Никто не учил меня петь

Когда ты стоишь у этой черты, Из тысячи слов есть всего четыре: “Нет ничего, кроме любви”. - Немного Нервно

Ему показалось, что он начал впадать в дрему или, быть может, слишком глубоко ушел в свои мысли. Когда же в отдалении послышались шаги, первым делом пришла тревога, будто его в самом деле застали спящим. Беззащитным, безоружным. Менестрель спешно вскочил на ноги, хватаясь по привычке за флейту, хотя и не знал, как стал бы ей защищаться. Лань Сичэнь оставался спокоен и невозмутим. Неторопливо отняв от губ собственный инструмент, он посмотрел на менестреля снизу вверх, и под его мягким, но твердым взглядом Вэй Ин невольно сел вновь. — Это отец, — сказал Лань Сичэнь. Слова его прозвучали за мгновение до того, как наверху лестницы показался князь. — Не вставайте, — сказал князь, и Вэй Ин подчинился, пускай это и было тяжело. В течение всех этих ночей менестрель видел того, чье место было наиболее почетным в зале, но не смотрел на него по-настоящему. Из двух сыновей на отца более всего походил Лань Сичэнь. Высокий и худощавый, бледный, будто истончившаяся ткань, он держал спину прямо и хмурил лоб, и взгляд его был колким, но усталым. Одежды его были столь же богаты, сколь и наряды сыновей, но лишь теперь Вэй Ин рассмотрел, что одет князь был очень просто — на ханьфу не было ни вышивок, ни украшений, лобная лента — без серебряной вставки, другая лента немного более темного оттенка заменяла венец на затылке. Он весь казался заостренным. Терпеливо наточенный меч, тонкая игла с вдетой в нее нитью. Вэй Ин едва не выпалил «Что вы здесь делаете?» Он был скор на слова. — Дети спят, — сказал князь, глядя лишь на сына, и Лань Сичэнь кивнул, не глядя на отца. Не сразу менестрель заметил, что князь явился не с пустыми руками — с аккуратными мисками с едой, закрытыми сверху крышечками, — и принялся расставлять их прямо на полу у костра с невозмутимым видом, будто в Облачных Глубинах то было в порядке вещей. Лань Сичэнь принялся помогать ему с неторопливым достоинством, присущим, должно быть, лишь княжичам. Они оба молчали, и Вэй Ину оставалось лишь считывать по безмолвным движениям и взглядам то, что должно было — или могло бы — быть сказано между ними. Он с интересом наблюдал за обоими, но досадовал, что о многом в отношениях отца и сына мог лишь догадываться. Лань Сичэнь стал сдержаннее и холоднее обычного, улыбка более не касалась его губ, а взгляд сделался твердым. В миске, что он подал Вэй Ину, оказалась лапша с овощами, и тот особенно остро ощутил голод. Он собирался поблагодарить князя за то, что принес им с обед, но тот его опередил: — Значит, это ты — тот, кому играл мой сын? В Пристани Лотоса княгиня была известна своей зачарованной плетью — и строгостью наказаний. У плети, рассекавшей воздух, была своя песнь, подобная гуциню или дрожавшей тетиве лука, и Вэй Ину она была знакома лучше прочих. Княжеский вопрос, нарушивший тишину, звучал так же. — Отец! — бросил Лань Сичэнь. В его голосе будто бы звенел гнев. — Я — тот, кто играл вашему сыну, — осторожно улыбнулся Вэй Ин, надеясь свести к шутке. Похлопал ладонью по лежащей рядом флейте, будто напоминая: это я, я — менестрель с пира, я играл три ночи подряд в вашем дворце и вам в том числе. — Отец, как воспитанники? — резко перевел тему Лань Сичэнь. — Мы накормили их тем, что было среди запасов, — откликнулся князь. Он больше водил палочками по миске, чем ел. — Успокоили гостей… не всех, — в его голосе послышался упрек, и Вэй Ин понял, что это в его адрес. Вспомнил невесту княжича и ее брата. Расспрашивать о них князя не хотелось точно. — Дети скучают и волнуются. Лань Сичэнь медленно кивал, будто мысленно вновь отмечал то, о чем говорил отец. — Скучают по дворцу? В голосе князя звучали чувства, которые менестрель не мог распознать: — По тебе. По губам Лань Сичэня скользнула прежняя мягкая улыбка. Быть может, так же улыбается Лань Чжань, когда видит кроликов? — Они спрашивали, куда ты ушел и как скоро вернешься. И сыграешь ли им снова на сяо. — Все еще не могут заснуть в незнакомых стенах без моей игры? — Кажется, им тяжело, но приходится свыкаться. К тому же… за ними приглядывают старшие. Старшие всегда должны заботиться о младших, да? Даже если некоторые об этом забывают. — А еще отцы должны заботиться и о старших, и о младших, — невозмутимо откликнулся Лань Сичэнь и поднял на отца полный холода взгляд. — Менестрель, к которому ты даже не желал отпускать меня, сделал для Ванцзи больше, чем любой адепт или кровный член клана. За три дня он заботился о Ванцзи больше, чем ты за всю свою жизнь. Князь поднялся на ноги, пылая от гнева, и миска упала на пол, чудом не разбившись: — Не позорься при постороннем! — Ты не стеснялся посторонних, когда ломал о спину своего скорбящего сына палку! — процедил Лань Сичэнь. Он глядел на отца снизу вверх, не тронувшись с места, но менестрелю отчего-то казалось, будто это княжич в действительности был выше. Вэй Ину захотелось сжаться, скрыться, стать тенью, слиться с полом и стенами, не присутствовать при разговоре, в котором он был одновременно и виновником, и лишним. Он отвел взгляд, размышляя, как ребенок: если он не видел князя и княжича, то и те не могли видеть его. И только следом в голове прозвучали вновь слова княжича. — Лань Ванцзи слишком красив, чтобы его наказывали. — Для него это тоже был бы не первый раз. Князь столь сурово обошелся с младшим сыном, что о его спину сломалась палка, осознал менестрель. — Чем он так провинился? — выдохнул он, оборачиваясь к тем, кто не ожидали услышать его голос в этом споре. — Что такого Лань Чжань сделал, чтобы заслужить наказание? Покалечил воспитанника? Кого-то убил? Обокрал заезжего княжича? Обесчестил невинную деву против ее воли? Голос Лань Сичэня был тих: — Играл на гуцине ночью. — Играл… что?.. — ахнул менестрель. Его будто ударили в солнечное сплетение, и на несколько долгих мгновений мир вокруг закружился в неясном танце, рождавшем образы, от которых менестрель хотел бежать на край света: обнаженный по пояс княжич, чью мраморно-белую спину рассекают удары. Один за другим — он не смеет дрожать, ведь Нефрит обязан принимать наказание с достоинством, он не смеет сказать ни слова и сжимает плотно губы. Он слишком красив, чтобы его наказывали, подумал менестрель. Слишком хорош. Слишком добр. Слишком нежен. — Ванцзи играл ночью у покоев нашей почившей матушки, — сказал Лань Сичэнь, не глядя на Вэй Ина. — Это был не первый раз, Ванцзи знал правила. Скорбящий княжич, перебирающий струны гуциня. — Я раскаялся в этом уже так давно, что с твоей стороны недостойно вновь вспоминать это, — сказал князь обессилено и опустился на пол, будто брошенная тряпичная кукла. В нем неожиданно не осталось гнева, и менестрель, глядя на князя, понял, что и в нем самом тоже: ярость и обида за княжича вспыхнули мгновенным пламенем и тотчас растаяли, словно не вынеся тихой печали отца и сына, что была разлита в воздухе. — Тогда почему ты так и не удосужился сказать об этом Ванцзи? — Лань Сичэнь хотел сказать что-то еще, но, уже набрав воздуха, передумал. Те, кто делил с ним еду, и так знали слова. «Теперь Ванцзи может и никогда этого не узнать». Теперь уже поздно. Князь покачал головой устало. — С Ванцзи всегда было тяжело. Он был как… дикий лисенок, которого нельзя приручить. Как совенок, прячущийся среди ветвей. — Ты и не пытался его приручить, — сказал Лань Сичэнь, и на это князю ответить было нечего. Вэй Ин доел, хотя в какой-то момент и перестал ощущать вкус лапши. Он смущенно мялся с пустой миской в руках, не зная, куда теперь ее девать, не желая отдавать князю обратно, будто бы он был прислугой. Повисшее у костра молчание было тягучим и невыносимым, его нарушали лишь изредка стук палочек княжича о дно его миски и тяжелое дыхание князя. Он не походил на того, кто рад был держать в своих руках судьбы княжества, не походил ни на одного из прочих князей, кого знал и видел Вэй Ин, скорее напоминая монаха. Впрочем, вся жизнь в Облачных Глубинах напоминала монашескую. Наверное, я мог бы к ней привыкнуть, подумал Вэй Ин. Если бы… если бы рядом с ним был тот, кто обучит трем тысячам правил Глубин. Когда опустела и миска Лань Сичэня, князь забрал их сам — молча, не поднимая хмурого взора на сына. Они расстались без единого слов. Князь направился обратно и уже сошел с лестницы, и шаги его стали понемногу стихать, когда Вэй Ин, решив что-то для себя, бросился следом. Он нагнал князя лишь у самого выхода, где тот замешкался, оглядываясь кругом. — Где Ванцзи? — спросил князь прежде, чем Вэй Ин успел что-либо сказать. — В глубине дворца. Здесь его нет, — откликнулся менестрель, хотя сам не был уверен в собственных словах: змей мог в любой момент покинуть покои и выползти наружу, только отчего-то Вэй Ину казалось, что это не так. Он не мог объяснить и не хотел пытаться. — Ванцзи не умеет долго хранить обиды, — словно бы обращаясь не к нему, а к кому-то, кого здесь не было, вздохнул князь. Его покрытые морщинами тонкие руки дрожали. — Удивительно, насколько он не похож ни на меня, ни на свою мать… Ванцзи с детства быстро забывал обиды, предпочитая видеть в людях хорошее. Взгляд его задержался на мягко качающихся на ветру кронах деревьев, а затем медленно скользнул по менестрелю. В нем не было ни дружелюбия, ни принятия, но было незнакомое смирение и понимание, для которых было уже поздно. — Я всегда считал, что ни к чему хорошему это не приведет. При всем своем уме мой сын бывает до странного доверчив и так тянется к людям, что забывает о том, что они могут сделать ему больно… надеюсь, на сей раз он не ошибся. — Я обещаю, что верну его, господин Лань, — прошептал Вэй Ин. — Вам лучше поторопиться с этим, потому как некоторые начинают поговаривать, что княжич был проклят и умер в тот же миг, как чудовище родилось и вырвалось на свободу. У менестреля перехватило дыхание: — Они… хотят… — Умертвить чудовище и считают себя в полном праве. — Но что считаете вы? — Я, — князь заговорил осторожно, подбирая слова точь в точь как его сын, — считаю, что, если его кто и может вернуть, так это тот, кого он сам выбрал. Я считаю, что он слишком упрям, чтобы позволить проклятию его одолеть. Я считаю… что прошло то время, когда мое слово что-то решало в судьбе Ванцзи. — Я верну его, — повторил менестрель, будучи не в силах ответить отцу с уставшим взглядом что-либо другое. Верну его — или уйду с ним туда, откуда более не будет возврата.

***

Вэй Ин держал паузу достаточно долго, чтобы наконец нарушить: — Почему он играл на гуцине у покоев княгини? — Наша мать была не вполне княгиней, — откликнулся Лань Сичэнь. Он бережно держал ладонь менестреля в своей, и прикосновение само по себе было столь успокаивающим и приятным, что Вэй Ин не желал отстраняться. — В каком смысле? — Вы должны знать, господин Вэй, что она была весьма незнатного рода и никогда не любила нашего отца… в отличие от него. Полагаю, в начале их супружества он еще питал некие надежды, но недолго. А затем так и не сумел залечить разбитое сердце. Он… женился на ней, чтобы спасти от наказания, а она согласилась, потому как не видела иного выхода. Она убила заклинателя клана и должна была умереть за это. Вэй Ин ахнул и дернулся: — Но ведь господин Лань — князь! Разве он не мог просто спасти ее? — Князья тоже обязаны подчиняться законам. Этому каждого члена клана Лань учат с младенчества, и мы зачастую не знаем иной жизни, кроме как расчерченной правилами. К тому же… думаю, он надеялся, что она сумеет полюбить его в благодарность за доброту и заботу. Мой отец плохо разбирается в людях. С годами между ними лишь выросла непреодолимая пропасть, а противоречия и непонимание все чаще приводили к ссорам. После рождения Ванцзи что-то окончательно сломалось в их отношениях. Я видел мать умиротворенной и счастливой лишь в те моменты, когда она занималась нами… и когда подле не было отца. Это она называла Ванцзи совенком. — Совенком… — рассеянно повторил Вэй Ин и ощутил, как пальцы, держащие его руку, слегка дрогнули. — Отец считал, что это плохой знак, ведь облик совы приносит несчастье. Считал, что мать обрекла Ванцзи на горькую судьбу по глупости, но она никогда не была глупа. Мать умерла, когда Ванцзи было шесть. — Такой маленький… Лань Сичэнь, нахмурившись, кивнул. — Он продолжал приходить к ее покоям, не понимая, куда делась мама и почему не выходит к нему. Он приносил с собой гуцинь и играл для нее, надеясь, что мама выйдет, но… — голос княжича дрогнул, и он не договорил. — Однажды отцу это надоело, и он приказал дяде наказать Ванцзи. Более братец не играл для нее, но затем прошло десять лет с ее смерти, и… — И тогда господин Лань сломал о его спину палку, — договорил за него менестрель. Лань Сичэнь сидел слишком близко к нему, чтобы скрыть отразившуюся на лице боль. Вэй Ину казалось, что он слышит, как чаще забилось сердце юного княжича. — Простите, что вам пришлось наблюдать семейную ссору. Это моя вина: я был несдержан и несправедлив. Просто в какое-то мгновение мне показалось, что строгость отца сделала Ванцзи... уязвимым к тому, что настигло его. Это не так. Мы не знаем, что произошло с ним. Те, кто знал, либо забыли, либо уже умерли. Лицо княжича потеряло мраморный лоск и стало серым. — И все же… и все же он любит Лань Чжаня. — Мать он тоже любил, — откликнулся Лань Сичэнь. — Любовь — это меч, им можно защитить, можно и ранить. Он туго затянул ткань, и Вэй Ин несдержанно охнул. Ладонь наконец перестала кровить, и княжич, проверив напоследок повязку, выпустил ее из рук. — Флейтисты, надеюсь, умеют пользоваться мечом? Вэй Ин молча кивнул, понимая, о чем спрашивает княжич. — Еще он сказал, что… есть те, кто желает убить Лань Чжаня, — сказал менестрель. — Я об этом знаю. — И ничего не сделали, чтобы их остановить? — Сделал. Позволил вам отдохнуть перед встречей со змеем. Вэй Ин криво усмехнулся. Княжич обработал его ссадины и синяки, не чувствуя ни смущения, ни неловкости, присущих Лань Чжаню. Времени было мало, и, видно, Лань Сичэню было не до стеснения. Он не краснел, пока менестрель обнажался до пояса, пока смазывал ему холодящей мазью оставленные в первую ночь темные синяки на груди и животе. После его прикосновений становилось легче, и Вэй Ин подозревал, что в действительности княжич использует некие заклинательские практики, подлечивая его и будто делясь с ним энергией. Некогда о чем-то подобном он слышал от Цзян Чэна, но прошло уже много лет. — Мне нужно задать вам еще несколько вопросов, прежде чем я вернусь к Лань Чжаню, — сказал Вэй Ин. Лань Сичэнь кивнул с видом человека, который этого ожидал. — Моя сестра… она была счастлива, когда вы с ней виделись? — Вы еще не задавали этот вопрос, но я на него отвечал, — снисходительно сказал Лань Сичэнь. — Она довольна своей жизнью и счастлива с мужем и сыном, но глаза ее были печальны. Полагаю, так бывает, когда любимые люди не могут разделить с нами наше счастье. — Как они с мужем назвали дитя? — Цзинь Жулань. Вэй Ин, не выдержав, расплылся в широкой улыбке: — Она помнит!.. Она помнит, что я предлагал это имя, если у них с Цзинь Цзысюанем родится сын!.. Хорошо… Лань Чжань! Что с его невестой? — Она расторгла помолвку, едва мы укрылись в личном княжьем дворце. Кажется, ее брат настаивал на том, чтобы отсечь змею голову… Ладонь сама собой сжалась в кулак, и Вэй Ин плотно сомкнул зубы. — Самому ему бы отсечь кое-что… извините, господин Лань! — Можете обращаться ко мне без «господин», — качнул головой княжич. — Я имею в виду, что… не знаю, имею ли право говорить от имени Ванцзи. Но он никогда не скрывал от меня своих чувств, поэтому вряд ли я ошибусь, если скажу: он был бы счастлив просить вас остаться. Вы странствующий менестрель, но были таковым не всегда, я прав? В Облачных Глубинах не принято лезть к людям в жизнь и в чувства особенно. Но ведь дело было не в том, что вас позвала дорога? Дело было в клане Цзян. Вэй Ин вздрогнул, будто от удара. — Лань Чжань никогда не осмелится сказать вам то, что скажу за него я. В конце концов, отец был прав в одном: старшие обязаны заботиться о младших, — Лань Сичэнь улыбнулся неуловимо и мягко, — он чувствует к вам то, чего не чувствовал никогда ни к кому другому, и хочет, чтобы вы остались. Боюсь, он бы даже стал вашим странствующим спутником, играющем на гуцине, лишь бы более не оставаться одному. Я не знаю, что вы сами чувствуете к нему, но полагаю, что не ошибся — вы не сидели бы сейчас здесь со мной, совершенно безоружный, с одной лишь флейтой против змеиных клыков, если бы не могли ответить на его чувства? Вэй Ин открыл рот, чтобы ответить, и медленно закрыл вновь, кивая. — Простите меня за прямоту, — спустя некоторое время добавил княжич и поднялся, придерживая менестреля за локти и помогая ему встать следом. — Время для разговоров прошло. Вам пора. — У меня остался еще один вопрос, — пролепетал Вэй Ин, все еще пораженный словами княжича. Они замерли над костром, откуда их пути должны были разойтись в противоположные стороны: Лань Сичэню следовало возвращаться к своему клану, менестрелю — отправляться в глубины дворца в поисках змея. — В первый день пиршества Лань Чжань плакал из-за меня? Лань Сичэнь тяжело вздохнул, зажмурившись, будто, чем дальше, тем тяжелее ему было собираться с силами. — Он плакал из-за бесстыдного флейтиста, который застал его в холодных источниках совершенно обнаженным, дразнил, озорничал и говорил… кхм… вещи определенного характера. А потом украл его лобную ленту. При этих словах Вэй Ин по привычке потянулся к волосам. — Что такого в этих ваших лобных лентах? — нахмурившись, спросил он. — Это особый предмет одеяния, — терпеливо разъяснял княжич. — Эти ленты носят лишь князья клана, и касаться к ним имеют право лишь родители и супруги. В некотором смысле прикосновение к лобной ленте — жест интимнее обнажения. — Я… не знал… — пролепетал Вэй Ин. — Конечно. — Если бы я знал, я бы не стал… — Разумеется. — И что вы ответили Лань Чжаню, когда он, заплаканный, вам об этом рассказывал? Почему не выставили меня тотчас из дворца? — Ответил, что у него в покоях целый ящик таких лент. — О боги, думаете, он возненавидел меня в тот момент? — с отчаянием простонал Вэй Ин. Лань Сичэнь смотрел на него с неясными чувствами, не поддававшимися описанию: — Думаю, он влюбился в вас с первого взгляда. Ступайте к нему. Менестрель сделал несколько шагов вперед, но не услышал позади легкой поступи княжича — он продолжал стоять на месте и смотреть ему вслед. Уже почти покинув коридор, служивший ему ночлегом, Вэй Ин вспомнил о чем-то еще и обернулся: — Господин Лань… княжич! Лань Сичэнь! Ответьте — почему вы пригласили меня в Облачные Глубины? — Вы сказали, что у вас остался один вопрос, но задали уже гораздо больше. Вам придется вернуться, причем с моим братом, чтобы получить ответ. Вэй Ин вновь отвернулся от княжича, и впереди у него была лишь темнота.

***

Он не имел никаких склонностей к охоте и не любил ее. Князь Цзян, окликая сына, следовал за псами, напавшими на след, и потрясал луком. В землях, славившихся бирюзовыми озерами и нежными лотосами, охота была не традиционным способом времяпрепровождения, но излюбленным занятием князя и юного пылкого княжича. Вокруг Цзян Чэна вечно терлись собаки, виляя хвостами и напрашиваясь на ласку. Княжич гладил их будто бы нехотя, ведь даровать ласку следует тогда, когда она заслужена — первый и важнейший урок, выученный им в детстве от строгой матери и требовательного отца. А затем в лесу этой же самой рукой спускал с повода, и ласковые питомцы обращались разъяренными псами, мчавшимися по следу. Вэй Ин боялся собак и не любил охоту. Князь Цзян перестал брать его с собой после того, как оставшийся сиротой и пригретый во дворце мальчишка в очередной раз расплакался от страха. Яньли отвела Вэй Ина во дворец и болтала о том, что шло на ум, сплела ему венок из цветов, названия которых сирота не знал, и сама сварила суп из лотосов. Сирота съел его весь до последней капли и, робея, спросил, отчего княжна с ним так возится. Княжна засмеялась звонким, будто весенняя капель, смехом и нежно потрепала его по щеке. Ей казалось, что ответ очевиден. Вэй Ин более не вернулся на охоту и так никогда не выучился охотиться сам, но теперь шел по следу, пусть след огромного змея и было найти легче невооруженным взглядом, нежели след кролика в лесу. Если бы у него было больше времени и он меньше нервничал, он бы задержался во всех покоях. Любопытство давало о себе знать, пускай Вэй Ин бывал уже во многих домах — бедных и богатых, — бывал в некоторых дворцах и сам вырос при дворе. Двор, который символизировал лотос, был одновременно и роскошнее, и скромнее этого. Спешно проходя по залам, заглядывая в комнаты, Вэй Ин все же успевал подмечать некоторые вещи. В Облачных Глубинах поощрялись целомудрие и простота, а здешний образ жизни был ближе монашескому, нежели княжескому. Все интерьеры были лаконичны, но в них чувствовалось богатство — в дорогом почти серебристом мраморе, который даже князь Цзян не сумел бы себе позволить, в редких, но изысканных безделушках в форме облаков или с их изображением. В нескольких покоях Вэй Ин разглядел фарфоровые вазы, которым было по меньшей мере несколько веков, а в них стояли срезанные цветы орхидеи того сорта, которого издревле считались достойны лишь боги. Следы пребывания Лань Чжаня ему не приходилось разглядывать. Выслеживать огромного змея проще, нежели несчастного маленького кролика или пташку. Вэй Ин звал по имени, ни на что не надеясь — и ничего не происходило, и никто не откликался. Порой ему казалось, что он зовет не столько для княжича, сколько для самого себя, будто звучание княжьего имени придавало ему сил. — Если хотел себе покои побольше, достаточно было просто попросить! — крикнул в пустоту Вэй Ин и не услышал ответного смеха. Ему было тяжело хмуриться из-за того, что лицо все еще болело в тех местах, куда его били. Без Лань Чжаня было тяжелее. Он распробовал, покатал на языке слова, прежде чем их бросить: — А если хотел наказать меня за пьянство и игру на флейте среди ночи… мог бы сделать это в своих покоях за закрытыми дверьми, а не так! Щеки заалели при непрошеной мысли о том, как его должен был наказать княжич. Но сейчас было не до того. Вэй Ину казалось порой, что он ходит кругами — или что заблудился в коридорах и комнатах, что были похожи все друг на друга. Князья были заклинателями — быть может, и их дворец зачарован так, что незваного гостя водит по кругу? Являлся ли Вэй Ин незваным гостем? И верил ли в зачарованные дворцы? Три дня назад он бы с насмешкой ответил «нет» — они существуют лишь в песнях, что он исполняет, в легендах да сказках, в людской молве. Сила заклинателей бывает велика, но и некоторые вещи все равно остаются им неподвластными, оставаясь сказочными. Змеи, в которых обращаются княжичи, тоже встречались Вэй Ину лишь в сказках. И теперь это уже ничего не значило. — Знаешь, Лань Чжань, — крикнул он вперед и помедлил, — когда я, засыпая в твоих руках, думал, что очутился в сказке, то рассчитывал не на… это! Нет ответа. Коридор закончился тупиком — выходом на балкон, с которого открывался вид на окрестности. Вэй Ин вышел и облокотился устало на перила, вдыхая влажный воздух — шел дождь. Рассеянно менестрель подумал о Лань Сичэне, надеясь, что тот уже с остальным кланом и не намочил свое безупречное ханьфу. Подумал о том, что небо, затянутое тучами, казалось еще темнее, чем бывало на закате. Какого цвета были глаза княжича? Он столько всего не успел спросить. Сказать. Заметить. Пальцы сами собой легли на губы и робко огладили их. Сделать. Пора было двигаться дальше. Не все коридоры заканчивались тупиками, зачарованным дворцам место лишь в сказках, а если и не так — не им тягаться с менестрелем, в котором кипели и тоска, и ярость. Всякий дождь однажды кончается. Он понял, что идет правильно, когда за углом послышался шелест. Так не шелестели ни ткани одеяний, ни чьи-либо шаги, ни шепотки — лишь змеиная шкура. С языка едва не сорвался очередной оклик, но он одернул себя: должно быть, Лань Чжань боится. Прячется. Не отозвался до сих пор — не отзовется и ныне. Услышит его и попытается скрыться — нет, звать княжича Вэй Ин будет, лишь когда подберется ближе. Он перехватил флейту крепче, будто она придавала ему решимости, будто была острее любого меча и скорее стрелы. Мать говорила ему, что музыка зорче глаз, но даже глаз его видел в змее Лань Чжаня — оставалось лишь забрать его из чужой шкуры. Вэй Ин повернул за угол — и не увидел ничего, кроме едва прикрытой массивной двери. Змей не тронул ее. Он не тронул и тебя, напомнил себе Вэй Ин. Не тронул. Он все помнит, даже если добраться до княжича внутри змея тяжело. Все стоящее дается в жизни лишь потом и кровью. Он готов был пролить кровь ради того, чтобы Лань Чжаню больше не было больно. Вэй Ин дотронулся до двери кончиками пальцев и медленно потянул на себя, отворяя, заглядывая с осторожностью, будто ожидая сразу за ней увидеть змеиную пасть. Но не увидел. Он очутился посреди залы столь огромной, что не мог объять ее взглядом. То была библиотека. Потолок, выкрашенный в серебристо-голубой, был столь высоко, что напоминал небо, а стеллажи с древними свитками казались деревьями в лесу — и тянулись далеко вперед, так, что не было им видно ни конца, ни края. И не было видно змея, который не мог быть нигде, кроме как здесь. — И что же ты делаешь в библиотеке, Лань Чжань? Почему — она? — нахмурившись, прошептал себе под нос Вэй Ин. Она не походила на все остальные покои дворца, в которых побывал менестрель. Все здесь казалось нетронутым — и спокойным, никак не выдавая присутствия княжича. Ни стеллажи, ни свитки, ни скромные места для чтения не пострадали, и даже одиноко лежавший в отдалении гуцинь, походивший на инструмент княжича, но не являвшийся им, не был раскушен пополам. Он прятался? Отдыхал? Спал? Надеялся ли залечить раны, нанесенные словами? — Слова, — шепотом повторил Вэй Ин. — Иди же ко мне, Лань Чжань, пожалуйста… Он миновал один ряд стеллажей — и второй, и третий. Ступал бесшумно, опасаясь лишний раз вздохнуть, чтобы никак не выдать своего присутствия. …я помогу тебе. Во дворце Цзянов библиотека была скромнее, но и князь, и княгиня хранили ее, пополняли новыми свитками и допускали до нее ученых с великой осторожностью. Ни Цзян Чэн, ни Яньли не проводили там много времени, но Вэй Ина неизменно — раз за разом — тянуло туда, и угроза наказания от княгини, опасавшейся, как бы негодный мальчишка не испортил какой-либо древний трактат, меркла по сравнению с удовольствием чтения. Половину песен, исполнявшихся им на флейте, Вэй Ин вычитал из ветхих тетрадей, посвященных музыкальному искусству. Многие из них, как он выяснил, уже став менестрелем, в народе приобрели свое звучание, а некоторые и вовсе были забыты, пока Вэй Ин не вдохнул в них снова жизнь. Свитки манили его и ныне, но он не осмеливался до них дотронуться. Для этого еще будет время, если ему удастся спасти княжича. Только от кого и от чего его следовало спасать? И как?.. Вэй Ин сперва услышал тяжелое дыхание — и только затем увидел извернувшийся в проходе кончик хвоста. Будто прирученный кот, что улегся в комнате, усмехнулся он мысленно и остановился. Следовало подумать. Стеллаж шел последним — и за ним начиналась просторная ниша. Логово зверя, куда он вернулся с наступлением темноты — где он… чувствовал себя в безопасности? Мог ли?.. Вэй Ин зажмурился и помотал головой, стараясь отогнать от себя навязчивую мысль. Без толку. Он повернулся и пошел обратно. Отойдя на десятка два шагов, остановился вновь. Шумно выдохнул. Поднес флейту к губам, но не издал ни звука — не сейчас. Надо было немного выждать — еще, еще чуть-чуть, шаг, два, три, и каждый новый был громче предыдущего. Не слишком громко, чтобы не испугать. Не слишком тихо, чтобы не застать врасплох. Ответом был шелест, раздавшийся в один миг и тотчас стихший — напряженный, испуганный. Лань Чжань слышал его и прислушивался. Пытался понять. Не бойся меня, мой княжич. Я здесь ради тебя. Вэй Ин вдохнул воздуха в легкие, и флейта зазвучала — тихо и успокаивающе, нежно и влюбленно, так, как он играл для Лань Чжаня в первую ночь. Пожалуйста, вспомни. Хвост, что становился все ближе, изогнулся, прополз по полу и исчез за стеллажом. — Лань Чжань, — позвал Вэй Ин негромко, отняв флейту ото рта и поняв вдруг, что ему не хватает дыхания. — Лань Чжань… Он уже называл это имя, и оно не сыграло роли, но иных Вэй Ин не знал — и какое еще могло быть более близким и личным, чем это? Лань Чжань открыл его менестрелю сам, будто открывал душу. Вэй Ин старался играть так, чтобы музыка не заглушала его шаги, дававшие понять — я здесь, я иду, иду к тебе, Лань Чжань. Не бойся. Я не хочу застать тебя врасплох. У самого угла массивного стеллажа он ненадолго замер и потоптался громко на месте, прежде чем повернуть. Змей, будто ставший за это время еще больше, занимал чешуйчатыми кольцами всю нишу. В темноте двумя напряженными огоньками светились его глаза — в самом дальнем углу. Под ними бледными пятнами мелькнули клыки — змей оскалился и тихо зашипел. Вэй Ин примиряюще поднял ладонь и улыбнулся. — Здравствуй, Лань Чжань. Несколько иероглифов засияли вразброс на мощном теле и тотчас потухли. Змей медленно пошевелился, и Вэй Ин подумал, что он будто собирается там, в углу, группируется, чтобы в случае чего напасть. И все же не нападал. В груди шевельнулась надежда. Вэй Ин медленно опустился на пол, уселся с удобством, откинув длинные полы наряда так, чтобы они красиво легли подле. — Не волнуйся, Лань Чжань, я не собираюсь ни говорить с тобой, ни сражаться, — сказал он негромко, но твердо и отчетливо. Змей слушал, слегка наклонив голову, но не скрывая клыков. — Я сыграю тебе песню. И он сыграл.