Никто не учил меня петь

Вторая ночь окутала княжеский дворец тьмой. Беспокойно вертя в пальцах флейту, Вэй Ин думал о том, что может сравнить ночь с крыльями черного журавля или ворона в одной из тех песен, что ему еще суждено исполнить. Ночь была столь тиха, что ему не верилось, что вот-вот посреди нее разгорится роскошное пиршество и многочисленные знатные гости будут поднимать бокалы за младшего княжича Облачных Глубин. Ночь была столь тиха, что ему хотелось убежать вглубь леса и укрыться там, чтобы более ничто не потревожило покоя, хотелось упросить время застыть, хотелось, чтобы облака спрятали его с чужих глаз. Все те же три служанки помогли менестрелю надеть ханьфу — изумрудно-зеленый, цвета хвои, цвета крон, средь которых мечтал он затеряться. Казалось, девушки простили его за сказанное об их княжиче, тем более что нынче днем, перешептывались они, тот выглядел вполне счастливым и радостным. Спросив с добродушной усмешкой, как может выглядеть радостным человек со столь сдержанным холодным лицом, менестрель понял, что утратил их благосклонность, и предпочел замолчать. Девушки туго затянули на нем серебристый пояс, и менестрель охнул. Они сказали, что золотой ханьфу смотрится лучше, подходит его ленте и соответствует пиру. Менестрель никогда не осмелился бы надеть золотой ханьфу и с улыбкой ответил, что ему больше по душе зеленый. А затем, словно только-только понял, спросил, о какой ленте они говорят. Поднес ладонь к распущенным, так и не причесанным с ночи волосам, провел по ним и неожиданно наткнулся на мягкую ткань. Лента все еще была с ним, осталась на нескольких прядях, а он и не заметил. Заметил ли Лань Чжань? Конечно, не мог не заметить. И отчего не забрал?.. Вэй Ин сам не заметил, как служанки, переглянувшись, забрали прежний ханьфу, чтобы постирать, и покинули комнату, оставив его в одиночестве. Не заметил, как в покоях наверху раздались неторопливые шаги, не заметил, как наступил тот час, когда пора было отправляться к гостям. Входя в зал, он не мог справиться с волнением, вертел флейту в руках и чувствовал, что сердце бьется чаще и каждый стук — словно круги на воде, что оставляет после себя брошенный камешек. Тот, ради кого он шел сюда, беседовал с гостями, подходившими выразить признательность за гостеприимство, преподнести дары или поздравить, и не смотрел на менестреля. Менестрель опустошил одну за другой несколько чарок с вином, устроившись на своем месте, и не мог отвести от него глаз. Ему были знакомы некоторые из присутствовавших — беспокойный юноша с пипой, чьего имени не знал ни Вэй Ин, ни, должно быть, кто-либо еще, потому как уже давно он взял себе новое имя-прозвище взамен старого. Было оно связано с каким-то цветком, припомнил Вэй Ин, но кто ж его разберет. Юноша походил на тонкий лютик, тянущийся к воде, и выступил перед князем и его семьей — сыновьями и братом, — чтобы исполнить довольно известную и часто звучавшую в тавернах песню про заклинателя, боровшегося с мифическими чудищами. Муж средних лет, с труппой которого Вэй Ин даже одно время странствовал, сыграл на гуцине — далеко не так искусно, как Лань Ванцзи. После игры княжича, подобной которой Вэй Ин не слышал, пожалуй, никогда, он с трудом удержался от того, чтобы поморщиться. Лань Ванцзи сыграл бы лучше любого из созванных на пир менестрелей, подумал Вэй Ин. И перевел взгляд на него. Княжич смотрел на музыкантов с вежливым интересом, но выглядел притом отстраненным и холодным. Выглядел ли он иначе наедине лишь с одним менестрелем — или менестрелю просто хотелось в это верить? Он отвел глаза. И не успел перехватить взгляд Лань Ванцзи, не успел заметить, как Лань Ванцзи украдкой посматривает на флейтиста, ждавшего своей очереди, нервно перебиравшего пальцами на чарке. Музыканту с гуцинем подыгрывала дочь — и еще две пели: о весне, о возрождении, о природе и о любви, что так или иначе пробуждается в мире после долгой холодной зимы. Одна из этих девиц пыталась пробудить подобную любовь в улыбчивом флейтисте, и ему пришлось, осторожно отстранив ее от себя, объяснить, что он не в состоянии на эти чувства ответить. Полное надежды лицо юной девушки будто превратилось в стеклянную маску. Флейтист покинул труппу к следующему новолунию. Музыкант узнал его и улыбнулся тепло и светло, как старому другу. Флейтист не сумел распознать, что крылось за деланным равнодушием на лице девушки, но надеялся, что судьба была к ней благосклонна. В конце концов, она пела для князя и его сыновей. Помнил флейтист и мужа, искусно игравшего на эрху: теперь он носил богатые одежды одного из южных князей, при котором был придворным музыкантом, но Вэй Ин некогда видывал его в оборванном тряпье и делил с ним свои и без того скудные трапезы. Он занимал место неподалеку от Вэй Ина и, исполнив свою музыку, радостно поприветствовал старого знакомого и попросил никуда не уходить после выступления, чтобы они вместе выпили. Вэй Ин улыбнулся ему в ответ так широко, как улыбался всем. Он был следующим. Легкая бамбуковая флейта, которую Вэй Ин изготовил себе сам, будто бы налилась свинцом. Его пальцы подрагивали, пока он медленно, как во сне — так, может, это и был все же сон? может, в на самом он спал где-то на постоялом дворе или забравшись в чужую конюшню, поскольку карманы были пусты? — поднимал флейту. Позади шелестели голоса — радостные, насмешливые, неодобрительные. Как и все менестрели до него, Вэй Ин повернулся к ним спиной, ведь все они — те, кто показывал свое мастерство лично княжичу, услаждая слух виновника торжества, — обращались сейчас лишь к княжичу. Черед играть для танцев и застолья придет позже. И все же голоса никуда не девались из-за того, что Вэй Ин не видел говоривших. Ему было не привыкать к разговорам. Рассказ о том, что бродячий флейтист сыграл на застолье в честь княжича, через пару дней облетит княжество и превратится в рассказ о том, как флейтист оказался женщиной, потерянной в младенчестве сестрой княжичей, заколдованным лисом. Вэй Ин не знал, что за выдумку на сей раз из скуки и любопытства наплетут чужие языки, но знал, что она будет. Когда он начал играть, гости шептались. Когда он начал играть, княжич молчал и смотрел на него, будто не мог насмотреться. Когда он начал играть, он смотрел на княжича, будто никого более в зале не существовало. Внутри змеей ворочались чувства, заставлявшие полыхать все его существо. Флейтист не представлял, что с ними делать, и закрыл глаза, чтобы заглушить, но змей лишь развернул кольца и сдавил его сердце изнутри. Я потерян, подумал Вэй Ин. Песнь закончилась, в то время как он предпочел бы, чтобы она продолжалась весь пир, всю ночь, всю вечность. Я потерян, понял он, но не понял, что раздражавшие до того голоса стихли давным-давно, и воцарилась тишина, в которой никто не смел произнести ни слова. Я потерян, понял он, но не понял, что холодный княжич, плотно сжимавший губы и застывший на своем месте неподвижно, был потерян ничуть не меньше. Флейтист, скованный внезапной робостью, обернулся, чтобы проследовать вновь на свое место, и тут тишину разорвали восхищенные аплодисменты.

***

Княжич не желал пить. Он не отнял руки, но задержал взгляд на ладони, сжимавшей его локоть, и менестрель смущенно убрал ее. Улыбнулся виновато, но все равно широко, протянул кувшин: — Не обижай своего гостя. Ты со многими уже пил, я видел. Выпей и со мной. Неужели же флейтист, игравший тебе добрую половину ночи, не заслужил этой чести? Лань Чжань! Услышав свое имя, он вздрогнул. Менестрель сунул ему в ладонь чарку и щедро налил вина — едва ли не больше, чем самому себе. Мгновение промедления — и княжич грозил скрыться, исчезнуть с пира вслед за удалившимися не столь уж давно отцом и дядей. Ночь отмерила середину. Менестрель вдруг осознал, что княжич выглядит сонным. Ведь заснул он лишь под утро — будто свалился без сил под грузом бессонных часов, и тогда флейтист бережно положил его в постель, убрал гребень из густых волос, укрыл одеялом. Спящий Лань Ванцзи выглядел спокойным и безмятежным — слишком безмятежным для княжеского сына, таким, что Вэй Ин не сумел сдержать улыбку — и продолжал улыбаться все то время, пока сам укладывался спать с краю. Княжеское ложе было велико и предполагало, должно быть, что однажды юноша разделит его с супругой, которая принесет этим лазоревым землям наследников. Только зря это все, ведь какая дева пожелает возлечь с княжичем, что нежнее к гуциню, нежели к людям, и из которого и слова не вытянешь, решил Вэй Ин. Затем ему вспомнились щедрые на ласки служанки, выдыхавшие имя княжича с трепетом. Мысль оказалась неприятна и отчего-то раздражала, и Вэй Ин поспешил от нее отмахнуться. Не его это, впрочем, дело, ему одна радость — что ложе достаточно велико, чтобы он мог с удобством устроиться спать, не ложась слишком близко к княжичу и даже не касаясь его. Он подумал, ложилась ли здесь прежде какая-либо дева, пусть хоть одна из тех служанок, ложилась ли вместе с княжичем, обвивала ли его своими тонкими руками, шептала ли нежности на ухо, запрокидывала ли голову? Должно быть, у Лань Ванцзи краснеют при этаком бесстыдстве уши — они у него всякий раз краснеют, стоит смутить княжича. Это стало последней мыслью Вэй Ина, прежде чем погрузился в сон — а, проснувшись, уже более не застал княжича. Он вернулся с пудрой, найдя Вэй Ина в ворохе своих одежд, и не выглядел ни сонным, ни усталым, но теперь, на исходе второй ночи, менестрель заметил, что княжич утомлен. Он выступил вперед, чтобы преградить Лань Чжаню путь, если тот вдруг решит оставить без внимания и чарку и продолжить свой путь в покои. — Выпей со мной, Лань Чжань, — улыбнулся Вэй Ин. Что-то дрогнуло в холодных глазах княжича, и тот послушно поднес чарку к губам. Вэй Ин последовал его примеру, хотя ему и следовало бы быть первым. Едва они распили кувшин, флейтист схватил княжича за руку и вывел из открытого коридора, посреди которого нагнал его недавно, в сад. Ночной воздух благоухал ароматами цветов, названий которых Вэй Ин не знал и не желал знать, умиротворенную тишину нарушал лишь стрекот цикад. Флейтист усадил Лань Ванцзи, ставшего податливым и послушным, рядом с собой на ту самую скамью, где играл в первый вечер перед пиром, поднял глаза, без труда отыскал окна княжеских покоев. Покоев, в которых провел ночь. Покоев, куда по неясным для себя причинам не желал отпускать княжича. Куда — или откуда. От себя. — Вот видишь, Лань Чжань, не так уж это и сложно — быть приветливым с гостями, — усмехнулся Вэй Ин. Он продолжил говорить о каких-то глупостях, которые приходили на ум в опьянении, о других менестрелях, о музыке, об инструментах и о своих странствиях, и слова сплетались легко, безмятежно — быть может, оттого, что его молча слушали, не перебивая. И все же через некоторое время Вэй Ин забеспокоился, не слишком ли долго княжич молчит, обернулся к нему — ровно в тот момент, когда Лань Чжань, перестав владеть своим телом, обмяк и упал ему на плечо. — Лань Чжань! — ахнул Вэй Ин и против воли засмеялся. — Что вы себе позволяете, юный княжич? Тот не откликнулся. На пару мгновений Вэй Ин даже испугался, не отдал ли он душу кому бы то ни было, кто властвовал над этим неидеальным миром, но тотчас успокоился — Лань Чжань дышал ему в плечо ровно и спокойно. Лань Чжань… спал. Вэй Ин хохотнул. Он хотел было растолкать княжича, заснувшего после всего-то половины кувшина, и почти исполнил свое намерение. Зашевелился, ткнул локтем в надежде, что этого будет достаточно для изнеженного юноши, чтобы проснуться, но Лань Чжань лишь коротко вздохнул во сне и скатился с плеча на колени. — Ох, княжич, — прошептал Вэй Ин, — вы ставите меня в неудобное положение. Если кто-нибудь увидит нас в таком положении, вам придется на мне жениться. Щеки Лань Чжаня были алы от выпитого. Вэй Ин прижал к ним ладонь и не нашел в себе сил отнять. Ночь обрушила на него умиротворение, какового он не помнил уже давно. Вэй Ин поднял голову к небесам, чтобы не видеть тонких черт лица спящего юноши, блестевшего в тусклом лунном свете гребня, лба, казавшегося слишком обнаженным без ленты. В том шкафу, что прятал в себе княжеские одеяния, были ленты, и менестрель не мог понять, отчего Лань Чжань не надел любую другую взамен той, что он забрал и пока не мог вернуть. Впрочем, не мог он понять и того, зачем забрал ленту и почему так упорно не возвращал княжичу. — Может, я и правда бесстыдник, — усмехнулся себе под нос Вэй Ин. Одна за другой перед глазами, привыкавшими к темному небу, вспыхивали звезды, и вслед за ними под кожей вспыхивало нечто незримое и неосязаемое. Когда менестрель был столь мал, что едва мог поднять гуцинь, бережно хранимый отцом для того, чтобы играть на нем в дуэте с флейтой, мать посадила его себе на колени, указала на небо и сказала, что все люди сотканы из звезд. Звездная пыль искрится в их глазах, а под сердцем пылает звездный свет. Мать сказала, что этот свет виден лишь взглядам любящих и любимых, потому как он и есть любовь. Она прижала ладонь к груди того, кто станет зваться менестрелем еще не скоро, и прошептала, что видит свет в его сердце. Голос Вэй Ина дрогнул, когда он спросил, что будет, когда звезды в нем погаснут — ведь гаснут же они на небе с рассветом. Мать взглянула на него с нежностью. Дети никогда не помнят свои первые, ранние годы хорошо. Что-то всплывает из глубин памяти со временем, когда менее всего этого ждешь, что-то появляется с чужих слов и рассказов — и тогда до последнего верится, что вправду помнишь это. Вэй Ин навсегда заполнил взгляд матери, но память не сохранила ее ответ. — Должно быть, все звезды, которые во мне были, давным-давно погасли, — прошептал он, ни к кому не обращаясь и обращаясь ко всему миру, — и зажглись снова только теперь. Княжич медленно пошевелился под его ладонью. Стряхнув с себя наваждение, Вэй Ин осторожно поднял его на руки. — Вчера вы носили меня на руках, княжич, — усмехнулся он, — а сейчас пришла моя очередь… о боги, надеюсь, никто не застанет меня за этим занятием!.. Но, вопреки его опасениям, коридоры были пусты и тихи. Лань Чжань дышал ему в шею, и от этого по коже пробежали мурашки. Уже у самых покоев Вэй Ин припомнил, что оставил кувшин и чарки на скамье в саду, и пообещал себе вернуться за ними, пускай и не был уверен, что сдержит слово. Княжьи покои встретили его странным ощущением чего-то почти родного и слишком знакомого. Не зажигая свет, Вэй Ин положил княжича на кровать. — Ваше славное имя спасено, можете спать спокойно, — прошептал он, аккуратно вытаскивая из волос гребень, поправляя подушку. Потянувшись было к одеялу, чтобы укрыть княжича, Вэй Ин вдруг почувствовал, как его обвивают чужие руки. Он испугался, что ненароком разбудил своей суетой Лань Чжаня, но тот все так же спал — только вцепившись в Вэй Ина, будто без него сразу бы пробудился. Княжич что-то бормотал во сне. Вэй Ин улыбнулся. Невозможно было не улыбнуться при взгляде на княжича. И все же он не мог оставить все, как есть, а потому накрыл ладони Лань Чжаня своими, чтобы отстранить. — Не уходи… — выдохнул княжич. Вэй Ин напряженно замер, прислушиваясь — не показалось ли? Слегка сжал пальцы Лань Чжаня, заставляя выпустить ткань ханьфу, и вновь услышал: — Не уходи… не бросай… не оставляй меня… одного… Лань Чжань нахмурился и заметался беспокойно по простыням. Сердце у Вэй Ина сжалось, но он мысленно ударил себя по рукам. Люди этих земель любили болтать глупости и распускать слухи — и кому, как не бродячему флейтисту, это было известно лучше всех? Кому, как не бродячему флейтисту, было знать, насколько эти слухи злы и лживы? Кто он таков, чтобы давать рассказчикам торжествовать, подтверждая сплетни? Он не был ни князем, ни княжьим сыном, но он был выше всего этого. И все же Лань Чжань выглядел беспомощно и почти что жалобно, пока во сне умолял не оставлять его, выглядел бесконечно печально так, что у Вэй Ина перехватывало дыхание, выглядел безмерно красиво — так, что Вэй Ин не был уверен, что вовсе когда-нибудь снова сможет дышать. — Лань Чжань… спокойной ночи, Лань Чжань, — с сожалением произнес он, аккуратно укрыл княжича и поднялся. Не успел он проделать и половину пути до двери, как взгляд его упал на лежавший на столе поодаль гуцинь. Княжич играл на нем, чтобы успокоить Вэй Ина и залечить раны — быть может, он успокоит и его собственный сон? Вэй Ин приблизился к инструменту, словно вор, словно не он еще утром без зазрения совести прижимал к груди княжье ханьфу, словно это было намного более личным и интимным. Он играл на гуцине в детстве под чутким руководством отца и матери — затем пару раз брал его в руки в более зрелом возрасте, знал теорию, но толком никогда не оттачивал это мастерство, ведь по-настоящему душа его принадлежала флейте. И, однако же, он не сомневался, что теперь поладить с гуцинем не составит для него труда, в конце концов, пальцы должны помнить, как они в свое время касались струн. Вэй Ин присел прямо на край стола, отчего-то смущаясь садиться на место Лань Чжаня, и прикоснулся к инструменту почти что робко. Непривычно громкий звук разнесся по покоям. — Давненько я не играл на струнах, — недовольно пробормотал себе под нос Вэй Ин. Со стороны кровати раздался шум. Вэй Ин обернулся и увидел, что Лань Чжань пробудился и, пьяно покачиваясь, направлялся к нему. — Прости, прости, прости, Лань Чжань, я вовсе не хотел… в смысле, я хотел, конечно же, я имею в виду, что хотел сыграть тебе, чтобы ты, ну, спал лучше, крепче… — засуетился Вэй Ин. — Тебе снились кошмары — наверное, не знаю, просто ты разговаривал во сне и так вцепился в меня, что я… я… я подумал, может, игра гуциня тебя успокоит… Лань Чжань неожиданно остановился, не доходя до него несколько шагов, и смерил пристальным взглядом. Щеки его пылали. Вэй Ин ждал, что княжич начнет упрекать его или вовсе выгонит, и весь сжался, убрав руки от инструмента. Лань Чжань медленно открыл рот, намереваясь что-то сказать, а потом у него подкосились ноги. Вэй Ин бросился к нему, подхватив княжича, словно тряпичную куклу. Его руки обвились вокруг шеи менестреля, и никто из них двоих этого не заметил, будто бы то была самая естественная вещь на свете. — Вэй Ин… — прошептал княжич. От него пахло вином, а его глаза были томно прикрыты, и менестрель с трудом выдохнул сквозь зубы. — Сейчас, я посажу тебя, сейчас, — откликнулся он тихо, устраивая Лань Чжаня за столом. — Тебе надо попить воды, Лань Чжань… Он принялся суетиться, пока не отыскал в покоях кувшин с чистой свежей водой и не наполнил ей чашку княжича. Лань Чжань сидел послушно, но слегка покачиваясь, уперев взгляд в стол. Волосы его растрепались, и в таком состоянии выглядел он одновременно до нелепого странно — и до умопомрачения привлекательно. Таким, должно быть, он предстает лишь перед близкими, подумал Вэй Ин, домашним и беззащитным. Не скованным правилами. Без лобной ленты, гребня, растрепанный, не контролирующий каждый свой шаг, движение, слово. Он не был проклятым дитя, которому суждено убить собственного брата, вдруг понял Вэй Ин. И бойким счетоводом, взметавшим позади себя клубы пыли в княжеском саду, и воителем, о чьем мече помышляет каждая дева в городе у подножия дворца — никем из всех образов, злых или добрых, что приписывали ему люди. Менестрель полагал, что по крайней мере половина слухов — неправда, с самого начала, но лишь сейчас полноценное осознание этого достигло его ума. Княжич был робок и тих, одинок и печален, пускай менестрель и не мог понять, в чем причина его тоски, мог только догадываться, притом догадываться сердцем, потому как печальное сердце всегда видит себе подобное. — Если бы мы правда состояли из звезд, видимо, ты был бы созвездием, неразрывно связанным с моим и потому постоянно притягивающим, — усмехнулся Вэй Ин и протянул чашку княжичу, который будто бы и слушал, и не слушал одновременно. Лань Чжань принялся жадно пить, а напившись, взглянул на менестреля и выдохнул: — Вэй Ин. — Правильно, да, я Вэй Ин, бесстыдник, разбойник, бродячий флейтист, твой подарок на день рождения, — рассмеялся тот. — А ты — Лань Чжань, прекраснейший из прекрасных, самый достойный и благородный, подобный небесному императору, тонкий, как девица, но гораздо более… — Это все неправда? — перебил его Лань Чжань. — Что? — Что говорят о тебе в городе, Вэй Ин? Он прикрыл глаза и так долго не открывал их, что Вэй Ин решил было, что княжич заснул прямо за столом. — А что обо мне говорят? — подавив дрожь, спросил менестрель. Он силился улыбнуться, но остатки мужества покинули его, осталась только усталость. — Разное. Что ты плохой. Что ты хороший. Что помогаешь… несчастным. — Во всех людях есть что-то плохое и что-то хорошее, — отвлеченно откликнулся менестрель. Ему не хотелось говорить об этом, но Лань Чжань вдруг сжал его запястье. Ладонь его была горяча. — Это неправда, я знаю. Ты… не можешь быть плохим. Вэй Ин. — Почему ты так уверен? — ухмыльнулся тот. — Может, юный княжич просто лжет мне, чтобы понравиться? Лань Чжань прикрыл глаза. — Лгать запрещено. — Запрещено, запрещено!.. — раздраженно отмахнулся Вэй Ин. — Неужели же ты никогда не лжешь? — Нет. — Ты… — он задумался на пару мгновений, а затем выпалил: — Ты плакал в первый день пира? После источников? Лицо Лань Чжаня раскраснелось, и он против воли пьяно выпалил: — Да. Вэй Ин почувствовал, что краснеет следом за ним, и не знал, что тому причиной: — Ты плакал из-за меня? — Да. — Я тебя оскорбил? Обидел? — Да. — Я тебя обидел, а ты теперь повторяешь, что я не могу быть плохим. Как же так, Лань Чжань? Что изменилось? Княжич вскинул на него глаза, наклонил по-совиному голову: — Ты… теплый. Настоящий. Вэй Ин хотел сбросить его руку со своей, благо княжич перестал сжимать его запястье так сильно и теперь его пальцы просто лежали поверх пальцев менестреля. В нем вспыхнуло желание одновременно и броситься прочь, и остаться здесь навсегда, и он прикусил губу, прежде чем спросить: — Я тебе нравлюсь, Лань Чжань? Княжич ответил, не задумываясь: — Да. Они сидели в молчании, пока Вэй Ин не подал голос, будто с трудом собравшись с мыслями: — Это неправда. Все, что ты слышал обо мне, хотя я не знаю, конечно, что именно ты слышал, но, полагаю, что немало… люди любят болтать, слишком любят, а чем дальше от них человек, тем сильнее, ведь о других, кто непонятен и чужд, всегда выдумывают… всякое. Мои родители погибли, и я долго скитался с одной лишь флейтой в руке, оставшейся от них, пока меня не приютила одна семья… мужчина, который подобрал меня на рынке, был некогда дружен с моим отцом и сразу вспомнил и меня, и его, и сам пожелал воспитать меня как родного сына. Но у него уже был сын. И дочь, и жена, и роскошный княжий дворец — едва ли не роскошнее твоего, Лань Чжань. То было далеко на юге, и я ушел, сбежал, когда стал старше и понял, что больше попросту не могу. Там я был взаперти, там все мои проступки бросали тень на дорогих мне людей, там… — Там я не был родным, подумал Вэй Ин и не смог произнести это вслух. Его ребра все еще болели, пусть и слабо, после избиения, но то были мелочи по сравнению с тем, как доставалось ему плетью от княжеской жены, возненавидевшей приемыша своего мужа с первого же мгновения. — Я не разбойник, — тихо сказал он наконец. — Не вор и не убийца. Я защищаю несчастных от несправедливости, заступаюсь за слабых, и я никогда не причинил вреда невиновному или безоружному, не напал ни на кого и… и не избивал под покровом ночи, нападая втроем на одного. Менестрель испуганно замолчал, словно осознание того, насколько он позволил себе откровенничать, дошло до него не сразу — а дойдя, замкнуло уста. Лань Чжань молчал, продолжая покачиваться, и со смесью облегчения и обиды менестрель подумал о том, что тот даже не вспомнит его слова поутру — они развеются, как дым, вместе с прочими пьяными воспоминаниями. — Ты не разбойник, — повторил Лань Чжань со всей серьезностью. — Не вор. Не убийца. От искренности его тона у Вэй Ина перехватило дыхание. — Я не хотел тебя обидеть на источниках, — осторожно сказал он. — Прости меня. Ты не вспомнишь этого, но прости меня. Быть может, меня до сих пор гложет боль, и заглушить ее легче всего, нападая на других княжичей. Совсем не таких, как те, из-за которых мне больно. Лань Чжань сжал его пальцы своими. Он открыл рот, чтобы ответить, и замер так, почти что по-детски нахмурился, собираясь с мыслями, будто те путались после вина и от него требовалась предельная мера сосредоточенности. Секундный порыв вспыхнул в Вэй Ине невыносимо жарким огнем, обжигая его всего изнутри. Губы княжича алели так же, как и щеки, а то и сильнее. Менестрель подался вперед и прижался губами к приоткрытым губам того, о ком он мечтал с первого мгновения. Лань Чжань весь напрягся и замер, словно изваяние, и Вэй Ин был готов к тому, что его вот-вот оттолкнут, и провел языком ласково и пылко, будто напоследок, ведь терять ему было уже нечего. Княжич обмяк в его руках, став податливым и чувственным. На задворках того разумного, что еще оставалось в менестреле, загорелась мысль — как он мог столько времени не замечать, что мечтал о княжиче с самого первого мгновения? Ответа у него не было так же, как и на другой, тотчас последовавший вопрос — как он мог быть так глуп, что не допускал и мысли, что отдал сердце юному княжичу с холодным взором? В первую ночь сердце менестреля перестало ему принадлежать. Во вторую ночь менестрель лишился и рассудка. Закрывая глаза, Вэй Ин видел лишь то, как сияет в юном княжиче нечто, что не видно человеческому взору. И он вспомнил. Мать глядела на него с нежностью и касалась ладонью груди. Когда звезды погаснут, найдется непременно тот, кто зажжет их свет в тебе вновь.