Никто не учил меня петь

Их было много — приглашенных на пиршество умельцев. Заигравшись в саду, Вэй Усянь пропустил начало празднества и опоздал, хотя и надеялся, что не слишком сильно. Когда он явился, зал уже был наполнен гулом голосов, музыкой, стуком посуды и палочек. Кое-как из толпы людей Вэй Усянь выхватил лицо Лань Сичэня, неторопливо ходившего среди столов кланов и беседовавшего с гостями. Увидел нескольких знакомых князей, у которых некогда играл или же от которых сбегал, ведь не все жаловали менестреля с репутацией столь же черной, что и его обычные одеяния. Группа из четырех музыкантов исполняла известную в этих краях мелодию, названия которой Вэй Усянь не знал, но которую саму признал без труда, так что невольно принялся притаптывать в такт. Были и одиночные менестрели — подобные ему, были и другие труппы, не слишком довольные тем вниманием, которое оказывалось выступавшим теперь музыкантам. Танцоры и кудесники показывали невинные фокусы заклинателям, улыбавшимся снисходительно, но тепло, как взрослые, что до сих пор радуются детским забавам. Вэй Усянь высматривал в толпе лицо младшего княжича, виновника торжества, но вечно терялся из-за множества народа и наконец оставил эту затею. Он как раз нашел выделенное ему место и приготовился пригубить кувшин с незнакомым пока напитком, когда Лань Сичэнь назвал его по имени и призвал в центр залы — исполнить несравненную игру на флейте, которую все так ждали. Его имя было знакомо многим, но не у всех вызывало ассоциации с добрыми вещами. Вэй Усянь надеялся, что таковых все же меньшинство, но робел, выходя в центр. Он никогда ни на кого не смотрел в зале, когда выступал перед большим скоплением народа, потому что из-за этого его внимание становилось рассеянным, в то время как игра на флейте требовала сосредоточенности. Полной отдачи. И все же, проходя меж рядов столов, он не смог побороть соблазн и не посмотреть вперед — туда, где восседал князь и почетные гости. Не искать глазами того, ради кого он явился сюда. Возможно, рискуя многим. Порой, выходя на публику, Вэй Усянь рисковал всем на свете. Лань Сичэнь вышел рука об руку с ним и ободряюще улыбнулся, прежде чем пройти далее и занять свое место подле отца. Князь и его младший брат, оба — весьма похожие, с суровыми строгими лицами, словно все правила Облачных Глубин были выбиты в их сердцах и держали в рамках. Рядом сидела приглашенная княжна с мягким, но отчего-то печальным взором, одетая в алое и напоминавшая розу среди снегов — белоснежно-голубых залов дворца и одежд клана Лань. По правую руку от нее находился юноша в ханьфу такого же алого цвета, он смотрел лишь вниз, на собственные скромно сложенные ладони, и на девушку — смотрел с нежностью брата и порой ободряюще улыбался ей, стоило перехватить взгляд. Затем менестрель скользнул глазами далее и замер, увидев того, кто сидел рядом с Лань Сичэнем. Незнакомец с источников смотрел на него смятенно, плотно сжав губы. Глаза его едва заметно алели и казались опухшими, а лоб был нахмурен. Лоб без ленты. Менестрель рассеянно потянулся ладонью к волосам и тотчас одернул сам себя. Служанка сказала, что младший княжич плакал. Второй раз в жизни. Скажи мне, красив ли княжич? Красивее всех на белом свете. Менестрель позабыл свои мелодии, будто растерял в тот миг, когда увидел княжича, будто те выпали из его карманов и испарились, будто обратились в птах и выпорхнули, менестрель открыл рот и не сумел сказать ни слова, менестрель потерял дар речи и не мог унять сердце, застучавшее бешено где-то в горле. В воцарившейся вокруг тишине он услышал, как позади раздались смешки — приглашенный музыкант молчал слишком долго, словно забыл, как играть на флейте. Он нервно сжал флейту, не понимая, что делает и что следует делать, и в момент, когда он думал, что либо сбежит прямо сейчас, либо рухнет на подкосившихся ногах, княжич встал с места. — Извините за задержку. Я и позабыл, что обещал менестрелю сам выбрать первую песню, которую он исполнит, — сказал он, и его бархатный мягкий голос заполнил собой все пространство. Вэй Усяню показалось, что этот голос заполняет его сердце. Тот, кто был молчалив на источнике и обнажил против него, безоружного, меч, теперь его спасал. Младший княжич плакал второй раз в жизни. Менестрель заставил княжича плакать и не мог отвести взгляда от его красных, явно слегка припудренных, чтобы не возбуждать любопытство гостей, глаз. — Исполни «На крыльях журавля»… если знаешь ее. Менестрель молча кивнул, не в силах говорить. Поднял флейту к губам. Руки княжича едва заметно дрожали. Если захочешь развлечься ночью, красавчик, можешь украсть меня у этого богача! Красив ли он? Флейта ахала, то замирая, то танцуя в его руках: красив, красив, красив!

***

Кувшин наполнялся сам собой, и лишь в том было спасение. Память менестреля услужливо избавилась от воспоминаний о вине, что было выпито днем, и теперь ему казалось, будто он пьянеет вновь впервые за долгое время. К тому моменту, когда веселье полностью затопило пиршественный зал, во дворце стало нестерпимо душно. Воспользовавшись тем, что его сменила труппа музыкантов, игравших мелодии, под которые можно было танцевать, Вэй Усянь сбежал на балкон. Внизу, насколько хватала взора, раскидывались угодья Облачных Глубин. После толпы гостей, громких речей, витиеватых слов Вэй Усянь почувствовал, что может вздохнуть спокойно, будто до тех пор его стан туго сдавливал корсет. На балконе было тихо и спокойно, и лишь издалека то и дело доносились голоса, звон жуаня, отголосок шэна. Порой чужая мелодия фальшивила, и Вэй Усянь закрывал глаза, будто это помогало не слышать никаких звуков. Отгородиться от происходящего вовсе. Почему же ты оказался княжичем, милый мой, подумал менестрель, скользя взглядом вдоль петлявших внизу источников. Не будь ты княжеским сыном, я бы наведался сейчас в твою спальню и забыл до утра все печали. Рука снова потянулась к ленте. Пальцы огладили ее осторожно, только теперь нащупывая помимо ткани также серебряную вставку в виде облаков. Такая была у Лань Сичэня. — Идиот, — прошипел Вэй Усянь себе под нос и отдернул руку, будто обжегся. Когда позади раздались шаги, ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Тот, кто нарушил его уединение, не сразу понял свою ошибку и поспешил обратно к дверям, но менестрель окликнул его: — Останься, прошу… княжич. Он не верил в то, что тот послушается, но шаги замерли. Менестрель не осмеливался обернуться, раздумывая над тем, что сказать стоявшему за ним. У него всегда были наготове слова, порой даже слишком много. Для княжича — тоже, но ни одно из них менестрель не решился бы произнести вслух. Они обернулись друг к другу одновременно и столкнулись взглядами. — Флейтист, — произнес княжий сын. — Княжич, — откликнулся менестрель. — Не хотел помешать, — сказал Лань Ванцзи медленно, словно отмерял каждое слово на вес, как торговец на рынке отмеряет товар. — Нет, стой, ты не мешаешь! — воскликнул Вэй Усянь и потянулся было к нему рукой в страхе, что он в самом деле вот-вот уйдет, но вовремя одернул себя. — Это… это мне, пожалуй, пора… Княжич ничего не сказал, не остановил его, не пошевелил ни единым мускулом. Он держал правую руку за спиной по принятому в здешних местах обычаю и отвел глаза, озирая открывавшийся с балкона вид. Все это — твое, милый княжич, но волен ли ты лететь, куда вздумается? Кто же сыграет птахе в облачной клетке? — Чуть не забыл, я… — Вэй Усянь не успел дойти до порога, как что-то вдруг изменилось, слова слетели с языка прежде, чем он их обдумал, флейта дрогнула в ладони. — Я так и не сыграл песню, которую приготовил специально для… — запнулся, не зная, как сказать «для тебя», не вкладывая в это никакого смысла и вкладывая все смыслы мира, не в силах произнести «для пира» или «для гостей», ведь это была бы неправда, посмотрел на княжича, который словно не желал взглянуть на него в ответ. Кто же сыграет тебе? Он не пошевелился, и вместо того, чтобы договорить, менестрель поднял флейту. Пальцы скользнули по ней привычным движением. Инструмент говорил за менестреля. Музыка была древнее, музыка была мудрее. Менестрель был юн и пылок. Менестрель много повидал, слыхал много лжи искусной и не слишком, вкусил много чудесного и горького. Менестрель знал немало и мало одновременно, но сейчас он знал лишь одно — его сердце бросается вскачь при виде тонкого княжьего сына. Менестрель закрыл глаза. Он готов был, открыв их, увидеть перед собой пустой балкон. В его волосах ночной ветерок трепал чужую ленту. Вместо этого менестрель увидел, что княжич повернулся к нему и по-совиному слегка склонил голову набок, слушая песню. Музыку в зале он слушал иначе, совсем иначе, и менестрель не знал, хорошо это или плохо. На мгновение ему показалось, что княжич вот-вот откроет рот и прогонит его. После источников это было бы оправданно. Княжич сделал шаг к нему. — Мелодия… незавершенная, — сказал наконец он. Серебряная вышивка на ханьфу небесно-голубого цвета переливалась под полной луной. — Это потому, что ее следует исполнять не в одиночку, — ответил менестрель и, широко улыбнувшись, вышел за порог. Еще два вечера — и он покинет Облачные Глубины и более никогда не увидит тонкого княжича с серьезным взором, уймет свое непослушное сердце, не вспомнит о нем. Лишь лента в волосах успела прошептать: вспомнит, вспомнит, вспомнит!

***

Шептать следовало не то. Спать в покоях было невыносимо. Вэй Усянь беспрестанно ворочался с бока на бок, не в силах совладать ни с телом, ни с мыслями. Телу было то жарко, то холодно, а выпитое за сутки вино давало знать о себе. На смену приятному опьянению пришли тяжесть и спутанность мыслей, роившихся в голове подобно пчелам в улье, сколько бы Вэй Усянь их ни отгонял от себя. Пиршество, по-видимому, было в самом разгаре — даже до его спальни доносились отзвуки праздника, с которого менестрель трусливо сбежал, но, чтобы хоть как-то успокоить совесть, он думал о том, что придет в себя к утру и наверстает все в оставшиеся две ночи. Вэй Усянь перевернулся на спину, на живот, улегся на боку и, не выдержав, встал и вышел на балкон. Приятная ночная свежесть окутала его, прогоняя дурноту, и он с удовольствием и облегчением выдохнул. А затем услышал музыку. Это были не отзвуки с пира, не мелодии уличных музыкантов, музыка была подобна ветру, уносившемуся прочь от суеты, ветру, поднимавшемуся ввысь до облаков, ветру, вдыхавшему новую жизнь. Вэй Усянь поднял голову и заметил, что в покоях над ним кто-то есть. Еще вечером он видел там силуэт, который жаждал считать знакомым, теперь же оттуда доносилась музыка, которая дурманила его и кружила голову хлеще вина. Пока он шел, накидывая поверх нижнего одеяния ханьфу, затягивая пояс, кое-как приглаживая волосы, к двери, у него было достаточно времени подумать. Подумать о том, что взор его слишком остер и наблюдателен и не мог ошибиться с тем, чей профиль видел вечером в окне верхних покоев. Подумать о том, что в Облачных Глубинах слишком много правил, которые княжичи и воспитанники зубрят с малолетства и которые кажутся бессмысленными ему самому. Подумать о том, что молчаливые юноши, растущие в тени этих правил, не обо всем умеют, не обо всем желают говорить, а значит, облекают слова в нечто более понятное и близкое. Вэй Усянь думал об этом потому, что и ему, не имевшему обычая держать язык за зубами, это было знакомо. Если захочешь развлечься ночью, красавчик, можешь украсть меня у этого богача! Он выскочил за дверь — и тотчас пожалел о том, что сделал. Музыка смолкла. Вэй Усянь выпустил из рук спасительную нить, что вела его туда, где он, не сознавая того, хотел сейчас быть. Он замер в нерешительности посреди пустого коридора, сделал на пробу несколько шагов в сторону — ничего не выбрал, сделал шаг в другую — ничего. Он тяжело дышал и не знал, что делать. Затем тот, кого он не мог видеть, коснулся струн снова, и сверху полилась неторопливая, тихая новая музыка. Если захочешь, красавчик… Вэй Усянь бросился по лестнице. У самого входа в желанные покои им овладело сомнение. Не смея прерывать прекрасную песню на самой середине, он опустился прямо на пол рядом с дверью и прикрыл глаза, слушая. Музыка лилась легко и спокойно — без единой неверной ноты, без единого звука, что был бы неуместен. И в труппах, члены которых посвящают себя одной лишь музыке, не выпуская из рук инструмента, что дороже золота, дороже жены, дороже жизни, слышал Вэй Усянь фальшивые ноты, слабые места и ошибки, но младший сын князя, правда о котором была скрыта среди сотен сплетен лучше, чем игла — в стоге сена, играл идеально. В его руках инструмент пел, словно создан был для того, чтобы Лань Ванцзи и лишь он играл на нем. Когда музыка начала стихать, Вэй Усянь вдруг понял, что никогда ранее ее не слышал. В мире было не слишком много песен, которых бы он не знал, и Лань Ванцзи только что исполнил одну из них. Когда музыка начала стихать, Вэй Усянь понял, что в коридоре он более не один. Они все были пьяны и еле держались на ногах. По крайней мере, так показалось Вэй Усяню сначала. Затем он понял, что ошибся. Но к тому моменту было уже поздно. Молодые люди, некто из гостей — Вэй Усянь их не знал, хотя лица и были знакомы ему по пиру. Одеты они были богато, а разноцветные камни разных форм и размеров в таком изобилии украшали их гребни, что Вэй Усянь едва сдержал насмешливую ухмылку — и почему же люди, не обделенные средствами, столь часто обделены вкусом и чувством прекрасного? На языке у него вертелось множество колких фраз, но гости были слишком пьяны, а он находился уже слишком близко к княжеской двери, чтобы позволить себе сорваться и вступить в перепалку. Но это сделали за него. — Это же ты, тот самый флейтист! — окликнул его один из гостей. Его поддерживали под руки двое других, и он слегка пошатывался. Вэй Усянь решил, что он безобиден и вот-вот свалится с ног. Менестрель ответил спокойной улыбкой: — Да, я флейтист с пира. Гость помотал головой: — Н-нет, ты — тот флейтист! Разбойник! Вор! Флейтист с дороги, обдирающий каждого, кто попадается ему на пути, и не знающий слова «честь», — внезапно ухмыльнулся он, и двое его друзей громко расхохотались, перекрывая музыку гуциня. Вэй Усянь почувствовал, что его сердце будто сковывает льдом. Улыбка сделалась напряженной и холодной. — Молодые люди, вы слишком много выпили. — Не указывай нам, оборванец! — вмиг вспыхнул гость. — Надо же, вино так вскружило вам голову, что вы простое изложение факта спутали с указанием, — насмешливо бросил Вэй Усянь. Он поднялся с пола и аккуратно отряхнул ханьфу. В конце концов, оно не принадлежало ему. — Сочувствую. Я мог бы сказать «молодые люди, будьте так любезны, пройдите в свои покои, куда направлялись до сих пор и больше не портьте мне настроение» — тогда я бы вам указывал. Но, видимо, во мне даже после всех выпитых кувшинов все еще больше воспитания, чем в вас всех, вместе взятых. Он улыбнулся широко и дружелюбно. И затем понял, что ошибся. — Чертов голодранец! Бесстыдник! — вскричал гость и, оттолкнув друзей, рванул на Вэй Усяня. На ногах он держался без каких бы то ни было затруднений. И выпившим сильно лишнего его нельзя было назвать. Он ударил менестреля в живот, и тот, не успев увернуться от неожиданности, со слабым стоном рухнул на колени. 
Спутники гостя замешкались ненадолго. Если поначалу у Вэй Усяня, пытавшегося совладать с болью, и был проблеск надежды, что те не одобрят поступок друга и позовут на помощь или хотя бы останутся в стороне, то затем и она потухла. Гость крикнул, чтобы они держали флейтиста, и те послушали беспрекословно. Они подняли Вэй Усяня, как поднимают тряпичную куклу с пола. Совладав с первыми вспышками боли, он дернулся было из их рук, попробовал вывернуться, ударить ногой, но ничего не вышло, и в ответ раздались лишь смешки. Гость взял его за подбородок и заставил вздернуть голову. Вблизи от него пахло не вином, а рисовой водкой. — И кто теперь кому указывает? — процедил гость. Вэй Усянь подумал, что, не будь его черты лица обезображены гневом, его можно было бы назвать красивым. Более он не успел подумать ни о чем, потому что один мужчина вывернул ему плечо, а второй с силой потянул за длинные волосы, удерживая голову поднятой. Предпоследней мыслью менестреля было то, что от резкого движения с волос соскользнула голубая лента. Последней — что, видимо, он временно лишился слуха, потому что более не слышал песни гуциня. В следующий миг все вокруг заполнила одна боль, расцветшая огромным алым цветком, не оставившая более места ничему другому, будто ничего другого никогда и не было. Только боль, боль, боль, сплошная боль, пульсировавшая в каждой части тела, хлынувшая вместе с кровью из носа, вспыхнувшая ослепительными искрами. Разбойник. Вор. Не знающий слова «честь». Его били по лицу, по груди, по животу, и менестрель беспомощно трепетал в чужих руках, не в силах не только сопротивляться, но и вздохнуть. Перед глазами стремительно темнело. Если бы не спутники гостя, державшие его, он бы упал на пол и вряд ли поднялся. Наверное, оно и к лучшему — лежачего можно было бы бить ногами, с неожиданной усмешкой подумал менестрель. Насмехался он сам над собой. Когда все прекратилось, он решил, что потерял сознание — или, возможно, умер, кто знает, что из этого лучше. Потерять сознание — и прийти в себя, испытывая всю ту же боль, что и раньше, а то и сильнее, или же умереть и быть свободным от боли навсегда? Затем он почувствовал одновременно, что падает и обретает свободу — и, едва менестрель пришел к выводу, что все еще в сознании, его подхватили мягкие сильные руки. Он прижался к тому, кто бережно держал его, так безотчетно и доверчиво, как бродячий котенок. Мир пришел в движение, и менестрель лишился чувств.

***

Его посетили два чувства: первое — облегчение. От того, что все закончилось, что голова его покоилась на чем-то мягком, а боль медленно, но верно отступала, будто ничего и не было. Казалось, где-то далеко даже все еще звучал гуцинь. Скорее всего, все-таки просто казалось. Следом пришла горечь, и она была тем невыносимее, что пришла вкупе с «А чего ты ожидал?» Будто бы уединение княжеского дворца, в котором почитали духовное, а не телесное, сдержанность и умеренность, а не изобилие, умиротворяющие пейзажи и источники, невыносимо мягкий взгляд красивого княжича были способны свести на нет все остальное. То, кем он был. То, каким его видели. Они дали менестрелю надежду, что в Облачных Глубинах действительно все не так, как в остальном мире, с которым он был знаком слишком хорошо. Менестрель позволил себе расслабиться и тут же поплатился за это. — Глупый менестрель, — одними губами прошептал он. Разбойник. Голодранец. — Ты пришел в себя, — раздался голос рядом, и менестрель вздрогнул. Он распахнул глаза, не ожидая, что рядом кто-то есть. Проклиная себя за глупость — конечно, кто-то есть, ведь он же помнил те руки, что держали его осторожно и заботливо, отзвуки сердца в груди, к которой он прильнул, прежде чем потерять сознание. Над ним с мокрым платком в ладони склонялся княжич. Брови его были сведены чуть больше обычного, и менестреля пронзило осознанием — так выглядит обеспокоенный Лань Ванцзи. — Что… что со мной? Где я? — пролепетал Вэй Усянь, пытаясь подняться. Лань Ванцзи положил руки ему на плечи, удерживая. Он был все в том же ханьфу, что и на пиру, — и без ленты. Вэй Усянь ощутил укол вины — наверное, лента, нагло позаимствованная им у княжича, еще лежала где-то там, в коридоре, потерянная, затоптанная. — Где я? — повторил Вэй Усянь. Убедившись, что он не попытается больше встать, Лань Ванцзи принялся протирать его лицо и шею. В воздухе пахло кровью. Ее привкус ощутил менестрель во рту — и тотчас скривился. — В чем дело? — спросил Лань Ванцзи отрывисто и взволнованно. Осторожно отнял ладонь с платком от его лица. — Больно? Вэй Усянь покачал головой и показал пальцем на рот: — Почему-то… чувствую очень стойкий вкус крови. — Шла кровь носом, — пояснил княжич. — Нахватался. — Так что со мной произошло? — Я должен спросить, — тихо откликнулся Лань Ванцзи. — Давай так, — улыбнулся Вэй Усянь, пускай улыбка и далась с болью. Он приподнялся на локте так, чтобы смотреть на княжича не снизу вверх, а прямо ему в глаза. — Сначала ты расскажешь, чем все закончилось, а потом я тебе — с чего все началось, идет? Кому же интересно слушать с самого начала? Лань Ванцзи ответил долгим взглядом. — Мне, — не то сказал, не то выдохнул он и с силой уложил менестреля обратно. Тот невольно охнул. В иных условиях он бы еще поспорил с княжичем, но тело вдруг вновь пронзила боль, и его покинули остатки сил. — Хорошо, хорошо, я все расскажу… я прогуливался по коридору по своим делам, когда эти трое проходили мимо. Они вроде как возвращались с пира в покои и, наверное, выпили слишком много, поэтому один из них начал… начал задирать меня. У меня не то чтобы идеальная репутация, знаешь ли, — криво усмехнулся Вэй Усянь, но усмешка быстро потухла, — удивительно, конечно, как меня вообще позвали на столь важное торжественное празднование, ну да ладно, каков бы я ни был, я остаюсь одним из лучших флейтистов, а уж по-настоящему разбираться в чужих душах мало кто любит… они решили высказать мне все, что думают. О моих проделках. И жизни. Вряд ли они правда вникали, что из себя представляет флейтист перед ними, чье имя обросло слухами. Он ждал, что Лань Ванцзи вот-вот прервет его — перебьет, задаст вопрос, прогонит после услышанного. Но юноша слушал молча, ни одним жестом не выдавая своих чувств, если они и были. Вэй Усянь неожиданно понял, что благодарен ему за это. — Я ответил, что они перепили, им бы вернуться к себе да лечь спать, и тогда они решили поучить меня уму-разуму. А дальше… — Вэй Усянь запнулся, — дальше было больно. Плохо помню. Тут мне уже нужна твоя помощь. Кстати… Он потянулся было вперед, чтобы взять княжича за рукав ханьфу, но тот опустил руку, и их пальцы соприкоснулись. Менестрель испуганно отстранил руку прежде, чем понял, что кожа княжича горячее, чем кажется. Лань Ванцзи поднял на него взгляд, в котором застыл немой вопрос, и Вэй Усянь неловко улыбнулся ему: — На самом деле я не прогуливался, а шел в твои покои. Ведь обещал же зайти. Но ты так играл на гуцине, что я заслушался в коридоре и не осмелился тебя отвлекать. Лань Ванцзи молча укрыл его одеялом. Мочки его ушей едва заметно отливали розовым. — У тебя уши похожи на цветущую вишню, — выпалил Вэй Усянь еще до того, как успел подумать. Лань Ванцзи неподвижно замер, не успев даже убрать ладоней с одеяла. — Извини, извини, извини! Это все мой язык менестреля, ну, ты знаешь нас, менестрелей, глупая привычка, дай только что-нибудь сравнить да наплести поэтической чуши, так свыкся с этим, что могу выдумать что угодно, вот смотри — у тебя кожа как снег, глаза как звезды, волосы как шелк… — Отдыхай, — тихо перебил Лань Ванцзи и поднялся. — Стой! — Вэй Усянь вскочил следом, не обращая внимания на вспыхнувшую от резкого движения боль в животе. На этот раз он успел схватить Лань Ванцзи за рукав ханьфу, и тот замер в нерешительности. — Я рассказал тебе начало песни. Ты задолжал мне конец. — Конец?.. — Что произошло и где я. Княжич замешкался, словно раздумывая. Или подбирая слова, каждое из которых было на вес золото. — Шум в коридоре, — наконец, заговорил он. — Вышел — здесь ты. Ты… — лицо его едва заметно скривилось, будто смялась бумага, — они держали тебя. Били. Весь в крови. Прогнал их из Облачных Глубин, тебя — забрал. Вэй Усянь огляделся по сторонам: — Значит, я в каком-нибудь вашем… месте для больных? Раненых? О боги… — до него доходило так долго, что он ахнул, осознав, — ты меня спас! Значит, ты меня спас! Это ты взял меня на руки и принес сюда, ты! Когда Лань Ванцзи посмотрел на него, в его взгляде отчетливо читались искреннее удивление глупости менестреля и странная теплота, которой не было ранее. Или, быть может, Вэй Усянь просто был слеп. — Прости, — примиряюще улыбнулся он. Менестрель не помнил, за что именно извиняется. Лишь чувствовал, что должен. Лань Ванцзи осторожно качнулся, высвобождая рукав ханьфу из его рук, и Вэй Усянь через силу протянул: — Пожалуйста, не оставляй меня. Глаза княжича были мягки, будто он говорил «Ты разве не понял?» Вэй Усяню показалось, что понял, но он так испугался собственной догадки, что должен был услышать это от княжича: — Ты в моих покоях. Лишь теперь, озираясь по сторонам, Вэй Усянь начал замечать то, чего не видел до этого, ведь смотрел на одного княжича. Покои были просторны и светлы — зачарованные свечи покачивались в воздухе, отбрасывая тени по углам и потолку, — а убранство — аскетичным, но притом очевидно было, что здесь живет отнюдь не прислуга. Балдахин из легчайшей ткани, расшитой белыми нитями, прозрачной, будто крылья стрекоз, над постелью, столь же витиеватое шитье на подушке и покрывалах, стол с аккуратно разложенными на нем многочисленными свитками и книгами, изысканные малахитовые вазы с растениями. Лежавший поодаль гуцинь. — Ты прекрасно играешь, — сказал менестрель и улыбнулся так мягко, как улыбался всегда, говоря о музыке. Лицо княжича едва заметно дрогнуло, но он промолчал. Направился к гуциню и со всем изяществом, на которое только может быть способен человек — по крайней мере, так казалось менестрелю, — сел за инструмент. — Я не имел в виду… совсем необязательно играть мне сейчас! Я… уже поздно… ты, наверное, хочешь спать, а мне пора вернуться к себе… — спохватился он. Теперь просьба не оставлять его казалась менестрелю наглой и вгоняла в краску. — Нет. — Но мне, право же, неудобно… — Я играю не для твоего удовольствия, — сказал Лань Ванцзи, не поднимая головы от инструмента. Тонкие пальцы скользнули по струнам, здороваясь. — Это для выздоровления. Успокойся. Слушай. — Боюсь, что я не совсем понимаю, о чем ты. — Это не просто музыка, — с тяжелым вздохом, словно объясняя очевидные вещи ребенку, ответил Лань Ванцзи. — Как… — Как колдовство? Чары? Магия? — Заклинание, — помедлив, подобрал более подходящее слово княжич. И наконец вновь поднял на него взгляд. — Ложись. Вэй Усянь не посмел ослушаться. Совсем знакомая мелодия гуциня зазвучала снова, и менестрель вдруг понял, что лежит в постели княжича. — Воистину некоторые желания надо уточнять, чтобы они сбывались, — усмехнулся себе под нос Вэй Усянь. Лань Ванцзи не услышал его слов или же сделал вид, что не слышал. Лицо его, прежде хмурое и обеспокоенное, разгладилось и обрело печать покоя. Вэй Усянь не мог им налюбоваться. Если поначалу у него мелькнула ненароком мысль, что княжич смеется над ним — пускай представить его смеющимся было почти что невозможно, — то по мере того, как музыка текла речным потоком, обволакивая менестреля, он осознал, что к нему приходит успокоение. Оно касалось и души, и тела — остатки обиды и ярости на тех, кто бил его, улетучились неожиданным образом вместе с самой болью. Ссадины и раны не светлели на глазах, но по всему телу растеклась легкость, дышать стало во много раз проще, будто и не было ударов в грудь и живот, и Вэй Ин смог, не морщась, потянуться. Он провел бок о бок с музыкой всю жизнь и никогда прежде не испытывал подобного, хотя и слышал, будто бы в кланах есть мудрецы, способные заклинать посредством игры на инструменте. — Мне стало легче, Лань Ванцзи, стало легче! — радостно воскликнул менестрель, потирая запястья. — Это просто… магия! — он звонко рассмеялся, и смех эхом разнесся по всей комнате. Княжич не перестал играть, но музыка сделалась более неторопливой и плавной. — Я, честное слово, теперь уже точно могу идти… — Нет, — Лань Ванцзи отвечал тихо, но твердо, и Вэй Усянь отчего-то не осмелился ему перечить. — Не знай я тебя, княжич, я бы сказал, что ты попросту мечтаешь удержать меня в своей постели этой ночью! — весело сказал менестрель и тотчас прикусил язык. Он вновь забылся. И одновременно с тем вспомнил, отчего так хотел извиниться перед княжичем ранее. Лань Ванцзи плакал после возвращения с холодных источников. Сникнув, Вэй Усянь старательно пытался подобрать слова — не только для извинений, но и для разговора как такового, но те вдруг испарились. Наконец, он позвал княжича: — Лань Ванцзи… раз уж я вынужден оставаться здесь, пока ты меня лечишь… расскажешь, как же мне улучшить песню, написанную для виновника всех этих торжеств? Он склонил голову набок и ласково улыбнулся, но все было зря — Лань Ванцзи все еще не смотрел на него. Вместо ответа он издал некий односложный звук, который Вэй Усянь не сумел расшифровать, и убрал ладони со струн. Менестрель с тяжелым вздохом откинулся обратно на подушку: это было бесполезно. Ему никак не найти общего языка с княжичем, которого в народе именовали любовно вторым нефритом клана и о котором куда менее любовно слагали слухи. Интересно, было ли в них хоть слово правды? Тишину нарушил странный звук — княжич взял гуцинь со стола и подсел ближе к кровати. Провел пальцами по струнам с сосредоточенным видом, раздумывая над чем-то, прикрыл глаза, обретя некое сходство с теми мудрецами, что удалялись от мира, уходили в горные вершины и до конца жизни обитали там, услаждая дух и борясь с плотью. Немало мудрецов, выбравших подобную долю, происходили и из Облачных Глубин. Был ли юный княжич подобен им? Возможно ли такое, размышлял Вэй Усянь, скользя взглядом по всей его фигуре, от кончика гребня до белых туфель, видных из-под подола ханьфу, что однажды и он изберет себе этот путь? Княжич совладал со своими думами и принялся играть — осторожно, точно усмирял дикого норовистого жеребца. До Вэй Усяня не сразу дошло, что этим норовистым жеребом была его собственная песня. — Ты так хорошо ее запомнил… — прошептал он удивленно. Оперся на локоть и подался вперед, ближе к княжичу. — Не отвлекай, — ответил тот, впрочем, мягко, и Вэй Усянь послушно замолк. Должно быть, от Лань Ванцзи требовалось много сосредоточенности, чтобы припомнить каждый новый виток мелодии, услышанной лишь однажды. Или — дважды? — Ты слышал, как я упражнялся перед пиршеством? — тихо спросил Вэй Усянь. — В саду перед своими гостевыми покоями… Лань Ванцзи не ответил. Но спустя некоторое время медленно кивнул и прикрыл глаза. В знакомую музыку начали вплетаться новые мотивы, не портившие ее, но, наоборот, усиливавшие там, где это требовалось, смирявшие там, где того не смог сделать менестрель. Это походило на то, как виноградная лоза увивает ограду. — Это так красиво, Лань Ванцзи… — В покоях их было всего двое, но Вэй Усянь отчего-то не смел не шептать, пока княжич играл на гуцине. Не смел перебивать музыку, рождавшуюся под его прикосновениями. — Мгм. — Могу поклясться, что у тебя покраснели уши, Лань Ванцзи. — Не… — «Не отвлекай», да? Но я тебя и не отвлекаю, я говорю правду про то, что слышу. Ты оставил лучшую часть в моей музыке, добавив лучшее, что есть в твоей, — задумчиво проговорил Вэй Усянь. — Это потрясающе, Лань Ванцзи! И ты… ты запомнил! То, что слышал всего дважды в жизни! Не будь ты княжичем, мы бы сыгрались в прекрасном дуэте, — с широкой улыбкой добавил он. — Нет, я серьезно, у тебя очень красные уши, может, отворить дверь на балкон, чтобы впустить прохладу? Лань Ванцзи медленно поднял на него взгляд. — Много говоришь. — Боюсь, что это неотъемлемая часть меня, — улыбнулся Вэй Усянь. — Когда я был маленьким, мама говорила, что, если буду так много болтать, не смогу стать менестрелем, потому что мой голос будет вечно перекрикивать музыку. Она учила меня играть на гуцине, но мне научиться замолкать было сложнее, чем совладать со струнами, поэтому в итоге выбор пал на флейту. Не очень-то легко одновременно играть на ней и нести всякую чушь! Может, конечно… хотя… нет, нет. Еще мама говорила, что мой длинный язык до добра меня не доведет, говорила, разумеется, любя, как еще могут говорить мамы? И от ее ласкового тона я никогда эти слова не воспринимал всерьез, — менестрель усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — И, разумеется, она была права. Как всегда. Однако, если чем и утешаться, так это тем, что говорю-то я хотя бы всегда правду. Среди народов, страстно алчущих слухов, то была редкость. — Не всегда, — неожиданно подал голос Лань Ванцзи. Взгляд его сделался тяжелым. — А? — Не всегда — правду. Не на источниках. Вэй Усянь не мог понять, что за чувство плещется в его глубоких, как морская синева, глазах — злость? Обида? Горечь? Воистину княжич, не похожий ни на один образ из слухов, собранных в городе, был загадкой. — На источниках я тоже говорил правду, — мягко сказал Вэй Усянь, не до конца понимая, впрочем, какие именно из его слов вспомнил княжич. Зато он понимал, что время для извинений пришло. — К слову, насчет них… Он тяжело вздохнул, собираясь с силами. Отчего-то они были нужны, когда он находился подле юноши в голубом ханьфу клана Лань и без его ленты. — Прости меня, пожалуйста. За то, что задирал там. Я… я не со зла. У меня и в мыслях не было ни обидеть тебя, ни задеть. Просто я… Глуп. Невероятно глуп. Не умею держать язык за зубами. Разбойникам и ворам это свойственно, правда? — …я не врал тебе, княжич, ни пока думал, что ты — один из юных воспитанников, ни когда узнал тебя, — сказал Вэй Усянь тихо и мягко. На сей раз уже он почувствовал себя приручающим — но не жеребца, а дикую зверушку, что вот-вот могла сбежать. — Тогда ты любишь пустые слова. — И в этом ты ошибся, княжич. Я… я не знаю, как извиниться так, чтобы правда загладить свою вину. И спасибо тебе, что помог перед всеми этими кланами. Не то чтобы это испортило бы мне репутацию, ведь невозможно разрушить то, что уже разрушено, — печально усмехнулся Вэй Усянь. — Но я очень тебе благодарен. Если я могу для тебя что-нибудь сде… — Нет. Музыка оборвалась резко и почти что грубо. Лань Ванцзи отложил гуцинь и поднялся с места, явно намереваясь уйти отсюда — уйти подальше, как можно дальше. «Чего я ожидал? — подумал вдруг Вэй Усянь с горечью. — В самом деле, разве может ему — второму нефриту клана Лань, прекраснейшему из прекраснейших, благородному княжичу, касавшемуся гуциня нежнее любовниц — быть приятно находиться в одних покоях с разбойником… конечно, он не станет со мной говорить, не примет извинений, уйдет на всю ночь, а утром вышвырнет из своей постели… нет, я уйду раньше». — Все это из-за того, что они говорили? — выпалил он прежде, чем Лань Ванцзи направился к двери. — Что я разбойник и вор? Так вот, я не знаю, как их имена и насколько они знатны, но это ничего не меняет. В народе ходит много слухов, порой — чересчур, но это оттого, что люди не любят правды, она им скучна. Стоит один раз помочь бедняку или несправедливо обиженному — и для всех остальных ты навечно оказываешься злодеем, на которого косо смотрят на… — Нет. Лань Ванцзи обернулся, замер в нерешительности, подбирая, перебирая слова, которых было бы достаточно. Его красивый рот с пухлыми по-девичьи губами слегка изогнулся. Должно быть, второй Нефрит воистину прекрасен, раз, мало того, что о нем столько слухов ходит, так еще и воспитанникам он разбивает сердца. — Если бы я считал, что они правы, — медленно, отмеряя каждое слово, заговорил княжич, — ты не лежал бы в моей постели… Их взгляды столкнулись — и ни один не посмел отвести глаз. — …Вэй… — Вэй Ин, — сказал менестрель. Он чувствовал себя так, словно внутри — в душе, только-только успокоенной после драки — бушевала гроза. Казалось, все его помыслы сосредоточились лишь на одном человеке — том, кто нерешительно застыл посреди собственной спальни, — и менестрель понял, что теряет контроль. Над всем. Его будто несло штормовыми волнами на скалы, а он вместо того, чтобы править лодку как можно дальше, с готовностью распахивал объятия им навстречу. Тебе будет больно, шепнул внутренний голос. Ему было больно уже столько раз, что душа приветствовала ту сладкую боль, что носила имя младшего княжича. — Вэй Ин, — повторил княжич послушно, и его щеки покрылись румянцем. — Я не врал у источников, — тихо сказал менестрель, — когда говорил, как ты красив. Несправедливо скрывать под одеждой такую красоту. — Ты болтал много глупостей. — Это были не глупости. Можешь считать, что меня пьянили вино Облачных Глубин и красота их княжича. — Бесстыдник. — Сегодня меня уже называли так, — задумчиво припомнил Вэй Усянь. — Но в твоих устах это звучит приятнее. Заметив, что Лань Ванцзи все еще не решается ни повернуться к двери, ни остаться, менестрель достал заткнутую за пояс флейту и поднес ее к губам: — Если ты так мечтаешь заткнуть меня и более не слышать глупости… давай вместе вернемся к моей песне? Его губы изогнулись в улыбке. Княжич присел у кровати с тихим шелестом и с нежностью огладил струны. Когда княжий двор окутала предрассветная дымка, тот, кого звали одним из двух Нефритов клана Лань, как обычно, покинул свое ложе и вышел в туман. Путь его пролегал все так же, через сад — в уединенные покои, где княжич в одиночестве медитировал до восхода солнца и заканчивал, когда солнечные лучи вовсю обживались в своем дневном царстве. Княжич слегка приподнимал подол ханьфу, чтобы тот не слишком пропитался росой. Трава была мокра — и не примята. В это утро княжич проходил здесь первым. Он отвел взгляд, словно стал свидетелем чего-то, о чем знать не желал или смущался, и все же уголки его губ едва заметно приподнялись. Нефриты клана Лань умели улыбаться той призрачной легкой улыбкой, что дороже всех остальных улыбок на свете. В отдалении заиграл гуцинь. Этим утром он звучал в унисон с флейтой, и их музыка устремлялась вверх, к редким розоватым облакам. В Облачных Глубинах рождалось нечто, у чего еще не было названия, и весь мир перевернулся, как бывает всегда, когда первым робким бутоном под небом расцветает любовь.