Никто не учил меня петь

Он спугнул оленя — совсем молодого, должно быть, вчерашнего олененка. Под сапогом хрустнула ветка, и олень в испуге вскинул голову. Огляделся по сторонам, забавно поводя ушами. Он пригнулся — осторожно, тихо. В его руке был лук — лежал неуклюже, будто был вырезан не для него, — но он не поднимал руки, а колчан спустя пару часов охоты все еще был полон. Олень все равно убежал, так и не увидев своего врага, но, по-видимому, решив скрыться в густой чаще на случай опасности. Его рога украшала лиловая лента. Он понял это слишком поздно — вскочил, присматриваясь, напрягся, готовый броситься вдогонку. Не понял лишь того, как не заметил ленту раньше, будто она появилась на оленьих рогах только в тот миг, когда он сорвался с места. Не понял того, что значили переливы лилового и золотого и почему так тревожили. Он опустился на колени посреди леса, а когда поднял голову, с неба шел снег. Позади лаяли собаки, и этот звук был страшнее прочих. Он услышал свое имя и нахмурился, не в силах вспомнить голос, что окликал его, — резкий и взволнованный, громкий голос охотника, привыкшего одним лишь словом призывать псов к ноге посреди лесной чащи, голос того, кто… …отгонял от него этих самых псов, пугавших и не дававших заснуть. Кто ты? Кто я?

***

Он открыл глаза и не понял, где находится, потянулся вслед за бледно-голубым рукавом ханьфу и позвал по имени, пытаясь не то прижать к себе, не то прижаться. Образы расплывались перед глазами, но лицо было знакомо до боли. Тот, кто носил бледно-голубой, мягко высвободился из объятий и сказал: — Господин Вэй. Тот, кто судорожно хватался за рукава, выдохнул: — Лань Сичэнь, — и с горечью отпустил его. — Где мы? — В покоях, которые еще можно называть дворцовыми, — ответил княжич. — Но, боюсь, так будет недолго. Вэй Ин лежал на незнакомой постели в покоях, что походили на комнаты Лань Чжаня, но были гораздо меньше и скромнее. Все его тело болело, а на пальцах осталась кровь — ему потребовалось время, чтобы понять, что она не чужая, то были многочисленные ссадины, рассекавшие белую кожу ладоней. Вэй Ин попытался подняться на локтях, и Лань Сичэнь уложил его обратно. Княжич выглядел бледным и усталым, под глазами у него залегли глубокие тени. Интересно, когда он спал в последний раз, подумал Вэй Ин. И сколько прошло времени с тех пор, как… Менестрель помотал головой. — Что происходит? — тихо спросил он, не рассчитывая на ответ. За окном были, судя по всему, сумерки, и в покоях царила мягкая голубовато-лиловая полутьма. — Мне ли вам рассказывать и вам ли слушать, — откликнулся Лань Сичэнь и поставил перед ним миску с супом. — Поешьте, господин Вэй, вы голодны. Потом поговорим. — Я могу и есть, и говорить, — проворчал Вэй Ин, но все же притянул к себе миску — осторожно, одними кончиками пальцев, чтобы не обжечься. Неужели все это время Лань Сичэнь выхаживал его, ходил на кухню, чтобы приготовить ему еду, ждал когда он проснется? Княжичи отличались не столь уж сильно. При мысли о младшем княжиче его будто сковало льдом изнутри. — Запрещено говорить во время еды, — мягко возразил Лань Сичэнь. Пришлось смириться и есть молча, поглядывая по сторонам, обшаривая глазами комнату, осматривая Лань Сичэня, что казался спокойным, но то сжимал ладони в кулак, то разжимал их нервно. При нем был инструмент — и флейта Вэй Ина, как ни странно, тоже лежала подле. На низком столике посреди комнаты княжич разложил пахучие травы, часть из которых заваривалась в большом чайнике. Доев, Вэй Ин отставил в сторону миску, Лань Сичэнь взял ее и убрал споро, словно был не княжичем, а слугой. — Где он? — спросил Вэй Ин, и их взгляды столкнулись. По лицу Лань Сичэня пробежало едва уловимое тревожное выражение, как будто рыбка хвостом возмутила гладкую поверхность воды и вновь укрылась в глубине пруда. — Он разрушил несколько домиков слуг, — тихо сказал Лань Сичэнь. Слова давались ему с трудом. — Беседку для медитаций. И уполз в лес, но ненадолго — вскоре он вернулся во дворец и скрылся в восточном крыле. С тех пор оттуда не доносится ни единого звука. — Сколько времени прошло? 

— День. 

Вечер его четвертого дня в Облачных Глубинах — если Облачные Глубины еще существовали. — Он стал иным, — сказал Вэй Ин, понимая, насколько глупо это звучит, но не в силах выразиться по-другому.

 — Иным, — повторил Лань Сичэнь. 

Менестрель хотел спросить, что им — ему — делать, но у этого вопроса с самого начала мог быть лишь один ответ.

 Когда он встал, Лань Сичэнь поднялся следом.

 — Вам понадобится меч, господин Вэй, — замявшись, сказал он, и Вэй Ин был благодарен ему за эту короткую паузу. За то, что крылось позади нее.

 Он покачал головой, и княжич не стал настаивать, выдохнув будто с облегчением. Они были столь разными, думал Вэй Ин, строгий наследник лесов и источников, объятых хрустальными туманами, серьезный не по годам княжич, старший Нефрит, склонявший голову перед тремя тысячами законов, — и бродячий менестрель, не подчинявшийся никаким правилам и забывший, каково это — называть дворец своим домом. Называть что бы то ни было своим домом. Но это знание не исчезло из его души насовсем, его лишь на время скрыли тучи, и подле одного-единственного человека Вэй Ин вспомнил о нем. Наверное, ничто не покидает тебя насовсем. Всегда остается то, что всколыхнет память.

 Княжич и бродячий менестрель смотрели друг на друга и все же, несмотря на различия, были друг другу ближе, чем кому-либо еще. 

Они были столь разными, думал Вэй Ин, но думали об одном и том же. 

— Господин Вэй, вы должны знать, — тихо сказал Лань Сичэнь, — что можете не вернуться обратно. 

— Я знаю, — ответил Вэй Ин.

 Он направился к дверям неторопливой пружинившей походкой человека, который понимает, на что идет. У самого выхода он помедлил и обернулся на княжича. Должно быть, он не собирается уходить, решил Вэй Ин. Должно быть, он будет ждать меня — нас обоих.

 Он положил ладонь на дверь, кожу саднило из-за царапин, оставленных острой чешуей змея.

 — Вы видели мою сестру после ее свадьбы? — спросил он наконец, поборов себя.

 Лань Сичэнь улыбнулся, будто ожидал этот вопрос.

 — Я гостил от имени отца у молодого княжича Цзинь Цзысюаня, когда они с супругой праздновали рождение сына. От нашего княжества я преподнес ему в подарок… 

— Свод правил Облачных Глубин? — не удержался от кривой ухмылки Вэй Ин.

 — …кролика, господин Вэй. Не будьте так строги к нашему княжеству.

 — Кролика!..

 Взгляд Лань Сичэня смягчился: 

— У брата, видно, не было времени показать вам наш кроличий холм.

 — Кроличий холм!.. Лань Чжань!.. 

— Ванцзи очень любит кроликов. Когда мы были маленькими, нас изредка водила туда матушка и закапывала Ванцзи в кроликов.

 Вэй Ин замер, не в силах произнести ни слова. Вид младшего княжича, по которому ползают пушистые крольчата, возник у него перед мысленным взором и лишил возможности думать о чем-либо ином. Сначала захотелось рассмеяться — теперь-то он позабавится, поддразнивая княжича, у которого, оказывается, тоже есть свои слабости! Кролики! Затем пришло запоздалое осознание. Он направлялся к тому, кто смотрел на него пустым змеиным взором и превратил в руины пиршественный зал. Должно быть, змей украл часть его души, заглянув в глаза, или откусил половину сердца, лишь обнажив клыки. Он унес с собой часть менестреля, и тот более не будет целым. 

— Он стал иным, но это все еще Лань Чжань, — прошептал Вэй Ин. 

— Княжна улыбалась гостям и княжичу, но в глазах ее затаилась печаль, — сказал Лань Сичэнь, не то не услышав слов менестреля, не то оставив их без внимания. Или, как брат, взывал к его собственным чувствам к родным?

 — Этим они схожи с Ванцзи, но в последние три дня он не потерял нечто, а обрел, — сказал Лань Сичэнь.

 Вэй Ин вышел в сгущавшийся сумрак.

***

Вечер всегда был менестрелю приятнее утра. Он не принадлежал к числу ранних пташек, что встают до света зари и криков петухов, сам же чаще с ними ложась, нежели наоборот. В далеком княжестве, заласканном солнцем и пахнувшем лотосами, утро было суетным и шумным. Утром поднималась на ноги княжеская семья, собираясь за столом, за которым менестрель занимал самое отдаленное место, начинались разговоры, в которых он не хотел участвовать. Солнце являет человеческому глазу все вокруг таким, каким есть, ни больше, ни меньше, и порой менестрелю казалось, что проще укрываться в тени, чем раз за разом ловить на себе взгляды. Но в той ночи, что медленно опускалась на Облачные Глубины теперь, ему не было ни покоя, ни привычного умиротворения. Дворец всегда был объят тишиной, даже во время пира, стоило отдалиться от него — и все стихало, будто зал, где славили княжича, был единственным средоточием веселья. И все же та тишина, что растеклась теперь по пустым коридорам, бесчисленным изящным постройкам, саду, беседкам, была иной. Менестрель шагал по открытым коридорам к восточному крылу дворца и думал. Он думал о том, что, видно, глуп — отправляться навстречу змею безоружным, только с легкой флейтой в ладони. У менестреля всегда за пазухой крылась хоть пара мыслей о том, что было бы должно сделать, но ныне не осталось ни одной. Он знал лишь то, что, не нося никакое из тех званий, которые ему приписывала молва, был менестрелем и что единственная песнь, которую умел сыграть — песнь флейты, но не поющего железа. Он думал о том, что не успел спросить у княжича имя своего племянника — но, быть может, оно и к лучшему, если ему не дано никогда увидеть мальчика. Вновь и вновь он обещал себе, что напишет юной княжне — теперь уже княгине, — даст ей знать о себе или вовсе заявится на порог с робкой улыбкой, которую она так любила, но вновь и вновь не делал этого, вновь и вновь не писал, не давал знать, не заявлялся. Отклонял приглашения, исходившие от знати того княжества, и кропотливо выдумывал себе такие пути, чтобы даже не проезжать мимо. Узнала бы она его? Пожалуй, что да: вряд ли он столь уж изменился. Узнал бы он ее? Тысячу раз — да, пусть даже выхватил бы ее лицо лишь на мгновение среди ярмарочной толпы. Он думал о том, что не спросил у княжича и про брата, но воспоминания о нем отдавались в груди той же тупой болью, что оставалась после изнурительных тренировок с ним в те годы, которые нельзя назвать уже детством и еще не именуются юностью. Лань Сичэнь, видно, более не бывал в Пристани Лотоса, но не мог не встретиться с его братом вновь на празднике в честь племянника менестреля. Нашел ли он, проявлявший порой больше ласки к своим собакам и внимания — к охоте, чем к людям, жену — себе и будущую княгиню — светлому княжеству лотосов? Припоминал ли он словом, добрым или же нет, мальчишку без отца и матери, с которым когда-то разделил свои княжеские покои и на которого смотрел одновременно как на младшего и на старшего брата? Он сжал флейту в кулаке сильнее, и вновь разболелись ссадины, оставленные чешуей. Он думал о том, что не должен был выпускать княжича из рук. Никогда. За его спиной трепетали золотые полы ханьфу. Подул ветер, и дышать стало чуть легче. Менестрель ступил из коридора во дворец, который вдруг впервые показался ему слишком большим, слишком высоким, слишком просторным. Он не смог бы объяснить, даже если бы пожелал, откуда пришло это чувство — чувство уверенности в том, что тот, кого он ищет, уже совсем близко, — но у него все равно не было выбора, кроме как довериться внутреннему чутью. Шаг его сделался осторожным и легким, будто у крадущейся лисицы. Он открывал дверь за дверью невыносимо огромного дворца, осматриваясь в покоях и следуя дальше. Комнаты были пусты и покинуты и казались обиталищами призраков, хотя еще сутки назад по ним ходили воспитанники, слуги, гости Облачных Глубин. Вэй Ин вздрогнул от той мысли, которая пришла на ум. Он никогда прежде не верил в призраков, но и в змеев с серебряной чешуей и глазами большими, словно блюдца, словно отражение луны в глади пруда, в змеев, что способны одним ударом хвоста снести колонны древнего дворца, он не верил тоже. Змей напугал гостей празднества одним лишь своим видом, и Вэй Ин подумал, был ли испуган Лань Чжань? Остался ли он еще там, за чешуей и клыками, которые с легкостью перекусят любого пополам? И затем он услышал едва уловимый шелест. Некто следовал за ним. Некто наблюдал за ним из темноты. Некто провожал его взглядом горящих глаз, и Вэй Ин знал кто. Ему надо было подумать — надо было хорошенько подумать, но мысли только бестолково роились, путаясь между собой, и он стал медленно подниматься по широкой парадной лестнице, надеясь выкроить себе немного времени. Он нападет? Вынудит сражаться? Убьет его? И, что важнее всего прочего, — будет ли он слушать? Достигнув последней ступени, Вэй Ин молниеносно развернулся на каблуках, но змей оказался быстрее. Он вырос в полете, и тело его блестело золотом и серебром, и в чешую были вплетены иероглифы, слишком многие из которых были знакомы менестрелю. Ему показалось, что на змеином боку сверкнули несколько шрамов, которых не было ранее, но темнота была столь же обманчива, сколь и тусклый лунный свет. Змей кинулся на менестреля, и лестница треснула пополам, когда он коснулся камня. Менестрель едва успел отскочить назад и выставил флейту вперед, будто меч. Будто она вправду могла помочь и защитить, будто в ней был прок, будто ему нужно было оправдаться перед собственной совестью за отказ от холодного металла, который теперь мог бы спасти ему жизнь. С потолка шел снег. — Лань Чжань, — позвал Вэй Ин, не надеясь на ответ. Ему понадобилось много времени, чтобы понять, что змей замер, замер и медлит, не спуская с менестреля пристального взгляда, но и не обнажая клыков. Непозволительно много времени в подобный момент. В нем не было ничего человеческого. Вэй Ин отвел ногу вперед, не осмеливаясь шагнуть, и змей оскалил пасть. Он дышал так же тяжело, как Лань Чжань, прежде чем обратился в змея. — Тебе больно, — прошептал Вэй Ин и отступил обратно. Снизу раздался грохот — змей взмахнул мощным хвостом, что, растянувшись на треснувшей лестнице, спускался на первый этаж. Псы Цзян Чэна делали подобное движение, радуясь приходу хозяина, и Вэй Ин криво усмехнулся от навеянных мыслей. — Буду считать, что ты так здороваешься со мной, Лань Чжань, — тихо сказал он. — Ты ведь не против, Лань Чжань? Потому что, если против, я готов выслушать возражения, тебе стоит просто… сказать. Он почти поверил в то, что тот, кто был скрыт под чешуей, откликнется, когда змей раскрыл пасть. Почти поверил, когда змей угрожающе поднял голову выше и издал крик, подобный не то рычанию, не то шипению, когда задрожал подобно натянутой тетиве и бросился вперед. — Я думал, мы прошли это еще в мой первый день в Облачных Глубинах! — крикнул Вэй Ин, уворачиваясь. Он лихорадочно соображал, пытаясь сложить детали в единое полотно, но выходило нескладно. Змей его слышал — но слушал ли? Слышал ли тот, кто крылся внутри него? Был ли он еще жив где-то там, билось ли под шкурой зверя то же сердце, которое трепетало под ладонями менестреля всего лишь две ночи назад? Вэй Ин был уверен в одном — в словах. Слова извивались на белой коже княжича, причиняли ему боль, сжимали подобно тискам. Слова, видно, терзали и змея, исполосовав всю его шкуру, слова имели значение, и Вэй Ину следовало пользоваться словами вместо меча, если он желал выйти победителем в схватке, которую не понимал до конца. В конце концов, он был менестрелем. — Лань Чжань, — выпалил он, прижимаясь спиной к колонне, — ну отчего ты так неприветлив? В Облачных Глубинах запрещено лгать, но, видно, ты лгал, когда говорил, что я тебе нравлюсь, раз теперь обращаешься со мной подобным образом! Змей снес колонну, поднимая клубы белой пыли, едва менестрель успел отскочить в сторону. — Лань Чжань, ты несправедлив, уж кто и должен ныне вести себя так и гневаться, так это я! Это ведь ты скрывал от меня, что помолвлен давным-давно, а сам сводил с ума, беззастенчиво соблазняя! Ну и кто из нас настоящий бесстыдник, Лань Чжань? Тот ответил прежним криком, и Вэй Ин, запыхавшись, продолжал: — А ведь я был так счастлив узнать, что младший княжич мне благоволит! — наигранно укоризненно воскликнул он. — Я-то влюбился в тебя с первого мгновения, как только увидел тебя, обнаженного, на источниках, но даже тогда ты был приветливее, нежели сейчас, ай-ай-ай, Лань Чжань! Змей извивался, стараясь настигнуть менестреля, и они танцевали друг вокруг друга по пустынным залам дворца, ведя игру, смысла которой не осознавали. Всякий раз, как змей бросался на менестреля, он будто в последний миг давал ему возможность ускользнуть, замирал, угрожающе следя за ним, медлил. Его взгляд неустанно следовал за вертлявым и гибким, словно бамбук, менестрелем, а тот понемногу смелел и выкрикивал, томно растягивая слова: — Не говоря уже о том, как ты отзывался на мои поцелуи, Лань Чжань, неужели тебе и они в самом деле не нравились? Или, быть может, и тогда ты мечтал просто наброситься на меня и одолеть, только не средь дворцового камня, а на шелковом ложе, а, Лань Чжань? Тебе достаточно просто сказать, Лань Чжань! В нем не было ничего человеческого, думал менестрель. И все же он не мог смотреть на змея и не видеть в нем Лань Чжаня. Пожалуйста, проснись, думал менестрель, пряча волнение за наигранной дерзостью. Пожалуйста, Лань Чжань. Протяни мне руку, чтобы я сумел вытащить тебя. Где бы ты ни был. Змей лишь шипел не то от гнева, не то от боли, и то и дело на его чешуе очередной иероглиф начинал переливаться золотом. Будто боги, в которых менестрель не верил, выжигали на нем каждое слово. Так в некоторых княжествах, где бывал менестрель, клеймили лошадей, принадлежащих знатным родам. Кем же ты стал, Лань Чжань? И почему? — Откликнись, княжич, — прошептал Вэй Ин. Он замер в нерешительности, а затем, когда змей весь сжался, как сжимался, подбирался перед прыжком, ступил навстречу. Чудовищно огромная чешуйчатая голова оказалась прямо перед ним, а глаза распахнулись, будто змей того не ожидал. Он выдохнул громко и горячо, и менестрель ощутил себя так, словно сунул голову в раскаленную печь. Он плотно сжал губы, борясь со страстным желанием отступить, но отступать было поздно. С самого первого дня уже было поздно. — Княжич, — позвал он шепотом и протянул вперед ладонь. Кожу все еще саднило от боли. В глубине змеиных глаз неуловимо мелькнуло нечто, как будто Вэй Ин заглянул в колодец и в его глубине увидел отражение ночных звезд. — Княжич, — позвал он, но не нашел в себе достаточно смелости, чтобы самому шагнуть вперед. Некоторые ученые мужи говорили, будто бы мир представляет собой шар, который вращается вокруг солнца и вокруг собственной оси. Вэй Ин находил удовольствие в занятиях теми науками, которым его и Цзян Чэна обучали в Пристани Лотоса, но не знал, правда ли это. Но, подумал он, стараясь стоять неподвижно под змеиным взором и не дрожать, стараясь извлечь из глубины души всю ту смелость, что еще имелась в нем, ради того одного княжича, который не просил его спасать, так вот, если же это правда и все мы стоим на вращающееся шаре, видно, в эти мгновения он замер вместе с менестрелем и зверем, который зверем не был. Говорят, что имя, произнесенное трижды, имеет силу. — Княжич. Должно быть, то было неправильное имя. С глухим ревом змея отбросило назад. Несколько мгновений он извивался, пока на нем беспорядочно мерцали, сменяя друг друга, один за другим иероглифы, а затем затих — затих для того, чтобы снова издать рев и броситься прочь. Вэй Ин опустился на колени, неожиданно осознав, что вконец обессилел, будто в нем не осталось более ничего живого. Он с трудом перевел дух и отполз к стене, прислонился к ней затылком, переводя дух. Снег, что пошел с потолка с появлением змея, прекратился, но не растаял, и ханьфу на коленях было холодным и мокрым. Ему захотелось развести костер, но он не смел, как будто еще верил, что в этом дворце продолжится жизнь после того, как все закончится. Если закончится. Для менестреля не было ничего тяжелее неопределенности. Когда холод, усугубленный ночью, вконец подрубил силы менестреля, он набрал по разоренным комнатам деревянных щепок от мебели и разжег огонь. Желудок свело от голода. — Не сейчас, — прошептал Вэй Ин, обращаясь не то к себе самому, не то к тому, кого не было рядом. Он подумал, что змею тоже было голодно — и больно. О том, что он обнажал клыки, но не тронул менестреля. Было ли дело в менестреле или в боли, сковавшей его словесными цепями? От тепла Вэй Ин принялся клевать носом. Утянув из покоев кусок ткани — скатерть? шитье? отрез на платье? — и закутавшись в него, он наконец погрузился в сон. *** Лань Сичэнь приложил к его лбу холодную ладонь. — Мне суждено находиться рядом, когда вы пробуждаетесь, господин Вэй, — сказал он, и мягкий, но печальный голос окончательно вытянул менестреля из сна. На сей раз ему более не хотелось кинуться навстречу и сжать в объятиях княжича в голубых одеяниях: слишком свежа была память о том, что то не может быть младший Нефрит. Тело болело и от недавних побоев, и от сна на холодном каменном полу, но бродячему менестрелю часто приходится довольствоваться ночлегом без удобств. Вэй Ин, насколько ему хватало сил, потянулся и поднялся: — Где вы были, княжич? — спросил он. — Считайте, что сами ответили на свой вопрос, — склонил голову Лань Сичэнь. — Я остаюсь княжичем и без дворца. Под моей защитой — гости клана и адепты, которые воспитываются здесь. Но я пришел, как только смог. Вы беспокойно спали. Вэй Ин рассеянно заметил, что теперь княжич был вместе со своей флейтой сяо. В самом деле, не мог же в княжеской семье один Лань Чжань владеть искусством успокаивать душу своей игрой!.. — Спасибо, — сказал Вэй Ин, и Лань Сичэнь улыбнулся, но лучше бы менестрель не видел этой печальной улыбки. Снег почти стаял. Менестрель за ненадобностью скинул с плеч ткань, в которую кутался, надеясь, что тем самым не нарушил никаких правил Облачных Глубин, но Лань Сичэнь не обратил внимания. Занятый своими мыслями, он помешивал некое варево в котелке, который, видно, принес из города и аккуратно подвесил над костром. От котелка пахло ароматными травами, и Вэй Ин потянулся за запахом. — Как он? — спросил Лань Сичэнь, не оборачиваясь. Вэй Ин с трудом выдохнул. Он боялся этого вопроса, потому как не знал ответа. — Он… не нападал на меня, — аккуратно подобрал менестрель ответ. — Лишь кружил вокруг и скалил клыки, но нападать… не хотел? Мне кажется, он все еще там, может, не помнит до конца, кем был ранее, или не совсем понимает, что… что происходит. Но он там. И еще, — Вэй Ин замялся, — ему больно. Лань Сичэнь вздрогнул. — Слова, выжженные на чешуе, причиняют ему боль. — За что? — выдохнул княжич, обращаясь скорее к трескучему огню. — За всю свою жизнь Ванцзи не сделал ничего плохого, — тихо сказал княжич, когда они просидели у костра так долго, что отвар стал наконец закипать, а у менестреля онемели ноги. Вэй Ин припомнил, что младший княжич бывал наказан, но не решился спрашивать о том в подобный момент. За что могли наказать княжича, тем более такого, знавшего назубок все три тысячи правил Облачных Глубин — за украденный пирожок с кухни? За то, что недостаточно прямо держал спину во время медитации? Вэй Ину вдруг сделалось больно, хотя он не понимал почему. — Все это связано со словами, но я не могу сложить мозаику воедино, — сказал он, не то отвечая, не то прося о помощи. У меня нет мыслей, потому что я думаю лишь о том, что Лань Чжаню больно. Слова обжигают кожу того, кто отмерял их бережно и скудно. — Выпейте отвар, вам полегчает, господин Вэй, — сказал Лань Сичэнь вместо ответа. Он перелил травы в чашу из тончайшего фарфора и подал менестрелю так, будто они сидели не в стенах разрушенного дворца, а на чайной церемонии. Менестрель принял чашу с благодарностью. Он заметил, что пальцы княжича красны, грубы, все в мозолях и ссадинах. Он заботился о своем княжестве целый день, понял Вэй Ин. Лань Сичэнь сказал это и сам, но тогда Вэй Ин лишь услышал, теперь же — увидел и осознал. Княжич проследил за его взглядом. Вэй Ин ожидал, что он смущенно одернет длинные широкие рукава своего богатого наряда, скрывая отнюдь не аристократические пальцы, но Лань Сичэнь не сделал ничего. Должно быть, подумал Вэй Ин, он ждал этого, потому что так сделал бы Лань Чжань. Лань Чжаня легко было смутить, а его уши — заставить алеть. — Княжич должен заботиться о своих подопечных всегда и всеми возможными способами, — молвил Лань Сичэнь и слегка качнул головой. — Где они все? — спросил Вэй Ин и подул на отвар, который пах сладко и приятно, но не сандалом. — Часть людей мы разместили в отдаленной части дворца, часть — в городе, — Лань Сичэнь несколько замялся. — Не хотелось… тревожить горожан понапрасну тем, что однажды ночью к ним заявляется вся княжеская семья с гостями и адептами… — Они и так заметят, напридумают своих рассказов о том, что случилось, разнесут их по княжеству, — махнул рукой, нахмурившись, Вэй Ин. — А змей… не доберется до этой, кхм, отдаленной части? Лань Сичэнь покачал головой. — Пока он остается здесь, а те покои — личные княжеские, укрытые в глубине леса на полпути к городу. Вэй Ин слегка подался вперед и не удержался от вопроса: — Это там… кролики? — Кроличий холм, — мягко поправил его Лань Сичэнь. — Да. Даже утомленный и печальный, Вэй Ин не сдержал улыбки при мысли о кроликах. Он спрятал ее от княжича за чашей с отваром, но Лань Сичэнь будто не возражал. Он потушил костер, ставший лишним, ведь снег почти растаял и холода более не было, сел рядом удобнее, выпрямив спину так, будто собрался медитировать, и тихо заиграл на своей флейте. Менестрель зажмурился, с удовольствием вслушиваясь в нежные звуки, извлекаемые из инструмента, одновременно похожие и не похожие на его собственную флейту. Должно быть, так же были схожи, но различались два княжича со светлым взглядом, кожей что полированный мрамор, бледно-голубой лентой, пересекавшей высокий лоб. Вспомнив о чем-то важном, Вэй Ин запустил руку в растрепавшиеся волосы и, потянув за шелк, расплел их. Лента с серебряной вставкой в виде облаков легла ему в ладони. Пальцы сжались сами собой, и он мысленно позвал имя, на которое некому было откликаться.