Никто не учил меня петь

Лань Сичэнь настоял на том, чтобы проводить менестреля в пиршественный зал самому. Он постучал трижды, прежде чем войти, не получив ответа, в надежде, что не слишком побеспокоит гостя. В любом случае, час пира близился, и тому полагалось быть готовым. Менестрель в нерешительности топтался перед постелью — на которой, Лань Сичэнь это знал, он так и не провел ни ночи. На покрывале, расшитом зимородками, были разложены несколько нарядов из тех, что Лань Сичэнь сам выбирал для каждого из приглашенных музыкантов. Менестрель, одетый в один лишь черный шэньи, переводил долгий хмурый взгляд с одного наряда на другой и жевал завернутые в листья лотоса цзунцзы. — Господин Вэй, — позвал Лань Сичэнь, и менестрель будто очнулся от дурмана. Он поспешно поклонился, и княжич не успел его остановить. И протянул цзунцзы. — На пиру будет и другая еда, — с мягкой улыбкой сказал Лань Сичэнь. — Я ведь буду играть на пиру для именинника, — улыбнулся в ответ менестрель. Лань Сичэнь молча склонил голову и принялся вслед за ним разглядывать наряды. Он старался не думать о том, чем этот странствующий флейтист мог столь привлечь маленького княжича, но, чем сильнее старался, тем больше осознавал, что иначе быть и не могло. Лань Ванцзи был обречен с самого начала. Он украдкой взглянул на менестреля. Полагая, что Лань Сичэнь не обращает на него внимания, тот вновь нахмурился и нервно теребил пальцами листья лотоса. Щеки его были красны. Господин Вэй был обречен не меньше. — Моему брату понравится, если вы наденете золотое платье, — наконец сказал он. Менестрель вскинул голову от неожиданности: — Золотое? Ну уж нет, это цвет не для таких, как я, — поспешно усмехнулся он, стремясь скрыть смущение и замешательство. Лань Ванцзи видел людей насквозь, но лишь в том смысле, каковыми они были на самом деле. В том, что касалось чувств и мыслей, Лань Сичэнь был прозорливее. Он улыбался менестрелю мягко, как улыбнулся бы младшему брату. — Но вы ведь когда-то носили и золото, правда, господин Вэй? У болтливого менестреля не нашлось слов — и, кажется, впервые. — Золото на лиловом и лиловое — на золотом, расшитом аистами и цветами лотоса. Лань Сичэнь не без удовольствия отметил, как менестрель напрягся, едва ли не задрожав туго натянутой тетивой, как в полутьме вспыхнули его глаза и лишь сильнее раскраснелось лицо. — Вы… — начал было он и тяжело выдохнул. — Вы и сами были похожи на аиста, господин Вэй, желтого аиста. — Вы там были! — ахнул менестрель. — Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь играл на флейте лучше, чем вы на свадьбе княжны Цзян Яньли. Лань Сичэнь улыбнулся не то ему, не то собственным мыслям и воспоминаниям и бережно поднял с кровати шуршащую золотую ткань. — Конечно, я там был, — сказал он, разглаживая пробежавшие было по платью складки, — два южных княжества, чьи изобильные земли вскормили многих прекрасных певцов, поэтов, ученых, заклинателей, справляли свадьбу — разве мог я не оказаться там от имени своего небольшого облачного удела? Ваша сестра очаровательна. Ее супругу весьма и весьма повезло. — Она мне не сестра, — мотнул головой менестрель. — Не… не настоящая. — Названные связи бывают столь же крепки, сколь и завязанные на крови, — спокойно откликнулся Лань Сичэнь. — Я… не видел ее вот уже несколько лет. Между нами более нет никакой связи. — Это не так, — мягко сказал Лань Сичэнь. — Вы ничего об этом не знаете!.. — Я знаю, что княжна скучает по вас. И юный господин Цзян тоже. — Вы пригласили меня поэтому? Значит, поэтому — не из-за моих песен? Несмотря на мою дурную репутацию? Лань Сичэнь со вздохом покачал головой. Тот, кого выбрало пылкое сердце его брата, не отличался сообразительностью во многих вопросах, но не ему быть судьей. — Господин Вэй, вы невнимательно меня слушали. Как я уже сказал, никогда не слышал, чтобы кто-нибудь играл на флейте лучше, — затем он отвернулся. — Приведите себя в порядок. Нам уже пора быть на пиру. Не волнуйтесь, я не обернусь, пока вы не наденете исподнее. И, пользуясь тем, что менестрель, раздраженный и раздосадованный, его не видел, Лань Сичэнь позволил себе ухмыльнуться краем рта. Лань Ванцзи никогда не соскучится с этим мальчишкой. Оно было и к лучшему. Лань Сичэнь уже слишком долго не видел улыбки маленького княжича. Маленький княжич улыбнулся, увидев его, своей неуловимой хрупкой, как первый полет птахи, улыбкой и пожелал ему доброго утра, хотя был давно уже день. Лань Сичэнь не стал обращать его внимание на то, что солнце стояло высоко и светило нещадно, ведь улыбка брата и так потухла быстро, словно он припомнил нечто печальное. — Что вы хотите, чтобы я исполнил ему? — спросил менестрель, вырывая княжича из его мыслей. Лань Сичэнь повернулся к нему и осмотрел внимательно, разгладил складки на ткани. Менестрель выглядел растерянным и продолжил, намереваясь, по-видимому, скрыть смущение: — Вы, что, наняли Небесную ткачиху? Чем вы ей платите — музыкой Лань Ванцзи? Он выкрадывается из покоев с гуцинем наперевес и играет ей ночью в лесу? Лань Сичэнь усмехнулся: — Музыка ночью запрещена. Озадаченный менестрель замолк на некоторое время. Княжич обошел его, пристально оглядывая. — Но как же… пир… — Это все-таки праздник Лань Ванцзи, — откликнулся Лань Сичэнь. — Праздники не запрещены. — Лань Ванцзи тоже играл ночью… в своих покоях, — задумчиво проронил менестрель. Он думал о чем-то, и княжич догадывался, о чем. — Я слышал… отсюда. — Лань Ванцзи играет далеко не для всех. Думаю, вы должны это знать. Менестрель обернулся к нему и задал вовсе не тот вопрос, который ожидал услышать Лань Сичэнь: — Он будет наказан за это? Княжич мягко улыбнулся. Ему понравился вопрос. Если бы менестрель знал, сколько раз его брат убегал в детстве к матушкиным покоям и перебирал струны, будто надеялся, что, не откликаясь на его плачущий голос, она откликнется на нежную мелодию гуциня. Будто гуцинь заменял ему слова, которые он не мог высказать, потому что они вставали поперек горла. Отец терпел первые пару лет, пока сыновья носили белые одежды и не надевали ни гребней, ни венцов из-за траура. Затем он поймал Ванцзи и отвел к дяде — приказал Лань Цижэню самому наказать маленького, растерянно хлопавшего глазами княжича, словно отеческая рука не поднималась сделать это. Лань Цижэнь наказал его мягко и проводил нахмуренным взглядом, пока Ванцзи шел к себе. У него над головой восходило солнце, и Лань Сичэнь увидел брата, возвращаясь с утренней медитации. Схватил за руку, потому как больше не мог поднять, отвел в свои покои, молча поил чаем и улыбался, пока на лице маленького княжича не расцвела робко ответная улыбка. За улыбкой Лань Ванцзи прятались одиночество и тоска по матери. За улыбкой Лань Сичэня клокотала неизвестная до тех пор ярость на отца, не отважившегося даже самостоятельно наказать маленького, такого маленького, его маленького княжича. Ему Лань Сичэнь сказал, чтобы брат, когда захочет сыграть, приходил сюда. Ему Лань Сичэнь сказал, что любит слушать его успокаивающую игру. Сам — припоминал, что тоже учился играть на гуцине и весьма недурно. Отец был недостаточно внимателен, чтобы различать тонкости игры своих сыновей. К тому же, хотя в Облачных Глубинах придерживались строгих правил, наказывать наследника было не принято. Менестрель повторил свой вопрос и нахмурился. Он был красив, подумал Лань Сичэнь, но не столько внешне, ведь его брат любил иную красоту. Княжич не ожидал, что однажды Ванцзи все же вернется к покоям матери ночью — спустя ровно десять лет после ее смерти. Ему исполнилось шестнадцать, и он уже именовался вторым Нефритом клана. Воспитанники благоговели перед ним и смотрели с трепетом на его изящный профиль, плавные черты лица, по-девичьи тонкий стан, затянутый в голубой шелк. Он вернулся и сел перед запертыми дверьми, и положил себе на колени гуцинь, и заиграл. Князь бросил его, словно щенка — за шкирку, перед Лань Цижэнем, и в глазах отца блестели слезы. Ванцзи не проронил ни слова — ни когда дядя молча отошел в сторону, качая головой, ни когда отцу самому пришлось приводить в исполнение наказание. Лань Сичэнь крикнул «Хватит!», будучи не в силах это выносить, за мгновение до того, как палка сломалась пополам, и Ванцзи вскинул на него взгляд, будто верил, что наказание в самом деле прервал голос брата. Лань Ванцзи исполнилось шестнадцать, но он был еще мал, так мал, его еще более маленький княжич. — Не хотите спросить, не будете ли наказаны вы, господин Вэй? Вы тоже играли на флейте ночью, — откликнулся Лань Сичэнь с легкой усмешкой. — Как будто в первый раз, — пренебрежительно повел плечом менестрель. Лань Сичэнь слышал, будто та, что не была менестрелю мачехой, держала его в черном теле и наказывала плетью. В Пристани Лотоса не было трех тысяч правил, но какая, в сущности, разница? Затем лицо менестреля вновь сделалось задумчивым, и он спросил: — И все же… — Это не сочтут проступком. Пиршественные дни. Менестрель выдохнул с облегчением и улыбнулся, будто бы оправдываясь за свой вопрос: — Лань Ванцзи слишком красив, чтобы его наказывали. — Для него это тоже был бы не первый раз. Лань Сичэнь надеялся, что тот случай стал последним, но все было сложно. Он предупредил расспросы спохватившегося менестреля, обвязав поверх его одеяния пояс и туго затянув. Юноша громко охнул и принялся жаловаться на то, что в Облачных Глубинах, по-видимому, все либо привыкли носить пояса туже, чем в остальных княжествах, где он бывал, либо недолюбливают флейтистов. Лань Сичэнь ему улыбнулся, и менестрель ответил неожиданной расслабленно-светлой улыбкой тоже. Он смотрел на княжича так, как не смотрел ранее, и Лань Сичэнь вспомнил, что им с Ванцзи всегда указывали на их внешнее сходство. — Я бы хотел, чтобы младший княжич улыбался чаще, — сказал менестрель. — Было бы поистине обидно, если бы его наказали по прошествии этих дней за то, что ему нравится. Лань Сичэнь прикусил язык, чтобы не спросить с легкой подколкой, о гуцине ли он говорит. — Я бы тоже очень хотел видеть его улыбку чаще. — Он… — менестрель замялся, явно не зная, как спросить. Лань Сичэнь потянулся к гребням, но менестрель молча покачал головой. В его волосах бледно-голубой вспышкой блеснула знакомая лента. Пожалуйста, пусть Лань Ванцзи не будет больно, пожалуйста, пусть моему мальчику не будет больно, подумал княжич. — Он бывает таким с вами? Улыбающимся? Расслабленным? Счастливым? Умиротворенным? — спросил менестрель и смущенно отвел взгляд. — Далеко не всегда. Но мне хотелось бы верить, что он знает, что может себе это позволить рядом со мной. Лань Ванцзи нужно это знать. Днем в его покоях Ванцзи был почти счастлив. Счастье трепетало в его глазах маленькой пташкой, и Лань Сичэнь боялся ее спугнуть. Он хотел сказать брату столь много — что тот помолвлен, что у него есть обязательства, что он второй Нефрит клана Лань… и что он не умеет играть на флейте, а менестрель из южных княжеств, говорили, подрабатывает иногда, учительствуя, что правила с жизнью порой расходятся и следуют разными путями, что если его маленький совенок этой же ночью сбежит из дворца с нищим менестрелем, то он поймет и остановит их лишь для того, чтобы дать денег и кувшин вина в дорогу. Он не знал, что из этого следует сказать в первую очередь, а что — не произносить вслух никогда, и потому воскликнул: — С днем рождения, Ванцзи! — и протянул аккуратную, расписанную зимородками шкатулку. Брат открыл ее и ахнул: на дне белоснежными маленькими сверточками были выложены конфеты «Борода дракона». Две из них, побольше, чем остальные, были выполнены в виде кроликов, прижимающих к телу ушки, с орешками вместо глаз. В Облачных Глубинах были запрещены сладости. Служанка подала чай, не спуская завороженного взгляда с младшего княжича, а уходя, не совладала с собой и поздравила его с праздником. Застигнутый врасплох, Лань Ванцзи благодарно кивнул. Он, должно быть, и не представлял, насколько каждый человек в Облачных Глубинах без ума от совершенного во всех отношениях второго Нефрита. В некоторых вопросах его брат, ставший в этот день старше, оставался совсем юн и неопытен. Хотя, безусловно, вырос он слишком быстро — и Лань Сичэнь едва успел заметить, как его совенок стал юношей. — Ты, должно быть, хотел со мной поговорить? — тихо спросил Лань Ванцзи, когда служанка оставила их наедине. Он кончиками пальцев подцепил одну из конфет и надкусил. Его бледные щеки порозовели от удовольствия. Лань Сичэнь вздохнул. В первый день в Облачных Глубинах флейтист довел его брата до слез — его брата, который не плакал, принимая наказание за то, за что нельзя было наказывать; который не плакал, пока отец тащил его, совсем взрослого, за руку от материных покоев; который не плакал, когда палка раскололась надвое. И не плакал после. На вторую ночь в Облачных Глубинах флейтист заставил его брата улыбаться так светло и лучисто, как он не улыбался никогда. Вопрос, терзавший Лань Сичэня с самой ночи, с утра, со встречи с менестрелем, взор которого был совершенно затуманен любовью и счастьем, разрешился сам собой. — Нет, Ванцзи, не хотел, — покачал головой Лань Сичэнь. — Давай просто выпьем чаю. Он желал бы уберечь брата от всего на свете, но с каждым годом все сильнее осознавал, что не в силах этого сделать. Он больше не мог поднять на руки совенка, которого ждал в нетерпении с тех пор, как мать пообещала ему братика, он больше не был ни выше, ни сильнее, и Нефритами их назвали одновременно — обоих. Надо было смириться с тем, что некоторые удары судьбы Лань Ванцзи придется отражать одному. Привыкнуть к тому, что его братец — уже не мальчишка и в состоянии их вынести. Лань Сичэнь сказал, что гордится им. Лань Ванцзи покраснел и опустил взгляд. Они съели половину конфет — и Лань Сичэнь осторожно прикрыл шкатулку, отвечая на невысказанный вопрос: — Оставь для ночи. Поделишься со своим менестрелем. Его менестрель стоял ныне перед Лань Сичэнем и выжидающе смотрел, ожидая разрешения отправиться на пиршество. — Я очень люблю своего брата, господин Вэй, — тихо сказал он. — Я… я тоже его люблю, — выпалил менестрель, казалось, еще до того, как успел обдумать свои слова. Он тотчас раскраснелся и открыл рот, мучительно придумывая, как оправдать свою дерзость, но Лань Сичэнь тепло улыбнулся: — Иного я от вас и не ожидал. Они вышли в ночь. Вслед им раздались приглушенные шепотки. *** Вэй Ин положил ладонь поверх его запястья и тепло заглянул в глаза. Лань Чжань знал, что ему следовало сделать, но не сделал этого. Пальцы менестреля игриво скользнули к ладони, обвели тонкие костяшки, встретились с пальцами княжича. Менестрель хотел что-то сказать, но тут же удивленно моргнул и воскликнул: — Второй Нефрит ел сладости! — Подарок брата, — Лань Чжань помедлил, — я… оставил и тебе. Он был силен в трактовании древних текстов по астрономии, ботанике, медицине, грамматике, но не в трактовании человеческих эмоций и чувств — и все же Лань Чжань видел, что менестрель с трудом борется с собой, лишь бы не произнести очередную не слишком уместную шутку. С ними поравнялись трое гостей — князь с востока, от чьих синих одежд пахло морской солью, и его юные сыновья, — и Лань Чжань поспешно отнял ладонь. Они столкнулись у самого входа в пиршественный зал, в который еще неторопливо стекались разомлевшие после двух дней празднования благодушные гости, певцы, актеры, воспитанники Облачных Глубин. Менестреля провожал Лань Сичэнь — Лань Чжань не знал, что брат собирался встретиться с Вэй Ином, и тревожно нахмурился. Все то время, пока они пили чай в покоях наследного княжича, Лань Чжань ожидал одного-единственного вопроса — что ты собираешься делать далее, брат? У него не было ответа. Лань Сичэнь вопроса не задал и даже не заговорил о Вэй Ине, лишь предложил угостить его конфетами и увел беседу в сторону. Вэй Ин должен был покинуть Облачные Глубины вскоре после третьей ночи, а Лань Чжань не мог его удержать — и не мог позволить, чтобы он ушел. Младший княжич медитировал весь вечер до начала пира, неподвижно сидя в своих покоях, но единственная мысль, которую он не мог прогнать и с которой не мог совладать, была — Вэй Ин. Вэй Ин, Вэй Ин, Вэй Ин. Когда он открыл глаза и поднялся, в нем не было ни смирения, ни спокойствия — лишь внутренний жар, что был готов в любой момент спалить все дотла. Лань Чжань был готов плакать. А затем у самых дверей в зал, в тот самый зал, где он собирался сидеть, не сводя глаз с собственных ладоней и не глядя на Вэй Ина, Лань Сичэнь подвел к нему менестреля, одетого в золото, и удалился с невозмутимым видом, будто все шло так, как и должно было. Но ничего не должно было идти так. — Твой брат сказал мне, что музыка ночью запрещена, — бросил Вэй Ин, едва князь с востока удалился. — Мгм. Приблизились новые гости, кланяясь и виновнику торжества, и менестрелю, одетому подобно князю. Вэй Ин вставлял свои шутки в беседу, а затем стремился урвать крохи внимания младшего княжича для самого себя, наклоняясь близко, шепча жарко на ухо: — Значит ли это, что меня накажут за мою игру? Лань Чжань поджал губы. Бесстыдник знал ответ, ведь Лань Сичэнь не стал бы говорить ему лишь о запрете, умолчав о том, что на эти три дня он не распространялся. Вэй Ин отскакивал вовремя, едва в коридоре появлялись другие люди — еще и еще, в шуршавших богатых нарядах один краше другого, с сиявшими венцами и гребнями в волосах. Лань Чжань с вежливой невозмутимостью приветствовал всех, даже когда ладонь Вэй Ина вновь принималась то гладить его запястье, то незаметно для гостей опускаться сзади на талию княжича. Вэй Ин заливисто смеялся, и у Лань Чжаня не было сил на него сердиться. — Так накажут, накажут, накажут? — Мгм. — Нет, ты скажи — накажут? — Не говори глупости. Конечно, нет. Но стоило бы. «Добрый вечер, рад видеть, как поживаете, спасибо, пожалуйста, отдыхайте, наслаждайтесь, проходите…» — О, Лань Чжань! За что же? Ну не делай вид, что не слышишь меня, ты ведь так играешь на гуцине, ты не можешь быть глух, за что? — Мгм. — Если сейчас же не ответишь, я не соглашусь разделить с тобой сладости сегодня, какими бы вкусными они ни были, даже если… нет, против «Бороды дракона» я устоять не смог бы, конечно… Лань Чжань, а, Лань Чжань, скажи, это же не «Борода дракона»? — Мгм. — За что ты бы меня наказал, Лань Чжань? Судорожный вздох. Лань Чжань проводил долгим взглядом очередных гостей, и ему показалось, что они перешептывались о чем-то. О ком-то. О них. — За бесстыдство. Он силился понять, что же крылось в душе менестреля, но раз за разом оказывался бессилен. Вертлявый, будто угорь, Вэй Ин заглядывал ему в глаза с непередаваемым выражением лица, развлекал гостей, смущавшихся внимания менестреля поначалу, но начинавших смеяться вместе с ним уже спустя мгновение, гладил младшего княжича там, где кожа была особенно нежна и чувствительна. Дышал ему на ухо, шепча: — Разве я более бесстыден, чем ты, тоже игравший в ночи со мной? Лань Чжань вздрогнул и едва не отшатнулся. В спине мучительным отголоском потянули старые ссадины и шрамы. Прошел уже не один год, и лекарь сказал, что они зажили, но Лань Чжань знал, что в действительности они лишь ушли под кожу и остались вместе с ним навсегда. Ему казалось, будто подобные шрамы он видит и в Вэй Ине, который тем старательнее изображал подле него веселье и дразнил, чем больше стремился спрятать печаль. Широкая улыбка Вэй Ина замирала и словно вот-вот грозила разбиться, когда они ненароком сталкивались взглядами. Последние гости прошли в зал, и коридор стремительно опустел. У них осталось несколько мгновений наедине, прежде чем присоединиться к остальным. Лань Чжань чувствовал дыхание Вэй Ина на щеке, и тот слегка приподнимался на носках, но все равно смотрел на него слегка снизу вверх. — Твой брат сказал, что ты играешь далеко не для всех, — тихо сказал Вэй Ин. — Не знал, что мой брат так многословен. — Да уж, многословнее, чем ты, — усмехнулся краем рта Вэй Ин и вновь сделался серьезным. — Не уходи от вопроса. Его рука легла на шею княжича и огладила обнаженную кожу. — Ты его не задал. — Лань… — …Ванцзи! Княжич узнал женский голос, позвавший его в пустом коридоре, даже спустя несколько лет. Он раздраженно скинул ладонь Вэй Ина и развернулся на каблуках, не собираясь откликаться ни на один из голосов — ни на женский, ни на мужской. Когда он вошел в зал, его кожа горела огнем — и он не услышал ни один из шепотков, что паутиной стягивались вокруг. *** Ее роскошное нежно-голубое платье было расшито алым, а на серебряном венце в струившихся, словно волны, волосах, плыли облака и звезды. Она была тонка и хрупка, будто серна, и Лань Сичэнь сам возвел ее под руку за столы, где сидели хозяева пира и наиболее знатные из гостей. Маленькая пташка, мотылек, мышонок, она заслонила собой каждого из них. Должно быть, сам князь Облачных Глубин преподнес ей эти голубые шелка на платье — точно такие же, как у Лань Чжаня и Лань Сичэня. Должно быть, сам княжич надевал ей на голову венец — и он-то был значительнее простой лобной ленты. Вэй Ин не знал завистливой злости, но боль была ему знакома, и он с трудом сдержался, чтобы не выдернуть из волос голубую ленту и не швырнуть с балкона прочь, как будто все это время она давала ложную надежду. Он сжал ладони в кулаки и осознал, что этой ночью будет играть не только для своего княжича, но и для той, что станет его княжной. Дева величественно заняла место подле него, но не удостоила княжича взглядом так же, как он не удостоил ее ответом — там, в коридоре, где она звала его с плохо скрываемым звенящим гневом в голосе. В зале она не молвила ни слова упрека и сдержанно улыбнулась Лань Сичэню, севшему по другую руку от нее. Он объявил, что счастлив приветствовать в Облачных Глубинах неожиданную гостью — невесту второго Нефрита, что боролась с недомоганием, но, к счастью, все же почтила их своим присутствием. Дева в самом деле выглядела болезненно бледной и слабой, но осматривалась с видом властительницы и гордо задирала подбородок, краем глаза ловя на себе редкий взгляд Лань Чжаня. Волна шепотков поднялась подле — и опустилась, не дойдя до менестреля. На Вэй Ина смотрела по крайней мере половина гостей, смотрела не добро и не зло, но с любопытством, и он вдруг ощутил почти что собственным телом, как вокруг него взвились слухи. О нем, о княжиче, о невесте в голубом с алыми вставками, которой княжич подливал вино, но не пил сам. Вэй Ин теперь знал, почему не пил — знала ли это девица, смотревшая на княжича с видом завоевательницы, со злостью подумал он. Ему надлежало играть лишь в самом конце пиршества, а всем гостям, в прошлые дни разбредавшимся отдыхать в любой час, — сохранить нрав веселым, а рассудок — не слишком опьяненным до конца, чтобы почтить княжича. Поначалу он был рад подобному раскладу: до тех пор можно было выпить вдоволь вина, натанцеваться, поговорить с теми старыми знакомыми, кого он давно не видел. Но теперь, не в силах оторвать глаз от девы с облачным венцом, он понял, что может не дожить до своего часа. Сердце колотилось о ребра. Вэй Ин поднялся с места и вышел прочь, когда князь пригласил гостей танцевать. Он слышал, что за спиной люди вновь стали шептаться. Ему это было привычно. Но то и дело с разных сторон доносилось имя младшего княжича. О чем он думал, когда, не таясь, заходил в покои княжича и выходил из них, играл ему, дразнил его, забывал дышать, пока тот после вина дремал на плече у менестреля? Золотое ханьфу издевательски шуршало, будто напоминая ему о настоящем месте, и Вэй Ин стиснул зубы. Он вырвался наконец на балкон и судорожно вдохнул свежий воздух. Все те же виды он обозревал отсюда в первую ночь, но Вэй Ину показалось, что в действительности с тех пор миновало много лун. Ему показалось, что юношу, оставленного там, в зале, танцевавшего со своей невестой, он знал всю жизнь, а тогда, когда думал, что не знал, — шел к нему, и все дороги вели его к молодому княжичу, и все песни воспевали его безупречную красоту. Проснувшись поутру, он полагал, что большая часть пути еще впереди, но лишь теперь понял, что все уже почти закончилось. Он не уповал ни на какие подачки княжича и счел бы унижением принимать от него что-либо, кроме нежных чувств, не желал навсегда оставаться в этом дворце и ежедневно надевать золотые одежды, прятаться за спиной знатного покровителя, как — уж Вэй Ин-то знал, познакомившись в странствиях со многими певцами и актерами! — поступали многие. Он хотел лишь, чтобы княжич целовал его и обнимал, прижимался к его груди, как той ночью, и засыпал у него на плече, не робел в его присутствии и играл на гуцине — ему, ему, только ему. Пальцы сами собой дотронулись до скрытых пудрой синяков. Княжич никогда не лгал и ночью после вина, глядя честно и преданно, сказал, что Вэй Ин ему нравится. Княжич нравился Вэй Ину. У этой песни не могло быть счастливого конца. Слова Лань Сичэня о помолвке младшего княжича заставили Вэй Ина содрогнуться, но мало что поменяли. Невеста, что не явилась на пир в первые два дня, казалась образом далеким и туманным — и будто бы ненастоящим. Да и вступать в брак им следовало не завтра, и спустя некоторые раздумья Вэй Ин постарался затолкать волнения подальше, в самый темный уголок души. Невеста, что наконец во плоти и крови сидела рядом с Лань Чжанем и этим самым словно предъявляла на него права, которых не было у Вэй Ина, разбивала все вдребезги. Увидев, кто она, Вэй Ин окончательно осознал всю неизбежность расставания, которую весь день то отрицал, то пытался принять, то вновь отрицал, будто бы раскачивался на качелях, только вместо них были его чувства. Он шутил с гостями и нарочито дерзил Лань Чжаню, стараясь держать перед ним лицо и не дать печали прорваться наружу, он ловил нежные слова Лань Сичэня о брате подобно обещаниям того хорошего, чему непременно суждено случиться, и надеялся на… на нечто. Он пылал внутри, потому что все еще помнил вкус поцелуев второго Нефрита. Она прознала про слухи, вдруг понял менестрель. Невеста, что более походила на завоевательницу и смотрела на дворец как на свою собственность, услыхала днем слухи и поспешила сюда, невзирая на слабое здоровье. Вэй Ин горько усмехнулся при неожиданной мысли — как будут рассказывать о них со вторым Нефритом на рынках всего спустя пару недель и до какой степени изменится слух? обратится ли в нем Лань Чжань в хули-цзина, а он сам — золотым аистом? станет ли Лань Чжань коварным княжичем-соблазнителем, а он — невинной девицей, одетой юношей и скрывающей свое имя? И поспешно прогнал ее от себя: то была неверная мысль. Вэй Ину не следовало подпускать ее к сердцу, ведь мысли могли становиться реальными. Он вернулся в зал в тот момент, когда дева в голубом и алом подняла чарку вина за младшего княжича. *** Он подался вперед прежде, чем успел обдумать и взвесить свои слова. Почтительно склонил голову и молвил: — Позвольте мне принять эту чарку за брата. Лань Чжань сидел, натянутый, словно струна. Невеста качнула головой: — Нет. Все произошло быстро — быстрее, чем стрела долетает до цели. Золотые ткани взметнулись пламенем, замелькали среди гостей, не вернувшихся на свои места, но стоявших с чарками в руках, готовых пить за счастье юного княжича. Так с шипением загорается искра. Лань Чжань нахмурился, будто трещина расколола фарфоровую чашу. — Я выпью за княжича! — выкрикнул тот, чье имя и так звучало в зале слишком часто в этот вечер. Лань Сичэнь, к сожалению, знал, почему. Но ничего не мог поделать. Застигнутая врасплох невеста успела лишь открыть рот, но не отказать — и менестрель с наглой улыбкой выхватил чарку у нее из рук. Он выпил все залпом и поклонился, но без единого намека на учтивость. Менестрель знал, что его маленький княжич не переносит вина, и спас его от позора, подумал Лань Сичэнь. Менестрель знал, что этим самым обрек на чужой гнев себя, подумал Лань Сичэнь. — Как ты посмел!.. — ахнула княжна и дрогнула. Не дрогнул менестрель — и примиряюще широко улыбнулся: — Правилами Облачных Глубин не запрещено выпить вино за другого. Но запрещено пьянство — и даже в дни пиршества младший княжич повинуется этому правилу. После его слов в зале повисла тишина — а затем разбилась на сотни крошечных осколков-шепотков, что тотчас разбежались повсюду, и Лань Сичэню на мгновение показалось, будто менестрель стоит спиной к огромной морской волне, что нарастает и грозит сбить собой все. — Ты! — донесся выкрик среди гостей. — Бродячий разбойник с дуделкой! Как смеешь ты дерзить моей сестре! Из толпы навстречу менестрелю вышел княжич, и у того в глазах отразились удивление и узнавание. Лань Сичэнь бросил взгляд на брата. Ванцзи напряженно поджал губы и тяжело дышал. Лань Сичэнь решил, что и брат узнал княжича — в этом было нечто больше простого узнавания, ведь и прежде несколько раз Лань Ванцзи встречался со старшим братом своей нареченной, но сейчас он гневался, гневался сильно и страшно. Пудра и белила. Трое, что напали на одного. Занятый этими мыслями, Лань Сичэнь не заметил того, что по лбу Лань Ванцзи струился пот, а сам он был бледен сильнее обычного. Не заметил, что хмурится он так, будто борется с болью. Не заметил, что дышит словно с трудом. А когда заметил, было поздно. *** Мир всколыхнулся и будто ушел у менестреля из-под ног. Тот, кто лишь позавчера выбил из него дух, имел наглость отчитывать прямо посреди пира — перед своей сестрой, князем, княжичами, гостями. Перед Лань Чжанем. Вэй Ин не знал, что Лань Чжань сделал с теми тремя юношами, что разукрасили его лицо и тело, но догадывался, что одного лишь появления княжича должно было хватить, чтобы прогнать их. Он не видел их в прошлую ночь и думал, что они покинули Облачные Глубины. По-видимому, им было попросту неловко появляться вновь перед взором Лань Чжаня. Тогда — не сейчас, когда во дворец ступила его невеста, не сейчас, когда Вэй Ин надерзил ей, пускай и не считал сам это дерзостью. Что он и сказал вслух, но разозленный юноша только вспыхнул сильнее. Должно быть, сегодня он вновь пил рисовую водку. Вэй Ин улыбнулся мягко и примиряюще, развел руками: не следует ссориться. Чаши за княжича уже были подняты и выпиты. Он отвернулся было, чтобы уйти к своему месту, но юноша выкрикнул: — Слишком много себе позволяешь, певец! Не думай, что, раз твои покровители знатны и властны, то ты неприкосновенен! За оскорбленную честь ты должен мне заплатить! Вэй Ин услышал, как юноша выхватил меч из ножен. Услышал, как судорожно выдохнул младший княжич. — Оставьте это, — мирно сказал менестрель. — Негоже ссориться под княжеской крышей. — Я уже говорил, — угрожающе откликнулся юноша. — Не указывай мне, оборванец. Ты играешь здесь и вовсе из жалости — и из-за покровителей. Он направил меч на менестреля. И прежде, чем лезвие задело бы его, младший княжич отвел от него меч. Лань Чжань дышал тяжело, будто что-то мешалось в горле, широкие рукава одеяния частично скрывали его ладони, но Вэй Ин все равно заметил, что руки княжича тряслись мелкой дрожью. Ему было плохо — однако менестрель никак не мог понять, отчего. Княжич расправлял спину и смотрел на юношу сверху вниз, с холодным гневом в глазах. Вэй Ин с трудом совладал с порывом поддержать княжича за талию, опасаясь, как бы он не упал, но лишь сделал шаг вперед, чтобы быть ближе. — В Облачных Глубинах запрещено обращать оружие друг против друга, — отчеканил Лань Чжань, и в голосе его звенел лед. Вэй Ин посмотрел себе под ноги, только бы скрыть усмешку: княжич обнажил против него меч в первый день на источниках. Насколько же он вывел второго Нефрита из себя!.. — Боюсь, мне придется просить вас покинуть пир. Вокруг всколыхнулись шепотки. Лань Чжань с шумом втянул носом воздух и дернул рукой, будто обжегся. — Вот, значит, как, — тихо протянул юноша. Он опустил меч, но не убрал в ножны. — Вы вынуждаете меня. Юноша обернулся на толпу. Окинул ее долгим взглядом, будто оценивал, прикидывал в уме что-то. Перевел взгляд вновь на менестреля и княжича: — Значит, не из жалости. Дело только в покровителе — не знал, второй Нефрит, что вы опуститесь до того, что станете прикрывать своих любовников прямо на глазах у невесты! — выкрикнул он. Вэй Ин с запозданием вдруг отметил, что музыка уже давно прекратила играть, менестрели опустили инструменты и с напряжением наблюдали за происходящим. Он отметил это, потому как после гневных юноши на пару мгновений в зале воцарилась полная тишина — а затем салютом взорвалось множество голосов, и каждый твердил нечто на свой лад. Лань Чжань покачнулся, и Вэй Ин бросился вперед, подхватив его. Рукав одеяния задрался, обнажая будто выжженные пламенем по коже иероглифы. — Ложь! — выкрикнул Лань Сичэнь, рывком поднимаясь с места. — Как вам хватает наглости порочить имя моего брата на его же… — Порочить? — взревели несколько княжичей из толпы. — Флейтист провел ночь в его покоях! Лань Чжань вздрогнул, как от удара. — Да и не одну ночь, а обе! — вторил им другой. — Говорят, княжича держат в черном теле и закаляют дух и плоть — видно, плоть закалена недостаточно! — А я слышал, что княжич ложится в постель, не убирая в ножны свой меч, а не то девицы будут ходить по Облачным Глубинам пузатыми! — Потому и не ходят, что ложится он с обрезанными рукавами! Вэй Ин похолодел. И тотчас отвлекся на Лань Чжаня снова, потому как он зажмурился, как от приступа боли, обмякнув в руках менестреля. Иероглифы проступили еще четче и ярче. Они уходили далеко под ткань рукавов, а затем появились новые — прямо поверх прежних. Вэй Ину пришлось напрячь зрение… — Должно быть, менестрель-то играет не на одной дудке! — Он околдовал княжича своей песней, и больше тот не слушается рассудка! — Это княжич соблазнил менестреля! …чтобы с ужасом увидеть знакомые слова. «Княжий сын родился хворым…» «Прокляла мать, возненавидевшая сына в утробе…» «Нем как рыба и бледен как снег…» Князь распростер руки, пытаясь перекричать толпу, но и он был не в силах заставить всех слушать. Он повернулся к старшему сыну и увидел в его глазах то же отчаяние, что испытывал сам. Пока Вэй Ин рассматривал иероглифы на руках Лань Чжаня, шея княжича тоже заалела от всего как сказанного намеренно, так и оброненного случайно. Лань Чжань дышал ртом так, словно ему не хватало воздуха, и Вэй Ин перехватил его иначе, взял крепче, прижал к себе. Он напряженно думал — пытался думать, старался изо всех сил, пускай его мысли и были лишь едва слышны за всеобщим шумом и стуком сердца, что билось в горле. — …а менестреля-то утром видели выходящим с кухонь! — …и они играли всю ночь напролет! — …княжич покрывает все гнусности оборванца! — …и самого оборванца покрывает! Лань Чжань вновь содрогнулся под его пальцами. Вэй Ин выпрямился во весь рост и, вобрав в легкие столько воздуха, сколько могло поместиться, заорал: — Хватит! Он не был уверен, отчего все послушались окрика — от удивления ли, неожиданности, любопытства, что скажет в свое оправдание менестрель, о присутствии которого как будто и забыли, — хотя это и не было важно. Важно было, что все же послушались: замолчали, обратив взгляды к юноше в золоте, что прижимал к себе не державшегося на ногах княжича. Краем глаза Вэй Ин увидел, как Лань Сичэнь и князь сделали к ним пару шагов и замерли в нерешительности. «Виться ему между жизнью и смертью…» «Княжий астролог…» «Загорится завистью…» — Замолчите, заткнитесь, как вам только самим не тошно — вечно плодите, плетете, множите лживые говоры, сплетни, чего только не придумаете из мельчайшей глупости, но никогда не увидите ни того, что у вас прямо перед носом, ни истины? Приписываете другим свои недостатки и пороки, смеете пить за здоровье княжича, наговаривая о нем же ложь за его спиной, передавая чужие слухи, и как смеете хоть в чем-то его обвинять? Вы не стоите даже мизинца его!.. Не открывая глаз, Лань Чжань вцепился с хрипом в руку Вэй Ина. Лань Сичэнь в полной тишине подошел еще чуть ближе: — Господин Вэй… что с моим братом? — Это все… — начал было Вэй Ин, но его перебили — один из гостей, указывая пальцем на княжича, прокричал во весь голос: — Это проклятье его матери! А затем Лань Чжань изогнулся и, открыв глаза — пустые, подернутые белесой пеленой, — издал вопль, от которого стыла кровь. Толпа отшатнулась. — Господин Вэй… — тихо заговорил Лань Сичэнь вновь, — отойдите от моего брата. — Это не я! Я с ним ничего не… — Господин Вэй, — не повышая голоса, прервал его Лань Сичэнь. — Я знаю. Отойдите от… этого. Вэй Ин упрямо нахмурился и прижал княжича крепче. Ему не нужно было ничего отвечать — все было понятно без слов. Лань Сичэнь опасливо приблизился: — Пожалуйста, господин Вэй… Княжич дернулся снова — и снова спустя несколько мгновений. Будто некая сила выворачивала его изнутри. Вэй Ин не собирался выпускать его из рук никогда. Внезапно потухли все фонари, и в зале воцарилась такая темень, что менестрель перестал видеть даже собственные пальцы. Он ругнулся себе под нос, дожидаясь, пока глаза привыкнут к ночной тьме. Напряженную тишину нарушил неясный шорох. За ним последовали робкие шепотки — «ты слышал? да, а ты? что это?». Вэй Ин наклонился к уху Лань Чжаня, чтобы прошептать ему — он и сам не знал, что, но хоть что-то, что-то ободряющее, нежное, ласковое. То, что трепетало в груди каждый раз, когда Вэй Ин видел его, но почему-то вместо своих чувств говорил лишь о глупостях. И вместо горячей кожи княжича коснулся губами холодной чешуи. Зал вдруг осветился неясным бледным светом, словно луна отражалась в озерной глади. Лань Чжань неясно шевельнулся, но движение вышло странным, перетекающим сверху вниз. Вэй Ин нахмурился. Свечение понемногу становилось сильнее, и, когда прояснилось, Вэй Ин впервые в жизни онемел. А с ним — и всякий, кто находился в зале. Княжеское одеяние Облачных Глубин опало к ногам менестреля, и в его руках остался лишь огромный змей, медленно раскачивавший головой под самым потолком. Его чешуя, от которой исходило серебристое сияние, была испещрена иероглифами. — Лань Чжань… — позвал Вэй Ин, и его голос походил на всхлип. Пальцы сами собой сжались сильнее. Толпа замерла в страхе, будто требовалось время, чтобы осознать происходящее.

 Змей медленно скользнул — выше и дальше, — Вэй Ин ощутил, как пальцы его хватаются за чешую и не могут удержать, выпускают змея. Он прижался к змеиному телу и обвил его крепче. Во взгляде змея, обращенном на него, не было ничего человеческого. 

— Лань Чжань, — снова прошептал он в отчаянии.

 Змей обнажил клыки.

 — Лань Чжань!.. 

В песнях, что он пел, имя, повторенное трижды, имело силу. 

— Господин Вэй, берегитесь! Но это была не песня.

 Гости, прислуга, воспитанники клана — все бросились прочь из зала. Ударились о пол и разбились вдребезги драгоценные чарки, расплескались остатки вина, зазвенели оброненные кем-то в спешке венцы и гребни.

 Лань Сичэнь устремился к менестрелю, но змей вмиг обратился к нему и зашипел. Княжич остановился, не осмеливаясь сдвинуться с места, и лишь князь потянул его за рукав ханьфу.

 У обоих были мечи.

 Вэй Ин не сомневался, что оба владели ими в совершенстве.

 Ни один не обнажил лезвия.

 Змей раскрыл пасть и издал звук, не похожий ни на шипение облаченных в чешую, ни на человеческий голос, ни на рев зверя. Молниеносно вырвался он из рук менестреля, устремился вперед, перегораживая распахнутые двери. Те, кто не успел выбраться из зала, бросились врассыпную, несколько юношей в светлых одеждах адептов клана вынули из ножен мечи, но сделали это неуверенно, и руки их дрожали. 

Они не знали, кого видели перед собой.

 Их можно было понять.

 На несколько долгих мгновений замерли они друг напротив друга — переливавшийся серебром змей, что звался недавно княжичем и будто рос на глазах, и дрожавшие мальчишки, что смотрели на него с немым восхищением и трепетом и не смели обращаться к нему никак иначе, кроме как ко второму Нефриту. Теперь в их лицах читался страх, но кто знает, чего они боялись больше.
 Змей закричал вновь и одним мощным ударом хвоста обрушил колонны среди зала. 

— Лань Чжань!

 Заметался, погребая под собой столы с остатками кушаний, над которыми прислуга трудилась с рассвета, рванул к балконным дверям, обвел яростным взглядом загнанного зверя залу. 

— Лань Чжань!

 И, будто обдумав что-то, пробил потолок.

 Змей исчез, и осталось лишь звездное небо, и оседавшая медленно пыль, и застывший в горле крик. 

Менестрель сидел неподвижно на полу, судорожно сжимая в пальцах ханьфу княжича, и Лань Сичэню показалось, что тот лишился не то чувств, не то рассудка.

 Адепты опустили мечи.

 Князь с трудом вздохнул и прижался к сыну, будто сам был напуганным ребенком.

 Менестрель разгладил ворот ханьфу и, на мгновение замешкавшись, прижал его к губам.

 От ткани пахло сандалом.

 Вэй Ин заплакал.