Никто не учил меня петь

У Вэй Ина были припасены различные слова для того мига, когда взгляд его встретится со взглядом княжича. Едва проснувшись, он надолго замер с зажмуренными глазами, опасаясь открыть их и увидеть уже давно поднявшегося княжича — раннюю пташку, — видеть которого он был покамест не готов. Он бы потерял дар речи, раскраснелся, спрятался в одеяла, лишь бы не говорить с княжичем. Затем в голову пришла мысль, что, открыв глаза, он может и вовсе не увидеть Лань Чжаня — лишь пустые покои, в которых его оставили в надежде… в надежде, быть может, что он покинет их до того, как Лань Чжань вернется? Он дышал нарочито медленно и глубоко, как дышат во сне, чтобы княжич, где бы ни находился, не заподозрил, что его — музыкант? гость? должник после того, как Лань Чжань его выхаживал? кем он был? — проснулся. Лицо ему пригревали солнечные лучи, падавшие сквозь балконные двери. Он открыл глаза, когда собрал, нанизал на нить подобно бусинам все слова, что мог бы сказать княжичу. И увидел, что тот крепко спит подле, положив руку ему на талию. Вэй Ин не понимал, почему не почувствовал его прикосновение прежде. Видимо, то, что клокотало, пылало, кипело в груди, сделало его слепым к очевидным вещам, и он тихо посмеялся — сам над собой. Повинуясь внутреннему порыву, взял руку княжича и поднес к губам. Княжич улыбался во сне своей неуловимой хрустальной улыбкой, что озаряла его лицо столь редко. — И как тебя можно не целовать, — прошептал флейтист. За пределами княжьих покоев занимался день.

***

Он заставил себя подняться с постели единственной мыслью, как забавно будет выглядеть княжич, если разбудить его с подносом с едой, поданным в постель. При всех шутках, которые доставались изнеженным аристократам от менестреля, ему отчего-то казалось, что вряд ли Лань Чжаня балуют здесь подобным. Скорее, отчитывают за опоздание на пару мгновений к столу по всем правилам Облачных Глубин, мысленно усмехнулся Вэй Ин. Еще раз поцеловал пальцы княжича и с горестным вздохом бережно положил его руку на подушку, прежде чем встать. Одевался он наспех, небрежно запахивая ханьфу поверх нижнего одеяния, в котором остался после того, как уложил ночью пьяного княжича спать. Боялся, что тот успеет проснуться до того, как Вэй Ин вернется… и удивит его. Надеялся, что удивит. — Интересно, есть ли в Облачных Глубинах специи?.. — пробормотал себе под нос, припоминая, что вся еда на пиру была не острой. Он на ходу поправил княжью ленту в волосах и выскочил за дверь, притворив ее за собой так, чтобы ни в коем случае не разбудить шумом Лань Чжаня. Зато на его поспешные шаги обернулись шедшие дальше по коридору слуги, некто из гостей, выходивший из своих покоев, его заприметили две юные княжны, приехавшие на пир, его, растрепанного и торопившегося, проводила взглядом стайка воспитанников клана. И затем поползли шепотки. Менестрель их не слышал. Ноги бегом несли его к дворцовым кухням, а в голове стучала одна лишь мысль — успеть до того, как княжич проснется. Если суетившаяся в кухнях прислуга и была смущена его появлением, то менестрель этого не заметил. Его улыбка обезоруживала, а три служанки, приставленные к гостям-музыкантам, уже поведали многим об очаровательном, но нахальном флейтисте. На него поглядывали с любопытством и без лишних вопросов указывали, где что найти, терпели его присутствие на кухне, продолжая заниматься своими делами. Флейтист был грациозен, и его движения, даже будучи торопливы, напоминали танец. Прислуга смотрела ему вслед, пока он выбирал самый красивый поднос, разукрашенный облаками, бормоча себе под нос: «Какой из них больше понравится… ах да! Понял!». Прислуга уже знала, кому поднос должен был понравиться. Шепотки поползли далее и окутали собой кухню, словно паром от готовки. Флейтист выскользнул наружу и едва-едва умерил свой пыл, чтобы не обронить ничего по дороге. Он вспоминал мягкость губ княжича — и то, как легко и податливо они раздвигаются под его языком, как прогибается под ладонью спина княжича, как теплеет постепенно его взгляд, оттаивая, будто снег по весне. Как тот юноша, что был готов драться с ним у источников, пылая от злости, краснел от нежностей, которые шептал ему флейтист в перерывах между поцелуями. «Интересно, помнит ли Лань Чжань все те слова?», — подумал менестрель. Он сам помнил едва ли. Но то было неважно, ведь вне зависимости от того, что Вэй Ин тогда говорил, говорил он искренне, и все, сорвавшееся с его языка ночью, наверняка совпало бы с тем, что он желал сказать княжичу теперь. Прекрасный. Замечательный. Нежный. С печальным взглядом и плотно сжатыми губами, которые так и хотелось целовать докрасна. Он вспоминал, как уложил покорного княжича в постель, и тот подставился его рукам. Флейтист целовал его, пока припухшие губы княжича не стали совсем алыми. Флейтист целовал его, пока княжич, осмелев, не принялся отвечать особенно пылко. Флейтист целовал его, пока княжич не выдохнул жарко его имя — Вэй Ин!.. Вэй Ин, Вэй Ин, Вэй Ин. И ему не вторили ни шелест листвы, ни треск огня, ни шорох шелковых тканей. Лишь флейтист, с каждым словом по кусочкам отдающий ему свое сердце — Лань Чжань! Лань Чжань, Лань Чжань, Лань Чжань. Княжич заснул у него на груди, совершенно сонный после вина и разомлевший, теплый и мягкий, и флейтисту вспомнилось, как во время своих странствий, заснув в лесу, он проснулся от прикосновений пушистых лапок — то кролики, не то потерянные, не то сбежавшие от хозяев, но не дичившиеся почему-то людей, облепили его со всех сторон, доверчиво жались к груди, тыкались в руки, терлись о бока, любопытно обнюхивали заткнутую за пояс флейту. В тот миг и княжич напомнил флейтисту кролика, и флейтист с нежностью улыбнулся и поцеловал его в лоб — туда, где должна была быть лобная лента. Неужто я понравился тебе уже тогда, Лань Чжань? На источниках? Неужто потому так сильно задела тебя моя дерзость? Он вспоминал — и не мог вспомнить, сколько же лет виновнику пиршества. Был ли он одного возраста с флейтистом? Или младше — при мысли об этом в Вэй Ине всколыхнулась еще большая нежность. Или старше — и от этого низ живота обдало пламенем. Вокруг него расползалась паутина сплетен, но Вэй Ин не замечал их так же, как не замечал и людей вокруг, не замечал никого, кроме княжича, к которому спешил. Он признал Лань Сичэня, лишь когда тот поравнялся с ним и назвал по имени. — Молодой господин Вэй, — улыбнулся княжич. Он одновременно так походил на младшего брата и так отличался от него, что флейтист не сразу нашелся со словами. А найдясь, широко улыбнулся в ответ и поклонился. Лань Сичэнь осторожно взял его за локти и заставил выпрямиться. — Могу я составить вам компанию? — Я… я иду… — впервые за все утро Вэй Ин задумался о том, куда направляется. В покои младшего из княжичей Облачных Глубин. Не под покровом ночи, а в час, когда дворец уже начинал оживать, когда его коридоры и сады заполняли люди, когда за ним наблюдало множество глаз. Он ужаснулся своей слепоте и глупости. — Я знаю, куда вы идете, господин Вэй, — спокойно кивнул Лань Сичэнь и первым, повернувшись, направился к тому крылу дворца, в котором располагались покои его брата. Вэй Ин опустил взгляд и внезапно почувствовал себя провинившимся воспитанником. — Кажется, брату нравится ваша компания, — сказал Лань Сичэнь. Голос его был бесстрастен и лишен каких бы то ни было эмоций, и Вэй Ин не знал, насмехался он, говорил от всего сердца или предупреждал. — Я давно не видел его таким… — он замялся, подыскивая верное слово, — воодушевленным. Он не слишком-то легко сходится с людьми… и открывается им. Менестрель молча следовал за ним, не зная, к чему княжич ведет, а потому и не понимая, как ему надлежит отвечать. — Лань Ванцзи верен правилам Облачных Глубин, что выбиты на входе во дворец, но притом он еще юн и не ведает жизни. Он редко покидает дворец и людям предпочитает общество древних свитков, не подпуская к себе никого достаточно близко, чтобы назвать другом, — продолжал княжич. Свежий ветерок трепал его волосы, будто ласковая любовница, перебирающая пряди любимого, и княжич походил на героя романтической баллады. — Он еще не знает, что некоторых правил невозможно придерживаться в жизни. А в каких-то случаях следует различать хорошее и плохое и вовсе иными способами. Вы… понимаете, о чем я говорю, господин Вэй? Лань Сичэнь обернулся на флейтиста, и тот осторожно кивнул, хотя в действительности понимал не до конца. — Хорошо, — он вновь отвернулся. — Верно, выделенные вам покои недостаточно хороши, раз последние две ночи вы провели в спальне Лань Ванцзи… — Это не так! — воскликнул Вэй Ин и тотчас понизил голос, вспомнив, что так его могут услышать. — Я… все не… он помог мне в первую ночь после пира… у меня была неприятная встреча с одними молодыми людьми в коридоре, они оставили мне несколько, — он поморщился, — ссадин на память, а Лань… Лань Ванцзи оказался рядом, отвел меня в свои покои и помог, любой бы помог, если бы был на его месте, я… — Нет, — тихо откликнулся Лань Сичэнь. — Не любой. У Вэй Ина сжалось сердце от осознания его правоты. — Не надо прибедняться. Он не отвел вас, а отнес на руках, потому как вы потеряли сознание от боли. — То есть… вы и так все знаете? — удивленно спросил Вэй Ин. — Зачем же тогда… — Конечно, я все знаю. Лань Ванцзи поведал мне все тем же утром, а я подсказал ему, где приобрести краски и пудру. Кажется, он хорошо справился с тем, чтобы привести вас в порядок. — Но зачем вы… Лань Сичэнь не откликнулся. Несколько минут он молчал, прежде чем подал голос вновь — гораздо тише, чем прежде, и Вэй Ину пришлось догнать его и идти рядом, чтобы слышать. — Как и у всякого наследника, у меня есть обязательства, молодой господин Вэй. В день, когда наш отец отдалится от власти — а он недалек, потому как князю Облачных Глубин уже много лет претит вся эта суета, — мне придется принять на себя роль главы клана, властителя княжества, а Лань Ванцзи — быть подле меня, моей правой рукой, моим помощником, моим инструментом, тем, кто сменит меня в случае… в случае чего. Как и всякий княжич, я помолвлен — с самого детства и всегда знал, что для меня нет иного пути. В скором времени мне надлежит жениться на княжне, которую избрали мне в жены, еще когда я едва мог удержать в руках меч. — Господин Лань, я не вполне понимаю… — Лань Ванцзи также помолвлен. Менестрель с шумом вдохнул. Ему вдруг показалось, что вокруг не хватает воздуха. — Он обещан с юных лет девушке, которая сразу после моей свадьбы станет его женой. — Она его не любит, — прошептал Вэй Ин, не осознавая вполне, что говорит. Он не знал имени княжеской невесты, не знал, знакомы ли они и как тесно. Быть может, эта дева заполняет собой каждый день Лань Чжаня, слушает его игру на гуцине и имеет право дотрагиваться до его лобной ленты?.. Но она не любит его, не может любить его, не должна любить его, потому что в противном случае сердце флейтиста грозилось разлететься на тысячи осколков. — Лань Ванцзи — приверженец правил, — повторил княжич. Они поднялись по лестнице на второй этаж, к покоям Лань Чжаня, и остановились перед дверью в его спальню. Лань Сичэнь повернулся к флейтисту и смерил его долгим взглядом — спокойным и почти что сочувственным. Так смотрела на Вэй Ина сестрица, прежде чем заговорить о плохих новостях. — Сегодня третья, последняя ночь пира, — сказал Лань Сичэнь. — Поскольку она может затянуться, вы вольны покинуть Облачные Глубины завтра днем, вдоволь выспавшись и отдохнув. — Благодарю, господин Лань, — с легким поклоном ответил Вэй Ин. Когда он распрямился, княжич уже направился к лестнице, оставив его одного у спальни Лань Чжаня. Вэй Ин перевел взор на дверь, отделявшую его от того, к кому он так стремился все утро, и понял, что после этого разговора нечто в нем надломилось. Его словно окатили ледяной водой и привели в чувство. Княжич не кинется ему на грудь с поцелуями, едва увидит. Он не признается ему в любви, не заключит в объятия столь крепкие, что лишь смерть сумеет их разорвать, не оставит при себе навсегда. Когда луна взойдет на небо, менестрель сыграет ему последнюю песнь и покинет Облачные Глубины навсегда. Никак иначе и быть не могло. У Вэй Ина были припасены различные слова для того мига, когда взгляд его встретится во взглядом княжича. Он приготовился к пылким заверениям в любви и к смущенным трепетным взглядам, к робким молчаливым касаниям за столом и даже — при исходе, о котором он думал лишь с усмешкой, ведь такого не могло быть — к гневным отповедям. На источниках Вэй Ин уже видел, что княжич с печальным взором умеет гневаться. В том числе — и на него. Но теперь все подготовленные им слова исчезли из памяти, и Вэй Ин замялся. Ему не стоило этого делать. Ничего этого. И он пошел прочь. Позади открылась дверь. — Ты никогда не зайдешь, если не пригласить? Вэй Ин обернулся, растерянно открывая рот, чтобы придумать уместную ложь в оправдание, но немея при виде припухших губ княжича, сонного взгляда, растрепанных распущенных волос. — А ты позволишь? — спросил он, находя в себе силы улыбнуться. Вместо ответа княжич отступил в сторону, пропуская менестреля внутрь. Он молча наблюдал, как Вэй Ин суетливо разглаживает одеяло и простыни на кровати, пристраивает осторожно поднос, раскладывает тарелки с едой, наливает в чарку пахнущий весенними травами чай. Когда все было расставлено, Вэй Ин замешкался, будто осознал, что теперь ему придется все же посмотреть на Лань Чжаня, заговорить с ним, а он был не готов — и потому принялся менять местами тарелки, проверять, не слишком ли остыла вода в чайнике и достаточно ли заварились листья. В третий раз изображать суету было уже слишком неловко, и он поднял голову. Некоторое время они с застывшим у столика Лань Чжанем молча смотрели друг на друга, а затем Вэй Ин вскрикнул и ударил себя по лбу. — Какой я глупец, точно!.. — он громко выругался, отчего уши княжича раскраснелись. — Надо было… да, надо… прости меня, пожалуйста, Лань Чжань, я не знаю, почему так сглупил, я… просто я… просто, когда я уходил, ты еще спал, и я думал, как хорошо будет вернуться и принести тебе завтрак в постель, понимаешь, прямо в постель, чтобы ты мог есть прямо здесь, среди подушек и под мягким одеялом, такой сонный и расслабленный, это было бы так мило, и я думал об этом всю дорогу до кухни и пока готовил, и пока шел обратно, но не думал, что ты уже проснулся, точнее, нет, не так: надеялся, что ты еще не проснулся, и ноги сами понесли меня к кровати, я даже подумать не успел, прости меня, я сейчас все исправлю… Но он не успел притронуться к посуде, потому как Лань Чжань, приблизившись, молча положил руку на его запястье и покачал головой. Обошел кровать и осторожно присел на край, не сводя глаз с приготовленного флейтистом завтрака, будто это была самая занятная вещь, которую он видел за все три дня пиршеств в свою честь. Он потянулся к чаю, и распущенные пряди упали ему на лицо, и Вэй Ин не удержался от того, чтобы податься вперед и заправить их княжичу за уши. За покрасневшие смущенно уши. Лань Чжань замер, но не произнес ни слова. Вэй Ин с трудом сглотнул. — Тебе надо… я тебя причешу, Лань Чжань. Ты пока кушай, а я тебя расчешу, — сказал он и, взяв гребень, уже заставил княжича придвинуться ближе к себе и взял его длинные иссиня-черные волосы в ладонь, аккуратно провел гребнем по всей длине — от затылка до кончиков. Лань Чжань едва дышал рядом с ним и пил так тихо и осторожно, словно пташка. Они молчали, будто не могли найти слов, и лишь шелест волос княжича, бережно перебираемых флейтистом, нарушал тишину. — Ты ведь тоже не ел, — наконец, сказал Лань Чжань так тихо, что Вэй Ин подумал, будто ему почудилось. Но княжич сложил руки на коленях и обернулся к нему через плечо, всем своим видом показывая, что не собирается есть дальше один. — Все в порядке, я собирал завтрак для тебя, — смутившись, улыбнулся Вэй Ин. — Кстати, как тебе? — Остро. — Поэтому я взял немного больше чая, чем нужно… у вас здесь довольно пресная еда… прости, наверное, я сглупил, тебе не понравилось… Лань Чжань покачал головой: понравилось. Вэй Ин зарделся, будто княжич сказал это вслух. — А для послушных мальчиков, которые съедают все до последней крошки, я принес локв и слив, — широко улыбаясь, добавил Вэй Ин. Он аккуратно заплел волосы княжича, скрепив сверху гребнем, и теперь сел подле него. Молча Лань Чжань подвинул к нему тарелки, и менестрель понял, что ему не удастся отвертеться. — У тебя очень красивые волосы, Лань Чжань. Мягкие и шелковистые… — Ешь. — И глаза, Лань Чжань, я слышал, что некоторые девушки красят свои ресницы — так, что те кажутся длиннее, чем на самом деле, неужели ты тоже их красишь, почему они такие длинные, Лань Чжань, такие длинные и прекрасные… — Мгм, — княжич взял его руку в свою и почти насильно вложил ему в пальцы чашку с чаем. — А твой стан, ты такой стройный, такой тонкий, будто бы цапля, будто журавль, сошедший с рисунков живописцев, будто тростник… — Мгм. Княжич поднял голову, и их взгляды встретились. — Не заговаривай мне зубы. Ешь. Вэй Ин послушно поднес чашку ко рту и выпил весь чай до капли. — Как тебе спалось, Лань Чжань? — спросил просто, словно бы всю жизнь вел лишь такие разговоры и лишь с ним. Лань Чжань вздрогнул. И не ответил. — Ну же, Лань Чжань, я завтракаю с тобой, значит, ты говоришь со мной, идет? Идет, Лань Чжань? — менестрель потянулся к нему. Медленно опустил взгляд на губы, и княжич, поддавшись, последовал его примеру. — Лань Чжань, — протянул менестрель тихо и томно. В покоях стало нестерпимо жарко. — Лань Чжань. — Вэй Ин, — откликнулся княжич так же тихо. И облизнул пересохшие губы. Из сада донеслись звуки салютов, и на сей раз вздрогнули они оба, отстранившись друг от друга столь же быстро, сколько и подались вперед. — Что за глупцы вздумали запускать салюты днем, — раздраженно буркнул себе под нос Вэй Ин и принялся за еду. Лань Чжань ответил уже привычным молчанием. — Так что же, как тебе спалось, Лань Чжань? — Хорошо. — В самом деле? — разочарованно спросил Вэй Ин. — Я всю ночь ревностно оберегал твой сон, глаз не сомкнул, отгонял от тебя злостных демонов, летучих мышей и змей, а ты спал не прекрасно, не восхитительно, а всего лишь хорошо… не на такую благодарность я рассчитывал, Лань Чжань! — А на… какую же? Вэй Ин ощутил себя пронзенным насквозь. — Ну… на что-нибудь более ласковое и нежное уж точно, — смущенно забормотал он. Княжич помолвлен. Недалек тот день, когда его и счастливицу-невесту — несомненно, столь же прекрасную, как и он сам — обрядят в алые одежды и сочетают браком, и на ее волосах будет покоиться лента облачного княжича, что была для него столь важна. Он помолвлен, а менестрель покинет дворец завтрашним днем. Ему не следовало верить, будто у него есть надежды. Не следовало целовать княжича. Не следовало обнимать его, спящего, так, словно во всем мире у них обоих не было более никого, кроме друг друга. Но порой было сложно остановиться. — И что же тебе снилось? — быстро спросил Вэй Ин — прежде, чем успел бы потребовать ту благодарность, которую княжич счел бы бесстыдной. Счел бы?.. — Флейта. — Моя флейта? Моя? — взвился менестрель. — Ну ответь, Лань Чжань, моя ведь, да? Если тебе снилась чья-то другая флейта, клянусь, я… — Да. — Ну хорошо! Мне ведь еще играть тебе сегодня на пиру. Не хотел бы во время этого думать о том, что на самом деле у тебя в душе играет чья-то другая флейта, — буркнул себе под нос менестрель. По губам княжича легкой тенью пробежала улыбка. — Не играет. — Хорошо! Я тебе верю, потому что помню, что лгать запрещено… кстати, а сколько лет тебе исполнится сегодня вечером? Вэй Ин порезал сливы над тарелкой и протянул первый кусочек княжичу. Тот принял его с благодарным кивком. — Ну скажи, Лань Чжань! Должен я, в конце концов, знать, какого ты возраста: вдруг ты гораздо младше меня, и я гожусь тебе аж в старшие братья… или вдруг, напротив, ты сам годишься мне в старшие братья? Не знаю, какому исходу я б обрадовался больше, у меня был уже некогда названный младший брат, но такое чувство, что — старший, вечно он себя мнил тем, кто может меня поучать и… Лань Чжань, постой, еще остались пирожки! Я взял их к чаю, мне кажется, ты любишь сладкое, любишь же, любишь? Лань Чжань, сколько тебе лет? Княжич поднялся с кровати и принялся осторожно прибираться. Перекатившись ближе к нему, Вэй Ин подпер голову кулаками и попробовал заглянуть ему в глаза: — Сколько? Мне надо обращаться к тебе как к старшему? Или ты совсем еще дитя, непослушный мальчишка? — Бесстыдник, — выдохнул тот. — Да нет же, между бесстыдником и непослушным большая разница… Лань Чжань, ответь! Ответь, а не то я буду называть тебя Лань-гэгэ весь сегодняшний пир!.. С обреченным вздохом Лань Чжань замер. Взглянул на Вэй Ина, лежавшего на краю постели, что они делили ночью вместе. Быть может, память о том промелькнула перед его внутренним взором, потому что после некоего промедления он наконец назвал цифру, приведя этим менестреля в полный восторг: они были ровесники. Затем он принялся сминать в руках пояс ханьфу. До Вэй Ина не сразу дошло, на что пытался намекнуть ему смущенный княжич. Ему следовало переодеться, ведь ночью менестрель застеснялся самостоятельно раздевать княжича, пусть даже лишь для его удобства. Все это время он проспал, затянутый в свой нарядный ханьфу, бедный, с тоской подумал Вэй Ин. — Не волнуйся, ты меня ничем не смутишь, переодевайся, — сказал он, широко улыбаясь. Лань Чжань вспыхнул как летний пожар. — Ты должен… не могу при… пи… Лишь тогда Вэй Ин понял, о чем тот: — Ты… о боги, ты стесняешься меня! Я видел тебя обнаженным на холодных источниках, а ты все равно стесняешься… — Другое, — яростно замотал головой Лань Чжань. — Уйди. — Нет уж, Лань Чжань, — поражаясь собственной наглости, ответил менестрель. — Я все утро думал только о том, как бы тебя порадовать завтраком, готовил, собирал, торопился — ради того, чтобы ты почти сразу же выбросил меня за дверь? Я останусь тут. Отвернусь, если захочешь. И не буду подглядывать. Но ты меня никуда не выставишь, — и криво усмехнулся, прикрывая глаза. Княжич сглотнул. Он обдумывал услышанное — и обдумывал, судя по всему, с трудом. Вэй Ин опасался, как бы, перейдя черту, не вынудил княжича и вправду выставить его за шкирку из покоев, выбросить как щенка. С ним так уже поступали. Но Лань Чжань не был похож на тех, кто так делал. — Отвернись, — попросил он, и Вэй Ин подчинился без промедления. За его спиной с тихим шорохом упала на пол одежда. Менестрель задрожал от желания обернуться и сжал ладони, впиваясь ногтями в нежную кожу. Послышались шаги, словно княжич переступил через сброшенный ханьфу и подошел к шкафу. Щеки менестреля запылали алым. — Ты всегда так слаб к вину? — спросил он, боясь, что расплавится в повисшей жаркой тишине, которую нарушали лишь шорохи обнаженного княжича. Раздался очередной шорох — видимо, Лань Чжань по привычке кивнул, а затем, осознав, что Вэй Ин не может его видеть, произнес: — Да. — И ты… ты помнишь, что было ночью? — голос предал его, как не должен предавать менестреля, и задрожал. Стукнули дверцы шкафа. — Не все. — Но что-то помнишь, да? — Мгм. — Скажи, Лань Чжань… — Мгм. — Я сейчас обернусь, если не скажешь! — Я… звезды. Звездами светились его глаза, когда менестрель пылко целовал его в шею. — И сад. — Ты заснул в саду, и я отнес тебя сюда, — откликнулся Вэй Ин и вдруг добавил, — зря, наверное, я это сделал. Надо было отнести тебя в мои покои, тогда мы были бы квиты: один раз ты отнес меня на руках в свою спальню, один раз я тебя — в свою… — осекся, осознав, что покои, в которых он так и не провел пока ни одной ночи, не были его. У него никогда не будет своих покоев. Странствующим менестрелям они без надобности. — И что еще? — Ты. Вэй Ин обернулся. Лань Чжань был уже одет, разве что не успел завязать пояс, и смотрел на него в упор, будто знал, что менестрель обернется на него. Его золотой ханьфу сиял подобно солнцу, и Вэй Ин подумал, что может ослепнуть. Или ослеп уже давно — в первый день, в первый миг, как увидел княжича. — Ты обещал не… — Ты помнишь, — тихо перебил его менестрель. Они молчали, не находя слов, и Лань Чжань отвел взгляд, берясь за пояс. Вэй Ину хватило нескольких секунд, чтобы преодолеть расстояние от постели до княжича и положить ладони на его пояс прежде. Он осторожно расправил расшитую дорого ткань, потянул на себя, натягивая, и Лань Чжань вместо того, чтобы оставаться на месте, позволяя поясу туго лечь на талии, сам подался вперед. Вэй Ин выдохнул ему в рот. — Ты помнишь. Они прижались друг к другу одновременно, ладони менестреля легли на талию, пальцы княжича осторожно, словно пробуя почву, пробежались по его рукам от запястий — и до плеч, и обвились вокруг шеи, как и ночью, уже почти привычно и так тепло. Княжич приоткрыл рот, и менестрель поцеловал его, скользнул языком по его губам и внутрь, целовал нежно и бережно, целовал ласково и изучающе, целовал долго, целовал пылко, целовал до беспамятства, целовал, целовал, целовал. И княжич отдавался ему и плавился в его руках. И менестрелю показалось, будто все звезды в его теле взорвались одновременно. Княжич жался к его груди, будто в нем одном было ему спасение. Менестрель держал его в своих объятиях, будто мог умереть, если посмеет отпустить. Отстраняясь от зацелованных губ в коротких перерывах между поцелуями — вдохнуть воздуха, выдохнуть-вдохнуть-выдохнуть-вдохнуть-вдохнуть-вдохнуть, чтобы целовать еще и еще, — Вэй Ин открывал глаза и сталкивался взглядом с Лань Чжанем. Княжич смотрел на него так, словно в мире не осталось никого больше, кроме них. Повинуясь порыву, менестрель приглушенно застонал и огладил его по щеке, целуя снова. И снова. И снова. В песнях, что обычно поют менестрели, влюбленные целуют друг друга — и за их поцелуем следует финал, прекрасная счастливая вечность за пределами стихотворных строк. Вэй Ину показалось, что вся вечность и минула за время их поцелуя. Когда Лань Чжань отстранился и замер, тяжело дыша, менестрель бережно убрал прядь ему за ухо. Они стояли неподвижно в руках друг друга, и, стоило их взглядам вновь столкнуться, они уже не отводили их. — Я помолвлен, — тихо сказал Лань Чжань. Его пальцы невзначай скользнули по шее менестреля — и исчезли вовсе. Княжич отнял руки и медленно высвободился из его объятий. — Знаю, — откликнулся Вэй Ин. Княжич взглянул на него с немым вопросом, и он продолжил: — Твой брат мне сказал. Я видел его сегодня, Лань Сичэня… точнее, он поймал меня, пока я шел с кухни. И сказал. Княжич поджал губы. Вэй Ин смутился. Не обнимая более Лань Чжаня, он теперь не знал, куда деть руки, и глупо суетился. — Я… я помню, в Облачных Глубинах запрещено лгать. Княжич медленно кивнул. У Вэй Ина на языке вертелось долгожданное «Ты ее любишь? Любишь? Любишь? А… а меня, Лань Чжань?», но он не мог заставить себя спросить это вслух, ведь любой ответ разбил бы ему сердце. В дверь раздался негромкий аккуратный стук, и вошедший слуга сообщил, что Лань Сичэнь ждет брата в своих покоях, чтобы поздравить с праздником. Со сдержанным кивком Лань Чжань отпустил его. — Значит… теперь мы увидимся на празднике, — глупо сказал Вэй Ин, не зная, что сказать еще. Просто не мог позволить княжичу уйти просто так. Тот кивнул. Они смотрели друг на друга, и Лань Чжань открыл было рот, чтобы произнести что-то на прощание, но тотчас же изменился в лице. Нахмурившись, он молча поклонился в знак прощания и вышел из покоев. Вэй Ин покинул комнаты лишь спустя некоторое время после него, выждав немного, чтобы их не увидели вместе. Надеясь, что к тому времени Лань Чжань успеет дойти до покоев Лань Сичэня, где бы они ни располагались, и они не встретятся. Не встретятся. Больше никогда не встретятся после пира. Не обращая внимания ни на кого, Вэй Ин выбежал в сад. Он бежал так долго, что начал задыхаться, а, добежав, рухнул в воду. Источники и вправду были холодны, а промокшее насквозь праздничное одеяние потянуло менестреля ко дну. Он зажмурился, и последней разумной мыслью, посетившей его, было неожиданное озарение — он снова забыл вернуть княжичу ленту.