинутые дорожки шагов, — говорит Виктор, соскальзывая с завитушек. Рисунку не дожить и до конца тренировки, ведь они не смогут избегать участка льда, но Виктор не собирается разрушать узор намеренно. — Я тут размышлял.              — Да ну? — Юри выглядит удивленным.              Виктор игнорирует эту беззаботную подначку.              — Мне нужны новые программы для возвращения.              Юри с облегчением вздыхает.              — О, слава богу. Я боялся, что ты захочешь катать «Эрос», и костюм у нас будет один на двоих.              Виктор хохочет.              — Нет. «Эрос» всегда был для тебя, даже если я этого не понимал. Вот «Агапе» более заманчивая программа, хотя бы из-за выражения лица Юрио.              Юри вздрагивает.              — Не надо, пожалуйста, он же тебя убьет.              «Виктор Никифоров мертв».              Виктор надеется, что его улыбка не выглядит такой вымученной, как ощущается.              — Есть так много тем, которые я мог бы раскрыть до конца сезона. Феникс восстает из пепла, возрождение воображения, инь прагмы к твоему ян — эросу…              — Ну да, — поддакивает Юри — олицетворение скептицизма.              — Юри, ты не воспринимаешь это всерьез, — строго говорит Виктор.              — Так и есть! Просто... мы так и будем стоять здесь и говорить о твой программе следующий час?              Вот тебе и товарищи по катку, обсуждающие такие вещи, как цивилизованные люди.              — Пять кругов, вперед, — отмахиваясь от Юри, командует Виктор своим тренерским тоном. Юри выглядит почти успокоенным и начинает наворачивать круги по периметру катка. Виктор катается по кругу поменьше и говорит громче, чтобы Юри мог его услышать. — Мне нужно что-то новое, что удивит всех. У тебя есть какие-нибудь идеи?              — Все будут ждать, что ты будешь говорить о любви, — говорит Юри. — Так что, возможно, прагма — неплохая идея.              — Именно поэтому нужно что-то другое, — Виктор постукивает пальцем по губам. Он скользит по льду, приближаясь к Юри. — Это тонкий баланс: то, что я хотел бы катать, против того, что все ожидают от меня, и что я должен катать, чтобы всех заинтересовать и удивить.              Голос Юри легко разносится по льду — сейчас он отрабатывает свои повороты, переворачиваясь вперед-назад. Виктора подмывает присоединиться к нему.              — А ты не думаешь, что их заинтересует твоя сторона истории? Все уже слышали мою.              — Верно, — соглашается Виктор. — И нет. Такое поведение предсказуемо.              Юри смеется.              — Только не для меня.              — Лишь потому, что тебе не хватало некоторых воспоминаний, — уточняет Виктор.              — Не напоминай, — стонет Юри. — Если бы я помнил Сочи, то на людях больше не появился бы.              — Мне нужна музыка или хотя бы представление о ней, чтобы начать заниматься хореографией. Хочу послушать твой айпод.              — Я удивлен, что ты до сих пор не одолжил его, — отвечает Юри, что для Виктора равносильно «да». Он подъезжает к тому месту, где Юри бросил свои вещи. — Эй! Ты не имеешь права судить обо мне по моему личному плейлисту!              — Четверной флип, Юри! — откликается Виктор, пока настраивает музыку.              — Отлично, подай пример! — отвечает Юри, явно перепуганный достаточно, чтобы дерзить.              Виктор раньше уже влезал в айпод Юри и точно знает, что ему нужен плейлист под названием «программы». Плейлист короток, и большая часть музыки устарела. Юри, определенно, совсем его не обновлял, возможно, с отъезда из Детройта. Вполне логично, что Юри не старался с поиском, учитывая то, что Селестино рассказал Виктору о том, что Юри лишь раз попытался предложить музыку.              Особенно если учесть, что несколько дней назад он все еще собирался завершить карьеру. Виктор не собирается об этом думать. Ему от этого дурно.              Громкость динамиков на катке по-прежнему настроена на слишком высокие уровни для показательных прокатов. Виктор регулирует громкость, пока мягкая фортепианная музыка не становится фоновой. Музыка похожа на произвольную программу Юри, но для Виктора она не несет такого же смысла. Приятная, но он не может себе представить, что будет кататься под нее хотя бы полсезона.              Он поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть неудачное приземление Юри, и как он скользит по льду на заднице.              — Еще раз! — громко выкрикивает Виктор. Юри скрипит зубами и поднимается на ноги.              Юри не приземляет прыжок и со следующей попытки, с третьей попытки — недокрут, с четвертой — перекрут, а затем умудряется приземлиться на пятый раз, хотя его рука опасно близка к касанию льда. Виктор, переключающий песни, вероятно, не очень помогает концентрации Юри.              — Уже лучше, — говорит Виктор. Теперь у него чешутся ноги — наблюдение за прыжками Юри на тренировке, всегда приносило странное чувство в груди. Сердце бешено колотится, как будто если Виктор сделает шаг вперед, то сможет повторить тот же самый прыжок безупречно, просто силой мысли.              Сейчас он хочет выяснить насколько правдиво это чувство.              — Один из пяти, — хмурится Юри. — А удавшийся даже не был достаточно хорош.              — Ты не коснулся льда, так что лучше, чем во время Эроса на прошлой неделе, — говорит Виктор. Он замечает, как Юри вздрагивает; Юри, несомненно, будет снова и снова прокручивать тот момент, но отвлечь его — это задача Виктора. — Посмотри, как я держу свой торс перед прыжком. Мне кажется, ты слишком сильно наклоняешься вправо, и это влияет на ось тела.              — Хорошо, — говорит Юри. Отвлечение работает. Виктор уверен, что Юри больше не думает о своем выступлении в ФГП, а сам он может вырваться из нерационального круга сомнений с новой целью — посадить перед Юри четверной флип.              «Хорошо. Может быть, это поможет нам обоим», — думает Виктор.              — Не своди с меня глаз! — говорит Виктор. Его коньки летят по льду, а мышцы входят в привычный ритм.              Приступим.              Именно мышечная память несет Виктора по льду. Он знает этот прыжок — когда-то он был единственным человеком в мире, который мог выполнить его на соревнованиях.              Уже нет. Второй такой человек стоит в стороне и наблюдает.              Сердце Виктора бьется чуть быстрее. Флип все еще его фирменный прыжок. Он все еще принадлежит ему. Это просто. Это очень просто. Для этого он был рожден, и последние шесть месяцев не имеют значения, потому что теперь он вернулся, зубец лезвия конька ударяется об лед, и Виктор отрывается ото льда…              Он не крутится.              Он почти не прыгает.              Он приземляется на лед. Все, что он может видеть, — это широко раскрытые глаза Юри и позади Такеши с открытым ртом.              «Я... сделал бабочку*».              «Ничего».              Виктор глубоко вдыхает, поворачивается лицом вперед и катится по другой стороне льда, снова набирая скорость.              Такое случается. Это тренировка. Кстати, когда он в последний раз прыгал? На тренировке для парных показательных, да, но они были парными. Начать легко, начать с малого, решили они. Они смеялись, даже когда не могли привыкнуть двигаться вместе, и в конце концов отказались от попыток добиться одновременности прыжков.              Двойки, в ноябре. Должно быть, в какой-то момент он сделал тройки — Виктор в этом уверен.              Он не может вспомнить, когда в последний раз пытался выполнить четверной любого типа.              Ничего. Он поработает над этим.              Двойной тулуп: приземлился чисто, вытянув руки. Какая-то часть Виктора вздыхает с облегчением, а потом он раздражается. Конечно, он может посадить двойку. Он Виктор Никифоров.              Затем тройной тулуп. В ту же минуту, как он взмыл в воздух, он понял, что вошел чисто. Все до единого вращения сделаны, но приземление шаткое, и Виктор чувствует, как молочная кислота начинает гореть в икрах.              «Все из-за этой пробежки», — думает он.              Нужно взять перерыв, попить воды. Но лед чист, и взгляд Юри по-прежнему прикован к нему. Если Виктор остановится хотя бы на секунду, то может не набрать необходимую скорость.              Все происходит так быстро, что Виктор даже не замечает, как делает тройной флип, пока не начинает кружиться в воздухе.              Он падает, руками ударяясь об лед. Он скользит немного, останавливаясь прямо перед бортиком, и налипший резанный лед покрывает пальцы, жалит ладони.              «Перчатки».              На катке стоит тишина, если не считать фортепиано на фоне.              — Мне нужны перчатки, — говорит Виктор, потому что ничто другое не воспринимаемо умом.              — У меня есть запасные, — быстро говорит Юри. Виктор встает на ноги.              — Нет, они будут слишком маленькими. — Как он может быть таким спокойным?              — Найду подходящие, — говорит Юко. Виктор и не заметил ее появления, но теперь он слышит, как, выбегая, она хлопает двойными дверьми на выходе в вестибюль. Он рад, что она снова ушла, потому что мысль о том, что она сочувствующе смотрит на него широко распахнутыми глазами, — он не сможет этого вынести.              Виктор стряхивает лед с рук, вытирает их почти насухо о штаны. Юри протягивает запасные перчатки.              — Новехонькие, — говорит Юри, неуверенно поддразнивая. Он улыбается, как будто ничего не случилось. — Должны подойти.              Виктор не хочет смотреть на него. Он сосредотачивается на черных перчатках, которые не так легко скользят по чуть влажной коже.              Юри прочищает горло.              — Витя… — начинает он.              Витя. Это имя Юри использует только тогда, когда они вдвоем, когда они просто Витя и Юри, и больше ничего не имеет значения.              «Нет. Сейчас я не Витя. Я Виктор Никифоров. На соревнованиях я выполнил больше четверных, чем любой другой фигурист. Мне не нужны утешения, мне нужна практика».              — Поработай над комбинацией тройной лутц, тройной тулуп, — быстро говорит Виктор. Он все еще не может смотреть на Юри, но чувствует на себе его взгляд.              Он не хочет, чтобы кто-нибудь это видел.              Даже Юри.              — Обрати внимание на свою свободную ногу и на скорость при первом входе, — продолжает Виктор. — Юко здесь — пусть она или Такеши снимут на видео, а потом посмотри его после двух-трех прыжков. Внеси необходимые правки и повтори прыжки. Считай — сегодня не больше тридцати прыжков.              Юри напрягается.              — Хай.              Возвращение к японскому языку... бьет под дых. Они всегда разговаривали только по-английски. Когда Юри отворачивается, наконец отводя взгляд от Виктора... это не приносит такого большого облегчения, как он надеялся.              Следующие полчаса они проводят на противоположных сторонах катка, отрабатывая прыжки в одиночку. Но Виктор не может надолго отрывать взгляд от Юри: каждый раз, когда он слышит, как коньки Юри отталкиваются ото льда, его взгляд мечется к Юри. Это отвлекает и сбивает, и Виктору почти хочется кричать от разочарования, потому что наблюдение за Юри всегда было в верхней части списка причин, почему он любит свою работу тренера.              Но теперь он лишен такой возможности.              «Ты даже не понимаешь, как будет трудно», — кричал Яков на банкете. — «Ты думаешь, что все будет легко, потому что было легко раньше».              Виктор никогда не думал об этом, но он чувствует, как усталость приливает к лицу вместе с потом. Пряди волос прилипли к коже, и футболка уже влажно липнет.              Он думал, что Яков говорил о трудности тренировок, о давлении конкуренции. О нагрузке на неизбежно стареющее тело. Физическая сторона катания, по крайней мере, знакома, даже если детали размылись.              Виктор не понимал, что Яков говорил о том, как он будет разрываться надвое, желая быть с Юри по ту сторону льда, и желая быть здесь, создавая свое собственное прекрасное произведение.              Юри не смотрит на него, но Юко время от времени оглядывается.              «Почему именно сейчас? Что за необходимость возвращаться на лед сейчас?» — вопил Яков. — «Почему ты всегда и во всем выбираешь самый трудный путь?»              Вся боль в каждой косточке напоминает Виктору о причине.              «Мне двадцать семь. Я так долго занимался фигурным катанием, что не помню, как научился. Я самый старший все еще конкурирующий фигурист во взрослом разряде.              Юри был готов отказаться от своей карьеры, лишь бы я вернулся на лед. Я не могу подвести его и сдаться.              И не могу ждать лишние шесть месяцев: мое сегодняшнее катание только доказывает это. Я не знаю, как долго мое тело будет в состоянии конкурировать на этом уровне, прежде чем совсем подведет. С каждой минутой, когда я не катаюсь, мне все труднее вернуться. Если я хочу соревноваться с Юри — если я хочу стоять на пьедестале с ним — нет вопроса сейчас или позже. Это должно произойти сейчас.              Я научился на собственном горьком опыте — нет никакой уверенности в завтрашнем дне».              — Пятнадцать минут! — кричит Такеши.              «Наконец, наконец», — думает Виктор.              И все, время их тренировки окончено. Такеши нужно подготовить каток к групповым занятиям Юко. Высыпят полдюжины крошек, только-только научившихся кататься на коньках, на шатающихся ножках. Виктор наблюдал за ними раз или два; даже выходил на лед, чтобы поднять со льда нескольких плачущих малышей и подержать их за руки, чтобы они скользили вокруг, пока Такеши был занят разминкой мышц Юри.              Не сегодня. Больше никогда — ну, точно не скоро.              А вот для еще одного прыжка время есть.              Виктор выбрасывает из головы все мысли и набирает скорость. Он слышит шуршание лезвий, чувствует порыв ветра на коже, леденящий сквозь пропитанную потом футболку. С его волос, наверное, капает. Ему понадобится душ или ванна. Неудивительно, что Юри сначала молчит около десяти минут в онсэне. От одной мысли об успокаивающей горячей воде Виктору хочется вздохнуть…              Нет. Нужно, чтобы разум был блаженно пуст.              Виктор дышит, чувствует порыв ветра, лед под ногами.              «Мое место здесь».              Он прыгает.              Тройной лутц.              Он приземляет его. Но касается льда рукой, скользит пальцами по поверхности. Выпрямившись, он слишком хорошо осознает, как горит каждый мускул.              Но он приземлил прыжок.              Стало не шибко легче, но что-то в Викторе все еще ликует, даже если остальная его часть хочет лечь на лед и умереть на месте.              Он будет держаться за этот восторг. У него нет выбора.              Юри пьет воду, когда Виктор скользит к бортику. Юко протягивает ему вторую бутылку, Виктор залпом опустошает ее на четверть.              — Ты очень хорошо справился, — говорит она немного робко. Виктор резко кивает. Он не согласен и знает, что остальные более чем понимают это. Нет причин это озвучивать.              Юри, кажется, не решается сойти со льда первым.              — Кажется, я понял, о чем ты говорил, — говорит Юри так же осторожно, как и Юко. Все, кто осторожничает с Виктором, почти так же его раздражают, как и то, что он не посадил ни одного четверного. — О моем торсе? Видео у меня на телефоне, если хочешь…              — Да, — отвечает Виктор, радуясь, что может сосредоточиться на чем-то. Они одновременно направляются к выходу и неизбежно сталкиваются друг с другом. Чтобы не упасть, Виктор хватает Юри за руку.              То ли Юри иначе истолковал касание, то ли просто ждал удобного случая, но он притягивает Виктора к себе.              Это такое облегчение. Виктор падает в объятия. Юри теплый, потный и чудесный, и на мгновение Виктор жалеет, что оттолкнул его раньше.              Виктор немного отстраняется, просто чтобы посмотреть на Юри. На лице Юри появляется легкая улыбка. «Тоже облегчение», — думает Виктор, и от этого чувствует себя еще более виноватым. Челка Юри поднята так, что прическа напоминает стиль для выступлений. Только пот удерживает ее от попадания в глаза. Виктор видит, как пальцы Юри пробегают по темным прядям. Виктор протягивает свободную руку, чтобы снова зачесать волосы назад, почти забыв о перчатках, и фыркает от досады, когда приходится стаскивать их зубами.              У Юри перехватывает дыхание. Его глаза сияют, и Виктор внезапно осознает, что они так близко друг к другу, что Юри наклоняется к нему.              «О. Это интересно. Не ожидал, что Юри так это понравится…»              Волосы Юри шелковистые, влажные от пота. Виктор чувствует жар, исходящий от его головы. Он обхватывает ладонью затылок Юри и закрывает глаза, вдыхая запах их пота.              С другой стороны катка раздается грохот — Такеши открывает ворота для Замбони.              — Хм... нам надо сойти со льда, — говорит Юри, немного ошеломленный.              — Да, — отвечает Виктор. Он пропускает Юри выйти первым. — Я хочу посмотреть то видео.              Виктор изучает видео, пока Юри снимает коньки. Есть некоторое улучшение — незначительное, но достаточное, чтобы уже изменить ситуацию. Разгоревшегося в груди тепла Виктору достаточно, чтобы забыть об усталости в мышцах.              — Последние прыжки лучше, — говорит он.              — Постарайся не казаться таким удивленным, — смеется Юри, наклоняясь, чтобы расшнуровать ботинки.              — Посмотри сюда, — говорит Виктор и наклоняется, чтобы показать Юри экран. — Видишь, где ты держишь руку? Выглядит небрежно, локоть должен быть выше. Держи его правильно, тогда тебе будет легче выполнять вращения, что также обеспечит большую высоту.              Юри не отвечает, и Виктор снова берет телефон, чтобы пересмотреть видео. Прыжок прекрасен... но мог бы быть и лучше, если бы только Виктору удалось распознать неточность....              — Я могу записать тебя, — говорит Юри.              Большой палец Виктора ударяет по экрану, останавливая видео.              Это вполне разумное предложение. Вероятно, это именно то, что нужно Виктору, хоть какой-то способ увидеть проблемы, потому что он, очевидно, не может исправить ошибки сам. Ему нужен взгляд со стороны.              — Я имею в виду, что иногда нужно, чтобы кто-то записывал тебя, — быстро говорит Юри. — И я понимаю, что ты не хочешь, чтобы Юко или Такеши смотрели на тебя…              — Я не против, пусть смотрят, — сухо говорит Виктор. Он кладет телефон на скамейку между ними и наклоняется, чтобы расшнуровать коньки. Он не возражает против них. Вот тройняшки — это совсем другая история: как бы он ни был благодарен им за их первоначальную неосмотрительность, он не доверяет им ни капли, особенно на тренировке, особенно когда у них есть возможность снимать видео.              Последнее, что ему нужно, — это всплывшее в интернете видео Виктора Никифорова, падающего на тройном тулупе.              — Хорошо, — говорит Юри, явно не веря ему. — Просто... я не возражаю. Я хотел бы помочь.              Предложение помощи скрипит на зубах. Виктор не совсем понимает почему.              — Ты должен работать над собственными программами, — говорит Виктор. — Если хочешь завоевать золото на Мирах, тебе придется многое преодолеть.              Юри втягивает в себя воздух. Все его тело замирает в тот же миг, когда Виктор моргает и плавно возвращается к избавлению от коньков. Виктор чувствует, как Юри весь подбирается, будто заметно съеживается.              — Да, хорошо.              Виктор дергает шнурки и шипит от боли. Одернув руку, он видит покрасневшую кожу на указательном пальце, где грубая ткань обожгла порез от падения на лед.              — О, — произносит Юри.              Виктор сжимает руку и прижимает ее к груди. Он дышит, склонив голову над пульсирующим пальцем.              Кто-то дотрагивается до его руки.              — Дай-ка я посмотрю, — тихо говорит Юри. Виктор медленно выпрямляется и протягивает руку.              У Юри нежные пальцы.              — Не так уж и плохо. У меня бывало и похуже. В первый раз, когда я попробовал четверной, я так сильно порезал руку, что мне пришлось кататься с той толстой марлевой повязкой несколько дней.              — Да?              — Как же она мешала на вращениях.              Юри легонько целует палец Виктора перед тем, как его отпустить. Его улыбка нежная, добрая, любящая. Виктор удивляется, почему он так решительно не позволил себе этого раньше.              Виктор наклоняется, пока их лбы не соприкасаются. Он закрывает глаза.              — Он сказал, что это невозможно.              — Кто?              — Яков. Невозможно вернуться. Как будто я попал в аварию, и все мои мышцы истощились.              — Все не так уж и плохо, — говорит Юри. — Ты катался практически каждый день. Просто не делал несколько более сложных прыжков, вот и все.              — Я не занимался четверными с августа.              — О.              Юри замолкает. Виктор чувствует, как мечутся его мысли.              Замбони проезжает мимо них по льду, глухой рев на мгновение затмевает музыку, разносящуюся по катку.              Юри все еще думает. Виктор терпеть не может, когда не может предугадать его мысли.              — Юри…              — Тебе нужен Яков.              Виктор отстраняется и не обращает внимания на мгновение пробежавшую по лицу Юри боль.              — Что? Нет.              — Не мне же тебя тренировать. Ты даже смотреть на себя не позволяешь.              — Мне сейчас не нужен тренер, — говорит Виктор. — Мне просто нужно снова набраться сил.              — А что потом? Когда ты окрепнешь и начнешь прыгать? Моих знаний недостаточно, чтобы тренировать тебя! Тебе нужен Яков.              — Что ж, в Хасэцу он не поедет, — раздраженно огрызается Виктор. Он наклоняется и снимает коньки, слишком сердитый, чтобы сделать это, не вывихнув при этом лодыжки. — Ему надо думать о Георгии, Миле и Юрио.              — Значит, ты едешь в Санкт-Петербург, — спокойно и рассудительно заключает Юри, уперев руки в бока. Как будто это самое логичное решение, и Виктор идиот раз его не видит. Как будто ему без разницы насколько далеко от него будет Виктор.              Замбони снова проезжает мимо. Виктор хочет бросить в него коньки.              Все повторяется.              «Давай закончим все после Финала».              «Я ухожу из спорта. Спасибо тебе за все».              С таким же успехом сердце Виктора могло остановиться в груди. В гостиничном номере в Барселоне он был зол.              Теперь он не зол. Нет. Ему больно. Все болит: от кожи до костей, до крови, бегущей по венам.              — Я твой тренер, Юри, — холодно говорит Виктор. — Я не оставлю тебя прямо перед Национальными. Если ты думаешь, что я поставлю свою карьеру выше твоей…              «Как пытался сделать ты. Я не позволил тебе этого тогда, не позволю и сейчас».              Руки Юри оказываются на сжатых кулаках Виктора еще до того, как он сам осознал, что сжал их. Костяшки пальцев Юри побелели, но он не дрожит. Не колеблется.              Что бы он ни собирался сказать, Виктор с абсолютной уверенностью знает, что Юри подразумевает каждое слово.              — Ты не можешь тренироваться в Хасэцу. Я не могу тренироваться без тебя. Виктор, мы больше не можем оставаться здесь.              Виктор поворачивается и смотрит на Юри. Лицо у него решительное и уверенное.              — Витя, — говорит Юри.              Виктор знает, что будет дальше. Он слышит это в голосе Юри. Он поднимает взгляд, чтобы увидеть собственными глазами, как он это произносит, потому что это единственный способ поверить в реальность слов Юри.              Лицо Юри — решительное, непоколебимое, полное поддержки.              Идеальное.              — Я поеду с тобой.       _________________       Бабочка* — определение для невыполненного, «сорванного» прыжка, когда фигурист во время вращения в прыжке «выбрасывает» ногу.