Никто не учил меня петь

У Вэй Усяня не было совести. Первым выучил это Цзян Чэн — и повторял всякий раз своим недовольным детским голосом, вторя матери. Он вечно кому-то да вторил, а мать — горделивая княгиня с пытливым взором и плетью, что всегда при ней, — выглядела более грозно, нежели молчаливый князь, не любивший разжигать споров, и Цзян Чэн тянулся к ней. Благоговел перед ней, повторял за ней. Слыша в сто первый раз, что у тебя нет совести, начинаешь сам в это верить. Вэй Усянь был старше, но Цзян Чэн звался княжичем и носил лиловое ханьфу с золотым шитьем. Его слово всегда было весомее слова мальчишки, по доброте душевной подобранного с улицы князем. Убегая в ночи из княжеского дворца с флейтой в руке, Вэй Усяню казалось, что он еще слышит, как вслед ему летит: у Вэй Усяня нет совести, нет совести, нет совести. Это шептала листва в роще, где ему удалось ненадолго заснуть беспокойным сном, свернувшись калачиком меж могучих корней. Это повторяла вода в лесном ручье, к которому он спустился смыть грязь с рук и лица поутру. Еще ему казалось, будто он слышит собачий лай — юный княжич держал при себе свору охотничьих псов, недолюбливавших и пугавших Вэй Усяня. На третий день бегства радость от того, что лай так и остался миражом, мерещившимся с испугу и растерянности, сменилась досадой, а затем и тоской, появления которых Вэй Усянь не ожидал. По-видимому, спустя столько лет тот, кого Вэй Усянь именовал младшим братом, считал, что ради него не стоит спускать псов с цепей. Подумав о том, Вэй Усянь обессилено опустился на мох и разразился слезами, а потом сложил из них музыку, которую исполнил в незнакомом городе, куда привели его ноги. Там он мог впервые в жизни играть не таясь. Не опасаясь бросить тень на чье-то доброе и знатное имя. Не ощущая отголосок давнишней боли в спине, которая еле оправилась от очередной порки плетью. Несколько прохожих бросили ему монеты, торговец фруктами, расчувствовавшись, великодушно угостил его спелыми сочными сливами, а прогуливавшаяся мимо стайка девушек в небогатых, но изящных одеждах остановилась, и две из них улыбнулись и захотели узнать его имя. В таверне они разделили с ним обед, и тот, кто еще не привык звать себя менестрелем, впервые попросил себе чай, а не вино, не желая представать перед ними пьяным. Не зная местных порядков, он осторожно спросил, не взглянут ли на них косо из-за его компании. Девушки заливисто рассмеялись и сказали, что, если бы кто захотел, не получится, ведь одна из них в ближайшие дни выходит замуж, а это значит, что любое ее желание — закон. Даже если это желание — провести время в таверне с незнакомым бродячим флейтистом. К концу дня он сам не заметил, как согласился стать гостем невесты и сыграть на ее свадьбе. Исполняя лучшую из всех песен о влюбленных, которые знал, он смотрел, как счастливый жених держит ее, укутанную в тонкие алые ткани, словно горящую огнем, и вспоминал то, как играл на другой свадьбе — для княжны с мягким серьезным взглядом, которая варила ему супы, когда ее отец привел подобранного на улице мальчишку во дворец. Вспоминал, как одеяние ее сливалось с багряным закатным солнцем — и как не увидел рассвета. Едва княжна удалилась с пира вместе с новообретенным супругом, двоюродный брат жениха выпил рисовой водки и принялся дразнить безродного бродяжку, осмелившегося садиться рядом с княжичем и наравне с ним надевать лиловый наряд. Княгиня не стала разбираться, кто первым затеял драку. Двоюродный брат жениха оставался двоюродным братом жениха. Вэй Усянь оставался безродным мальчишкой, и на рассвете на его спину тридцать раз подряд опустилась плеть. Юный княжич говорил с ним, поджимая губы так, как он делал всегда, раздираемый одновременно сочувствием к названному брату и гневом на него, ведь любил мать и смотрел на нее как на божество. Он говорил, что Вэй Усянь потерял сознание на двадцать девятом ударе. Говорил, что узнал о наказании, назначенном матерью, слишком поздно, потому как в этот час стоял у дворцового порога, провожая княжну в земли мужа, и ждал Вэй Усяня. — Мы ждали тебя, но ты не пришел, и она уехала, незаметно утирая слезы, — сказал княжич. Взгляд его упал на лежавшее подле одеяние Вэй Усяня, и он приказал служанке унести его. Лиловая ткань была испачкана кровью, и Вэй Усянь не сомневался, что более ему не позволят надеть этот наряд, пускай он и был подарен княжной. — Твоя мать… — Она была с нами. Она не сказала, что знает, где ты, а я понял слишком поздно, — ответил княжич и отвел взгляд. Вэй Усянь знал, что Цзян Чэн любит его. Еще он знал, что Цзян Чэн любит мать и княжество, во главе которого однажды встанет. Безродный названный братец всегда будет лишь пылинкой на его безупречном имени, пусть даже сам княжич этого еще не осознает. В ту ночь, когда Вэй Усянь бежал из дворца, он отправил княжне три письма, одно за другим, в ее новый дом, но не ждал от нее ответа, ведь не написал ей, как и где отныне искать его. В конце третьего письма он дописал, что лишь хочет, чтобы сестрица знала — с ним все хорошо. Дописал, что сам придет к ее порогу, если она будет готова его принять, хотя и знал, что она примет своего Вэй Усяня всегда. И он собирался приехать, прийти, прилететь к ней — собирался так много раз, что порой ему снилась долгожданная встреча, но снова и снова заставлял себя позабыть об этом. Он был бродячим флейтистом, его наряд истрепался, дорожный мешок прохудился и опустел. Ему было стыдно. Он хотел, чтобы княжна помнила его таким, каким видела в последний раз на свадебном пиршестве — счастливым, улыбающимся, почти что похожим на ее настоящего брата венцом в волосах и лиловым ханьфу с расцветающими на нем золотыми лотосами. Невеста, что пригласила его на свадьбу, заплатила ему из собственных денег, подарила богатый гребень и перстень и, сжимая руки в своих, взяла с него обещание, что он никогда не перестанет играть, не станет отворачиваться от нуждающихся и — она наклонилась вперед и игриво улыбнулась — однажды позовет и ее на свою свадьбу. — Боюсь, что жизнь бродячего флейтиста одинока, никто не захочет делить ее, — ответил ей Вэй Усянь. — Значит, ты еще не узнал, что такое любить, — сказала она снисходительно, будто была старше его на много десятков лет, и выпустила его руки. — И ты не бродячий флейтист. Ты — странствующий. Утром Вэй Усянь покинул город, столь гостеприимно встретивший его и на время заставивший забыть о всех печалях, покинул, имея за пазухой немного денег, драгоценностей, которые можно было продать в случае чего, не зная любви и не ведая совести. Его руки были пусты, а за пояс была заткнута флейта, бывшая ему отныне ближе всех на свете. В покоях Облачных Глубин княжич с раскрасневшимися щеками медленно ответил на поцелуй и вложил свои руки в его, и Вэй Усянь сжал тонкие пальцы, будто страшнее всего в мире для него с этого момента было нечаянно отпустить княжича. И они подались навстречу друг другу. Держа руки княжича в своих, Вэй Усянь думал, что покинул дворец, который называл домом, ради того, чтобы оказаться однажды здесь. Держа руки княжича в своих, Вэй Усянь думал, что вселенная была создана для того, чтобы в это мгновение он целовал небесного княжича. Держа руки княжича в своих, Вэй Усянь думал, что его странствие окончено.