Никто не учил меня петь

На каменных кострах Ветер целует траву семи ветров. Вернулся в небеса Путник, одетый в шелк змеиных слов. Чудовища в ночи Не властны имена твои назвать. Прошла пора любви. Кто здесь твоим любимым должен стать? - Аквариум

— Что ты видишь? — спросил князь, и Лань Сичэнь, не отводя взгляда от окна, ответил: — Пустоту. Он знал, что князь рассчитывал не на такой ответ. Уже слишком многое в его расчетах пошло не так. Снаружи лил дождь, застилая все вокруг, но Лань Сичэнь не мог заставить себя отойти, словно боялся, что тогда, именно тогда за окном промелькнет темный силуэт. Дядя принес князю травяной чай, и они сели молча друг против друга. У Лань Сичэня сдавило сердце. Когда он удалился спать, в княжьих покоях еще горел свет, и два брата молчали о том, чему не находили слов.

***

На рассвете Вэй Ин вдруг понял, что флейта выскальзывает из его рук, а он сам вот-вот провалится в сон. Он позволил себе передохнуть, пробежался пальцами по гладкой поверхности флейты, будто ласкал котенка. Подавил желание зевнуть, покачался из стороны в сторону, медленно приходя в себя. — Если хотел, чтобы я играл лишь тебе все ночи напролет, это все было необязательно, — растягивая слова, с легкой насмешкой сказал он. — Я и так готов играть тебе так долго, сколько ты попросишь, Лань Чжань. За минувшие часы змей не сдвинулся с места, но прикрыл пасть, скрыв клыки. Кончик его хвоста подрагивал от напряжения, но нападать он, по-видимому, не собирался. — Ты не хочешь меня убить, и это уже неплохо, — одобрительно кивнул головой менестрель. — Честно говоря, многим из тех, кому я встречался, и до этого было далековато. Он поднялся с пола неторопливо, чтобы не пугать змея резкими движениями. Тот наблюдал за менестрелем, тяжело дыша, и изредка его тело дергалось в том месте, где зажигался очередной иероглиф. Может, не хотел показывать своей боли. Вэй Ин по собственной шкуре знал, каково это — скрывать ото всех вокруг боль, какой бы невыносимой она ни была. Покидать Лань Чжаня он не желал, но глаза начинали слипаться после бессонной ночи. Несколько мгновений он постоял, раздумывая над тем, что сказать на прощание Лань Чжаню, даже если тот не услышит или не поймет. Сказать все равно следовало. Следовало очень много. — Ты, конечно, хорошо устроился, княжич, — нарочито насмешливо начал Вэй Ин, перекладывая флейту из ладони в ладонь. — Провел всю ночь в моем изысканном обществе да еще наслаждался моей великолепной игрой, услаждающей твой слух!.. Отдохнул и готов к новым подвигам, какими бы они ни были… а мне что прикажешь делать? Я так старался угодить княжичу, но не заслужил от тебя даже ни слова в благодарность… ах, Лань Чжань, Лань Чжань, как тебе только не стыдно! Неужели старший братец не научил тебя манерам? — он широко улыбнулся собственным словам. — Так что не серчай на меня, княжич, но мне придется отлучиться поспать хотя бы несколько часиков… а тебе, пожалуй, пора вставать с рассветом, как и всем в Облачных Глубинах, Лань Чжань! Он зашагал прочь, ступая как можно громче, чтобы змей слышал, как он уходит. На память пришла некая старая мелодия, и Вэй Ин принялся беззаботно насвистывать ее себе под нос. Уходить от библиотеки далеко не хотелось — еще и потому, что дорогу обратно он вряд ли нашел бы, вновь заблудившись в коридорах. Поэтому, выйдя из-за стеллажей, Вэй Ин с удобством, насколько это было возможно, устроился на циновке у стола для чтения, скатал и подложил под голову вместо подушки плащ, отданный ему Лань Сичэнем. — Быть может, ты проголодаешься с утра, Лань Чжань, и съешь меня, разлегшегося здесь, прямо в твоем логове, — прошептал себе под нос Вэй Ин, зная, что змей его не слышит. Он прижал к груди флейту, будто самую большую драгоценность в мире. — Что ж, это не худшая смерть, пожалуй, о такой даже могут сложить пару сносных песен!.. Менестрель погрузился в сон прежде, чем за стеллажами зашелестела чешуя.

***

Змей не съел его ни в тот раз, ни после. Пробуждаясь ото сна, что был полон кроликов, как лес по весне, Вэй Ин будто слышал, как змей ползает меж стеллажей, то и дело их задевая. Флейта выскользнула из его рук, пока он спал, и покоилась на полу. Вэй Ин пришел к змею и сыграл еще — и еще. Он исполнил все свои любимые песни, а затем убрал флейту, развернул сверток с едой, что был припасен княжичем, и болтал со змеем о всяких глупостях, пока ел. Змей вновь спрятался в углу ниши, но теперь это не походило на укрытие, потому как дождь снаружи сменился солнцем. Лучи проходили сквозь стекло и падали прямо на нишу, подсвечивая чешую змея, отливавшую теперь бирюзой. Вэй Ин рассказал ему про свою первую неделю странствий — и про вторую. Про свадьбы, на которых он пел, и про труппы, что брали его с собой или которым он навязывался сам. В одних его принимали, из иных гнали, «должно быть, завидуя моему таланту», как говорил менестрель змею, и тот внимал. С наступлением ночи Вэй Ин снова поднялся на ноги — и, не удержавшись, потянулся было кончиками пальцев к змеиному хвосту. Тот нервно дернулся, и тогда змей наконец вновь оскалил клыки. — Ну что ты, что ты, я же ничего еще не сделал, будь хорошим мальчиком, — примиряюще сказал менестрель. И подумал: рано. Он принес циновку с плащом к нише, уложил аккуратно у стены, чтобы змей не задел его, пока он спит. «Еще он может тебя убить — раскусить пополам, даже не подавившись», подумал он мрачно, обращаясь к самому себе. В том не было смысла, ведь, если бы змей того желал, он бы сделал это давным-давно. Менестрель надеялся на это. Лань Чжань не хотел его убивать, а Вэй Ин хотел его спасти. Они должны были найти решение. Видно, осознав, что Вэй Ин собирается остаться спать подле него, змей долго ворочался в своем искусственном гнезде. — Потише, Лань Чжань, я же стараюсь заснуть! — притворно заворчал на него Вэй Ин. — В конце-то концов, если бы я хотел тебя убить, то тоже сделал бы это еще днем. Но я не хочу! Я хочу быть рядом. Иероглифы светились в темноте подобно фонарикам. Позволь мне быть рядом, Лань Чжань. На рассвете его разбудило солнце, а змея в библиотеке не было. Он вернулся спустя пару часов и миновал разминавшегося на циновке менестреля так, словно тот был частью дворца. От этого в сердце Вэй Ина вспыхнула надежда, и он сказал вслух: — Эй, Лань Чжань, неужели ты отправлялся завтракать и ничего мне не принес? Не делай вид, будто меня здесь нет, Лань Чжань, мне обидно! На сей раз шкура змея переливалась алым. Он выгнулся, когда иероглифы засветились, и замер, словно после этого тяжело было шевелиться. Вэй Ин подошел к нему медленно и остановился на том расстоянии, на которое змей подпускал его. Убрал руки за спину, хотя и испытывал соблазн прикоснуться. — Что же все это значит, Лань Чжань? — нахмурившись, проговорил он и немного склонился, рассматривая надписи. Некоторые начинали наслаиваться на предыдущие, увивая тело змея подобно цепям. Змей тяжело дышал — менестрель помнил, что прошлой ночью тот во сне издавал звуки, похожие на стоны или всхлипы. Он был в плену слов. Надписи повторяли всевозможные слухи, которые ходили о младшем княжиче Облачных Глубин, прозванном вторым Нефритом. Некоторые из них были Вэй Ину знакомы, некоторые — нет, но все равно были всего лишь многочисленными россказнями, что любили распускать в народе. Вэй Ин не был заклинателем и плохо знал силу заклятий, однако был менестрелем и хорошо знал силу слов. — Быть может, тебя тревожит вся ложь, доходящая до нежных княжеских ушей? — задумчиво протянул Вэй Ин, следуя вдоль змеиного тела. — В Облачных Глубинах она запрещена, стало быть, и тебе противна… но отчего тогда ты, почему это не случилось с твоим отцом или дядей? — Он стукнул каблуком, и эхо разнеслось по библиотеке. — Ты думаешь, что не соответствуешь славному имени Лань? Тебя заколдовал какой-нибудь враг-заклинатель? Но откуда у тебя могут быть враги, ты ведь… …безупречен. Совершенство. — И почему ты прячешься в библиотеке, неужто во всем дворце не нашлось места безо… — Вэй Ина вдруг осенило, и он с трудом не закричал от радости, чтобы не испугать змея, что наблюдал за ним настороженно. — Ну конечно! Библиотека! Я дурак! Ты прячешься в библиотеке, а я не собирался заглядывать в свитки, потому что считал это потерей времени, потом успею — но ответ ведь может крыться в свитках! В великом собрании князей-заклинателей Лань не могли не писать о подобном! Едва удерживаясь от бега, он направился к стеллажам и вдруг услышал позади шелест — змей, одновременно с недоверием и любопытством во взгляде, следовал за ним на большом расстоянии. Вэй Ин обернулся — и змей замер, глядя ему в глаза до боли знакомо. — Любопытный княжич, — Вэй Ин с трудом выдавил улыбку, потому как от взгляда змея, неожиданно близкого и человечного, у него в горле встал ком. — Ну что же, хорошо. Следуй за мной, Лань Чжань! Без сомнений, ты знаешь эту библиотеку лучше всех в Облачных Глубинах, только, боюсь, в своем состоянии помочь мне не сможешь… Они миновали не один десяток стеллажей и не один десяток текстов изучили. Как и в библиотеке Пристани Лотоса, все тексты здесь были разложены по темам, указанным на иероглифах на полках. Вэй Ин начал с трактатов по древней истории и мифологии в надежде, что сумеет отыскать там хоть что-то полезное, но вскоре разочаровался. В попытках аккуратно вернуть тексты ровно на те же места, где они находились, менестрель быстро запутался и запихнул их обратно на полки в случайном порядке. — Не смотри на меня с таким осуждением, Лань Чжань, — обратился он к змею, настороженно наблюдавшему поодаль. Поначалу он шипел всякий раз, как Вэй Ин вытаскивал шелестящий свиток, в мгновение ока разматывавшийся до пола, или же страшно громоздкий фолиант, но затем будто свыкся и порой даже подползал ближе, чем прежде. Вэй Ин, испытывая трепет под его пристальным взглядом, старался листать как можно тише и читать как можно скорее, чтобы не пугать змея. Чтобы быстрее найти то, что ему поможет. Или хотя бы объяснит менестрелю происходящее. Труды, посвященные природе и всему, что с ней связано, тоже не добавили никакой ясности, как и заклинательские тексты. Им было отведено более всего места, и к вечеру Вэй Ин успел расправиться с половиной, восхваляя мысленно мудрецов, которые при написании снабдили их указателями. Все упоминавшиеся змеи были самые обычными да и служили, в большинстве своем, составной частью рецептов всевозможных лечебных напитков, мазей и прочего. К концу очередного трактата Вэй Ин потерял терпение и попросту бросал его на пол, раздраженный и разочарованный. Он не надеялся на то, чтобы получить быстрый ответ, но все же провел за этим занятием целый день и до сих пор не узнал ничего. Усевшись обессилено на пол среди бумаг, Вэй Ин тяжело вздохнул и закрыл глаза, массируя их. В библиотеке было уже слишком темно, чтобы читать, а у него самого разболелась спина после того, как менестрель склонялся над иероглифами. От мрачных мыслей его отвлек странный звук поодаль, напоминающий хруст: обернувшись, Вэй Ин увидел, что змей грызет тот самый трактат лекаря-заклинателя, который он только бросил. — Лань Чжань! — всплеснул руками Вэй Ин. — Какое недостойное поведение для юного княжича! Видел бы тебя сейчас отец! Змей поднял на него глаза и прижал голову к полу, будто… …один из псов Цзян Чэна, провинившийся перед хозяином. Чешуя полыхала в полутьме золотисто-рыжим. Вэй Ин отбросил назад подол своего ханьфу, вздыхая о том, что после этих дней оно стало скорее пыльно-коричневатым, нежели золотым. В том месте, где тело змея переходило в голову, чешуя окрасилась алым. — Лань Чжань, — позвал Вэй Ин ласково и мягко, — ты никак краснеешь? Я тебя смущаю? Он протянул к змею руку, ни на что не рассчитывая. Тот едва заметно шевельнулся, словно по телу пробежала дрожь, и слегка приподнял голову. Двинул челюстью и полностью поглотил трактат, что был старше его лет на сто. Неожиданно для себя рассмеявшись, Вэй Ин взял другой прочитанный свиток и со злостью, копившейся за день, швырнул его об пол: — Вот, держи, он тоже ни на что не годится! А автор постоянно по кругу повторяет одно и то же! Змей рванул к свитку и, словно подражая Вэй Ину, с той же злостью порвал его на клочки. Внутри у Вэй Ина поднималось пламя, и не было ни одного слова, в которое он мог бы его облечь. Змей успел уничтожить еще с десяток сочинений, которые Вэй Ин бросал ему, выплескивая всю ярость, прежде чем она утихла и отпустила, и вслед за ней ушел и смех, невольно вырывавшийся всякий раз при виде столь услужливого княжича. Когда за очередным сочинением не последовало новое, змей вновь поднял на менестреля взгляд, и в нем читался немой вопрос. — Ну-ну, хватит громить библиотеку… на сегодня хватит, — отсмеявшись, устало улыбнулся Вэй Ин. — Хороший мальчик. Ты, должно быть, голоден, а я заставил тебя грызть эти бесполезные бумажки… прости. Он пошарил по внутренним карманам одеяния и наконец извлек два рисовых пирожка. Змей глядел на него с любопытством. Усевшись удобнее, Вэй Ин улыбнулся ему вновь и бросил пирожок: — Лань Чжань, лови! Змей схватил его на лету и замер, будто не понимая, что сделал и что следует делать далее. Не сводя взгляда с Вэй Ина, он медленно сжал челюсти вслед за менестрелем, надкусившим свой пирожок. Стал пережевывать, подражая его движению, медленно сглотнул — и прикрыл ненадолго глаза, выдыхая. В животе урчало от голода, но Вэй Ин, помедлив, мысленно выругался и отломил от своего пирожка половину. Лань Чжань нуждался в нем сильнее. — Не думай себе слишком много, мол, я делаю это, потому что так тебя люблю! — шутливо погрозил змею Вэй Ин. — Но в одном из изученных сегодня текстов автор писал, что змеи питаются в том числе и кроликами — а разве ж я могу допустить, чтобы ты, оголодав, сожрал собственных кроликов? Не могу ведь, да? Он замахнулся, заметил, что змей приготовился ловить и этот кусочек, и тогда передумал. Поднялся с пола неторопливо. С каждым свитком, что змей раздирал на части, расстояние между ними все сокращалось, но до сих пор оставалось непозволительно длинным. Вэй Ин должен быть ближе. Он подходил, не отрывая глаз от широко распахнутых глаз змея. Этот же автор писал, что змеи умеют гипнотизировать взглядом — Вэй Ину казалось, что все происходит наоборот. И это он зачаровывал змея, чтобы приручить. Он остановился лишь в шаге от морды чудища и ощутил на лице его дыхание. — Возьми, — сказал тихо и протянул пирожок, готовый к тому, что голодный змей и его руку разорвет так же, как до этого рвал свитки. Длинный раздвоенный язык высунулся меж челюстей стремительно и столь же стремительно скрылся, увлекая остаток угощения. Змей сомкнул пасть. — Глупости какие, конечно, я люблю тебя, — поморщившись от собственных прежних слов, прошептал Вэй Ин и неожиданно для самого себя прижал ладонь к холодной чешуе. Змей зажмурил невозможно пронзительные, невозможно знакомые, невозможно родные глаза, и Вэй Ин вдруг понял, что не покинет его, даже если не сумеет расколдовать.

***

Лань Чжань привыкал к его присутствию. Его игре на флейте, взглядам, словам. Прикосновениям. Разбуженный яркими рассветными лучами, Вэй Ин увидел, что хвост змея лежит подле него, и не удержался от того, чтобы огладить на сей раз пожелтевшую, словно кленовые листья, чешую. Или оперение желтого аиста. Змей будто бы вздрогнул от касания, но не проснулся и не отнял хвоста. Он провел утро, лежа меж книжных полок с Вэй Ином, а около полудня неожиданно покинул библиотеку, и менестрель едва успел крикнуть ему вслед: — Лань Чжань, я так голоден, будь хорошим мальчиком, накорми наконец и ты меня! Он не был уверен в том, что змей услышал — а если и услышал, то в том, что понял, но все равно улыбнулся краями рта. Наверное, это все равно было лучше того, что ждало бродячего менестреля в странствиях. 
В конце концов, змей был все еще Лань Чжанем. Вэй Ин видел это в глубине его глаз, почувствовал в тот миг, когда коснулся — кожей к чешуе, под которой билось то же сердце, что билось под его ладонью во вторую ночь во дворце. Змей вернулся, когда Вэй Ин одолел пять трактатов, и бросил перед ним на пол россыпь фруктов и орехов. Медленно склонил голову и подтолкнул к нему. Сочная золотистая локва прокатилась по полу и стукнулась о сапог менестреля. Он поднял фрукт и изумленно улыбнулся: — Лань Чжань, ты и в самом деле хороший мальчик! Они разделили трапезу пополам, и змей не отпрянул в конце, когда Вэй Ин огладил его по морде, будто ставшей за ночь еще больше. Огромное тело зверя не вмещалось полностью в проход между стеллажами и скрывалось далеко за ними. Там ярким светом вспыхнул новый иероглиф, и дрожь змея передалась менестрелю. Больше всего пугало его не то, что иероглифы явно причиняли змею боль, но то, что с каждым разом княжич будто все больше смирялся с ней и учился терпеть. Ночью Вэй Ин передвинул циновку к нише, где спал змей, и нагло привалился к его боку. Сощуренный змеиный взгляд скользнул по нему сверху вниз и более не удостоил вниманием. Он зажмурился и подобрал теснее те кольца, что занимали нишу. До самого утра его тело то и дело содрогалось, и всякий раз Вэй Ин чувствовал это, пропуская сквозь себя. Ему хотелось думать, что вместе с этим он способен забрать часть боли Лань Чжаня. Освободить его от этой ноши. То была, конечно, неправда. Вэй Ин прижимался теснее к чешуе.

***

Лань Чжань привыкал к его присутствию постепенно — подпускал к себе и более не щерил пасть, угрожающе шипя, наблюдал за ним скорее с любопытством, нежели с опаской, и принимал пищу из его рук. Во время прохладного сумрака, окутывавшего библиотеку вечером, Вэй Ин слышал, как замедлялось дыхание змея — он не чувствовал себя в опасности, засыпая подле бодрствующего менестреля. В один из таких вечеров Вэй Ин, сидя спиной к нему и стараясь не задремать над скучнейшим текстом о разных видах проклятий — название звучало многообещающе, но автор в действительности писал лишь о том, как с помощью мышиного помета снимать сыпь, которая однозначно была вызвана проклятием недруга, — ощутил толчок в спину. Змей спал, уткнувшись носом ему в спину, будто пес или кролик, и Вэй Ин с улыбкой повернулся, чтобы положить одну руку ему на морду и осторожно поглаживать. Ступая по библиотечному полу, Вэй Ин слышал, как похрустывал под сапогами снег, который временами приносил с собой змей. Этому тоже он не нашел ни одного объяснения ни в одной из книг — и смирился, потому что более ни на что не был способен, и играл змею на флейте по вечерам, вслепую двигая пальцами в темноте, пока снег не прекращался. Его циновка притом всегда оставалась суха и тепла. Змей едва слышно урчал, и у Вэй Ина заходилось сердце. Он неизменно приносил менестрелю фрукты и орехи — и тот боялся, что вскоре сам превратится в кролика или белку, и растягивал по возможности оставшиеся припасы, но отлучаться за едой самому значило терять время. Дворец был огромным, а Вэй Ин опасался, что может не найти дорогу обратно. Может не найти ее так скоро, как это было необходимо. Лань Сичэнь обмолвился, что брат бывшей княжьей невесты желал отсечь чудовищу голову. Вэй Ин не мог знать, серьезны ли его намерения на самом деле, и не желал узнать. Провожая взглядом исчезающего за дверью змея, он плотно сжимал губы и мысленно просил тех богов, до которых коснутся его слова, уберечь Лань Чжаня. И тот возвращался — раз за разом, целый и невредимый, лишь с небольшими ранками, которые порой Вэй Ин подмечал по контурам некоторых иероглифов. Он не знал, сколько у него было времени, но полагал, что исходить следует из того, что — мало. Авторы писали о заклинаниях, способных обратить человека в птицу — на короткий срок, а не то он рискует полностью потерять себя. Но у обращенных не было ни иероглифов на перьях, ни птичьего сознания: они сохраняли свое, если не пребывали в чужом теле слишком долго. Лань Чжань будто бы потерял человеческую часть себя сразу же. Писали о том, что многие проклинают недругов в сердцах — но тех поражали, в основном, сыпь, насморк, боли в разных конечностях, изуродованные половые органы, а не превращение в огромного змея. Вэй Ина казалось, что он ищет не то и не там, но правда была в том, что он обыскал уже все, что мог, даже то, что на первый взгляд не подходило. Засыпая на кипах книг вечером, он просыпался утром в змеином кольце. Разговаривая со змеем, он непрерывно обращался к нему по имени, но княжич, что спрятан был под змеиной шкурой, не откликался. Только внимательно смотрел на менестреля, нервно вертящего в пальцах флейту, и молчал. Он пришел тогда, когда Вэй Ин уже и позабыл о его существовании, — остановился на пороге и откашлялся, привлекая внимание. Менестрель поднял голову и не сдержал широкой улыбки — а затем легкого чувства стыда: вдруг княжич ждал от него вестей? Вдруг, не получая никаких, решил, что менестрель погиб и все кончено? Лань Сичэнь окинул долгим взглядом разворошенные полки и разложенные вокруг Вэй Ина книги. — Сочту это за извинения, — наконец, сказал он, и Вэй Ин вспыхнул. — Вижу, времени вы не теряли. Змей беспокойно заворочался далеко в проходе, услышав новый непривычный голос, и до ушей Вэй Ина донеслось шипение. Оно не звучало в стенах библиотеки уже давно. Вэй Ин поднялся и небрежно отряхнул ханьфу, как можно спокойнее обратившись ко змею: — Ну что ты, в самом деле, где твое гостеприимство, Лань Чжань? Неужто даже брата родного не узнаешь, ай-ай-ай, где твое воспитание? Молодой господин Лань сейчас решит, что я — я! бродячий музыкант! — плохо на тебя влияю! Он негромко засмеялся, и Лань Сичэнь не сумел не улыбнуться в ответ. Шипение стихло, но змей продолжал глядеть на княжича с недоверием и угрозой, медленно приближаясь к Вэй Ину со спины. Ему не надо было оборачиваться, чтобы предугадать, в какой момент змей ткнется ему мордой меж лопаток. — Ну что ты, — повторил менестрель и лишь тогда повернулся, успокаивающе ведя ладонью по чешуе. — Ты же знаешь, Лань Чжань, я бы не дал тебя в обиду! Молодой господин Лань, боюсь, нам нечем вас угостить, но вроде бы с утра еще оставались локвы и… — Мне не до угощений, господин Вэй, — покачал головой Лань Сичэнь и осмелился подойти ближе, переводя взгляд с напряженного змея на менестреля и обратно. — Я полагал, что все же обнаружу вас живым, хотя и не знал, что вы с Ванцзи так… сблизитесь… — Я великий дрессировщик, — с важным видом кивнул Вэй Ин и засмеялся. — …и принес кое-что для вас, — пропустив мимо ушей его слова, продолжил Лань Сичэнь. Он медленно, чтобы не спугнуть змея, достал из-за плеч туго набитый дорожный мешок и что-то длинное, обмотанное плотным слоем шелка, но протянул менестрелю лишь мешок. Тот открыл его, к своему удивлению обнаружив не только долгожданную еду, но и одежду и склянки с мазями и лекарствами. — Что это? Зачем? — Пока вы искали общий язык с Ванцзи, заклинатели приняли решение, что с чудищем следует покончить, — сказал Лань Сичэнь, и от его жесткого тона у Вэй Ина все похолодело внутри. — Покончить?.. — Мы с отцом и дядей пытались их вразумить, но не вышло… они полагают, что заклятие, наложенное на Ванцзи, чем бы оно ни было, слишком сильно. Даже если попытаться снять его, заклинатель, что осмелится на это, рискует собственной жизнью, душой… всем. Они говорят, что в этом змее уже не осталось ничего человеческого, что подтверждается тем, как он крушит дворец, не узнает никого и ничего, и… желают умертвить его. — Они не посмеют! — сорвался на крик Вэй Ин. — Откуда они это знают? Я перерыл всю вашу библиотеку и не нашел ничего похожего на происходящее с Лань Чжанем — так что такого знают они, раз смеют делать подобные выводы? — Это уже неважно, вам следует уходить. Страх сильнее прочих чувств и затмевает их все… должно быть, они готовятся к нападению на змея, господин Вэй, вы должны… Вэй Ин вновь опустил взгляд на мешок. Поверх свертков с одеждой покоился увесистый кошель, в котором то и дело звенели монеты, а еды было достаточно, чтобы позволить одному страннику добраться до ближайшего города — быть может, даже до ближайшего, где об этом еще не слышали. Или слышали, но в тысячном переложении. При нем все еще оставалась его флейта, и он все еще был менестрелем. Перед ним были открыты все дороги. — Страх не должен затмевать глаза еще и вам, — сказал, помедлив, Лань Сичэнь. — Вы уже сделали гораздо больше для Ванцзи, чем… Голос его дрогнул, и княжич не договорил. Ладонь его без лишних слов легла на запястье менестреля, и Лань Сичэнь потянул его за собой. — Нет! — воскликнул Вэй Ин, а затем последовал удар — то змеиный хвост обрушился на руку Лань Сичэня, заставляя выпустить менестреля. Ахнув от неожиданности, княжич отпрянул и в изумлении поднял глаза на того, кого некогда называл братом. Змей угрожающе зашипел и собрался было, чтобы броситься вперед, но Вэй Ин оказался быстрее — он обвил руками тело зверя и принялся нашептывать ему слова, которых Лань Сичэнь не мог расслышать, но о значении которых мог догадаться. Вэй Ин обернулся к княжичу не сразу — лишь после того, как удостоверился, что зверь успокоен и более не желает причинить никому вреда. — Вы пришли сюда, чтобы отпустить меня, да? — Это следовало сделать еще в ночь обращения, но я оказался слеп, — устало откликнулся Лань Сичэнь. — Любовь всех нас делает слепыми. Братская любовь — не исключение. Но, полагаю, об этом вы и так знаете. — Вы пришли, чтобы прогнать меня, чтобы я убрался отсюда подальше и продолжил жить как жил, а вы — что будете делать вы? Останетесь один защищать Лань Чжаня, один против всех заклинателей?.. Лань Сичэнь не ответил. Он смотрел на Вэй Ина, продолжавшего обнимать змея, со смесью снисхождения и мягкого понимания, и менестрелю становилось тошно и от одного, и от другого. Судорожно хватаясь за чешую, что все так же продолжала резать пальцы, но это уже почти не ощущалось, Вэй Ин тяжело дышал, будто после боя или долгого бега, и не сразу понял, что дрожит. Он бросил слова, о которых в дальнейшем не собирался жалеть, подумав о том, что убегал слишком часто и слишком долго — и, быть может, пора было положить тому конец: — Я не оставлю Лань Чжаня, — и озарившая печальное и усталое лицо Лань Сичэня улыбка поразила менестреля. Он протянул Вэй Ину шелковый сверток, и менестрель, не понимая и хмурясь, спешно развернул его. В солнечном свете блеснул металл. — Вы надеялись, что я останусь, — сказал Вэй Ин, бросая шелк на пол и извлекая меч. — Надеялся, что вы тоже слепы. Должно быть, были мудры наши предки, отдававшие предпочтение бракам по расчету, раз любовь делает людей столь безрассудными, — ответил Лань Сичэнь и мягко улыбнулся. — Больше нельзя медлить, вам надо хотя бы попытаться бежать… обоим. Вэй Ин не мог не усмехнуться, представив, как вечером вваливается в таверну в сопровождении гигантского змея, чья голова способна разбить все здание в щепки, и берет кувшин вина себе и своему спутнику. Высшим силам, какими бы они ни были, явно ведомо больше, нежели простым смертным, и не человеку пытаться предугадать, куда приведет его судьба. То, что он будет убегать из прославленного дворца, опустевшего и ставшего ныне частью прошлого, в леса в сопровождении существа, больше походившего на зверя из легенд и песен, Вэй Ин не мог предугадать точно, и временами его раздирал нервный громкий смех. Все то время, пока Лань Сичэнь спешно объяснял, где леса Облачных Глубин переходят в угодья каких княжеств и куда им следует двигаться, чтобы как можно дальше держаться от городов, Вэй Ин шагал подле змея и держал руку на его чешуе, вновь сменившей цвет и ставшей изумрудно-зеленой. Но даже сквозь чешую он чувствовал частое биение сердца, и с каждой секундой все больше убеждался в том, что обратной дороги не было. При ходьбе пальцы соскальзывали и касались края ран, повторявших узор иероглифа. …Княжий сын родился хворым, мать его была так слаба… Змей подрагивал от прикосновений к ранам и смотрел на него краем глаза, будто конь, бросавший то и дело взгляд на назойливых мух, что вились вокруг крупа. — Я пойму, что случилось, и найду то, что тебе поможет, где бы мы ни оказались, — шептал Вэй Ин и поправлял руку, чтобы не тревожить змея. — Лань Чжань. Лань Чжань, Лань Чжань, Лань Чжань… Они покинули дворец, и листва в саду шептала им вслед имя: Лань Чжань, Лань Чжань, Лань Чжань!.. Змей оставлял после себя на траве снежный узор, и этого не видели ни менестрель, ни княжич. К тому моменту, как кроны деревьев сомкнулись над их головами, Вэй Ин с трудом сдерживал нервное возбуждение. Ему хотелось расспросить Лань Сичэня обо всем — о князе, о том, как и почему заклинатели пошли против их воли, точно ли княжна не желает более знаться со своим прежним женихом?.. У менестреля остался один вопрос и про него самого — вопрос, на который Лань Сичэнь не пожелал ответить в их последнюю встречу, но который не давал ему покоя. Кто знает, суждено ли им встретиться вновь, а Вэй Ину — вновь спросить о том, что волновало. В тот миг, когда он открыл было рот — пальцы рассеянно оглаживали иероглифы, озарившиеся светом, — княжич опередил его: — И как же вы умудрились сблизиться? «Княжич говорит бойчее старшего своего брата-наследника, считает в уме лучше многих ученых…» — Мне показалось, ему было страшно, — не слишком уверенно откликнулся Вэй Ин. — И, что же, вы избавили его от этого страха? Мне тоже было страшно, и мы разделили страх пополам. — Я подумал, что страх делает его змеем, и обратился к другим чувствам, что делают его человеком. — Не слишком успешно. И все же Лань Чжань позволял ему спать у себя под боком в пустой библиотеке и кормил фруктами. Утыкался ему в колени и ладони и жмурился, будто кот. Ответ прозвучал так, словно то было частью плана по преображению Лань Чжаня обратно, но Вэй Ин не осмелился бы произнести вслух, что просто не мог иначе. Не мог видеть в змее никого, кроме Лань Чжаня. Они удалились уже глубоко в лес, и небо подернулось предзакатной дымкой. Вэй Ин полагал, что Лань Чжань стал иным, но, кажется, ошибся. — Господин Лань, — окликнул он княжича прежде, чем успел до конца сформулировать мысль, — думаю, у меня появилась догадка… Княжич обернулся к нему, и на лице его лежала печать удивления… и надежды. — Продолжайте, — сказал он, и затем в отдалении раздались голоса. Змей испуганно зашипел, весь подобрался, желая не то спрятаться, слиться с лесными тенями, не то дать отпор. Когда Лань Сичэнь и Вэй Ин обратили взгляды назад, туда, откуда доносились топот и возгласы, то увидели тонкий слой снега, тянущийся за змеем. — Они шли по следу, — обреченно сказал менестрель. — Все это время они… Змей, который должен был чувствовать себя тесно среди деревьев, наконец развернулся мордой к заклинателям. Кончик хвоста скользнул мимо менестреля, задев его ногу. — Ты ни в чем не виноват, — рассеянно обратился Вэй Ин к змею, будто прикосновение что-то значило для него, и сжал ладонь в кулак. — Они даже не пытаются скрываться, потому что уверены, что Лань Чжань никуда от них не уйдет… Лань Сичэнь с трудом выдохнул и подошел к менестрелю вплотную, коснувшись плечом его плеча: — Вы еще успеете скрыться, я задержу их… — Не успеем. Позвольте мне… можно, я попытаюсь с ними договориться? — Вэй Ин поднял глаза на княжича. — Вы правда верите, что справитесь? Ни я, ни отец, ни дядя не сумели убедить заклинателей. — С вами они говорили еще до того, как увидели змея вновь! Тогда его облик мог пугать их — но сейчас… он спокойный и безобидный — и совсем ручной, будто кролик, просто он напуган! Может, они переменят свое мнение? Лань Сичэнь молча и напряженно вглядывался вглубь леса, где среди деревьев мелькали пестрые одеяния заклинателей. Наконец он кивнул и более не сказал ничего. Слова. Все дело было в словах — Вэй Ина не отпускала эта мысль с самого первого мгновения. Слова не просто так появились на шкуре княжича, он был в том уверен. Слова не просто так жгли бедного Лань Чжаня. Слова не просто так были избраны его убежищем — во дворце было множество пустых комнат и просторных залов, где змей мог бы чувствовать себя в безопасности, но он все равно нашел приют в библиотеке. Подле слов, под их покровом. Ответ крылся в словах, и Вэй Ину казалось, будто он шарит ладонью в иле, пытаясь нащупать оброненную вещицу. Когда заклинатели начали выходить из-за деревьев совсем близко, медленно окружая княжича и менестреля со змеем, Лань Сичэнь обнажил клинок. Ладонь Вэй Ина легла на рукоять меча, но вынимать из ножен он его опасался по неясным причинам, словно металл был пропитан ядом. Мать говорила, что главное оружие менестреля — слова и музыка. То была одна из немногих вещей, что Вэй Ин запомнил о родителях. И не позабыл бы, даже если бы пожелал. Другая ладонь покоилась на чешуе змея. Вэй Ин чувствовал, насколько княжич напряжен, готовый в любой миг прыгнуть на обидчиков. Пожалуйста, не делай этого, мысленно взмолился он. — Княжич, мы не желаем причинить вам вреда, — примиряюще сказал заклинатель, что вел за собой всех. В руках у него тускло поблескивал в сумерках клинок, но поза была расслабленной. — А я не желаю, чтобы вы причиняли вред моему брату, — ответил Лань Сичэнь, и ярость в его голосе была острее любого лезвия. — Кажется, мы это уже обсуждали. То существо, за которое вы готовы безрассудно сражаться против благородных и уважаемых заклинателей, — это более не ваш брат. Если оставить его в живых, оно уничтожит всех вокруг. Неужели вам мало разрушенного дворца? — Я не позволю никому подойти к моему брату, — твердо откликнулся Лань Сичэнь, пропуская мимо ушей вопрос. — Пожалуйста, послушайте меня! — выпалил Вэй Ин, подаваясь вперед и тотчас поспешно возвращаясь на свое место — подле змея, что тревожно подрагивал и шипел. — Если вы не желаете верить княжичу — поверьте мне! С пару десятков глаз обратились к нему незамедлительно. — С какой стати мы должны тебе доверять? — выкрикнул презрительно один из заклинателей. Отныне слова следовало подбирать аккуратно. — С такой, что я провел бок о бок с… с ним, — Вэй Ин кивнул на змея, не решаясь никак его назвать и поглаживая иероглифы кончиками пальцев, — все последние дни. Он скрывался во дворце, потому что ему было страшно и больно, и… не нападал на меня, когда я пришел. Лишь защищался из страха — и все! Он не причинил мне вреда, не попробовал ни убить, ни сделать больно, пока я завоевывал его доверие… Змей содрогнулся всем телом, но Вэй Ин продолжал, не оглядываясь на него: — Он приносил мне локвы и позволял спать на циновке подле, позволил касаться него и проводил со мной время! Я уверен, что юный княжич еще жив там, под змеиной шкурой, он сохранил все свои чувства, воспоминания, повадки, сохранил себя, ему надо протянуть руку, чтобы помочь, а не меч, чтобы пронзить им! — К концу менестрель перешел на крик и сам не заметил этого, пока на уши не обрушилась слишком резко тишина после собственных слов. Были ли они верными? Могли ли расколдовать змея? Молчание подобно туману окутало лес. В один миг менестрелю показалось, что победа на его стороне, что к сказанному прислушались, что заклинатели замешкались. Некоторые неуверенно опустили оружие, переглядываясь между собой. Лань Сичэнь, напряженный, как струна, не осмеливался последовать их примеру. — Это все чушь! — сплюнул муж, возглавлявший отряд. — Глупый флейтист, ты одурманен чарами этого чудовища, отойди, иначе я проткну мечом и тебя! Змей содрогнулся снова — Вэй Ин обернулся за пару мгновений до того, как тот издал устрашающий возглас. Иероглифы вновь множились на чешуе и меняли свою форму, становясь то уже, то шире, словно стягивали тело змея. Они все засияли разом, и затем младший княжич открыл пасть. — Лань Чжань! — закричал менестрель. Его голос слился с голосом змея — и потонул в его крике. Заклинатели вмиг ощетинили мечи, направив их на противников, но Вэй Ин заметил это лишь мельком, во все глаза глядя на змея. Он попытался схватить Лань Чжаня один раз и второй — тот вырвался, содрогнулся весь, а затем смел хвостом нескольких заклинателей, что осмелились подойти ближе. Охая и постанывая, они отползли обратно, к остальным. Сзади донесся звон металла — то княжич и главный заклинатель скрестили мечи. Вэй Ин вновь бросился к змею и обвил что есть сил его руками, почувствовал, как чешуя режет ладони, прижался всем телом и понял, что более не может отпустить. — Лань Чжань! — закричал он. Змей попробовал вывернуться, но Вэй Ин держал крепко. Когда все вспыхнуло белым пламенем, он не осознал, что произошло и откуда оно взялось. Лишь сжал змея крепче — и ощутил под пальцами не чешую, но лишь жесткий мех. Лань Чжань обратился огромным белым тигром, что рычал и взъерошивал шерсть на загривке, а менестрель обвивал его за шею. — Не может быть!.. — раздались сзади возгласы заклинателей. В ужасе они отшатнулись назад и не смели приблизиться, напоминая теперь не могучих воинов, а обыкновенных крестьян, что вышли охотиться на лису, грызущую местных кур. — Не может быть! — изумленно выдавил главный заклинатель. — Не может быть, — выдохнул Лань Сичэнь — тихо, но Вэй Ин все равно расслышал. Лишь в его голосе не звучал испуг. — Лань Чжань, — позвал Вэй Ин. Тигр полоснул его когтем по плечу. Тело пронзила острая боль, но хуже было то, насколько неожиданно она пришла. Змей ни разу не прикоснулся к менестрелю с дурными намерениями, и у Вэй Ина тревожно забилось в груди сердце: что, если он ошибся? Все сделал неверно? Выдумал себе все, а на самом деле Лань Чжань погиб еще тогда, был задушен сплетнями и злыми словами, что расползались на его коже в пиршественном зале. Мысль эта была столь невыносима, что к глазам подкатили слезы, тигр заметался, но Вэй Ин не разжал рук. То, что можно было принять за характерные полосы на белой шкуре, было мелко начерченными иероглифами. «Его прокляла мать, возненавидевшая младшего сына еще в то время, пока он был в ее утробе…» — Тебя прокляла не мать, — прошептал Вэй Ин, напряженно вчитываясь в слова, что уже слыхал ранее. — Она любила тебя, тебя и твоего брата, любила больше всех на свете, а ты любил ее, хороший мальчик… Иероглифы засияли и внезапно рассыпались вокруг искрами белого света, исчезли, будто их и не было, оставив после себя пустое место, и тигр вдруг выдохнул совсем по-человечески. — Лань Чжань! — ахнул Вэй Ин, позвал в надежде, которая уже почти походила на отчаяние. Тигр повернул голову так, чтобы видеть его краем глаза, но в тот момент, когда менестрель позволил себе обрадоваться, он снова начал меняться и стал медведем, возвышавшимся над всеми заклинателями, и Вэй Ин почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Медведь взревел, стремясь отпихнуть от себя чужака. «Недалек тот час, когда младший сын загорится завистью и вознамерится сместить старшего, стать не просто княжичем, но князем…» С горьким стыдом Вэй Ин узнал слова лжи, которые сам плел в одном из трактиров, не зная еще младшего княжича, но остро нуждаясь в серебряных слитках, чтобы добраться до Облачных Глубин. Сможет ли он исправить собственное зло? — Правда, тебе нужна правда, Лань Чжань! Лань Ванцзи, княжич, сын, брат, Нефрит, у тебя столько имен, и еще больше дала тебе людская молва, но где же ты настоящий? — Вэй Ин кричал, едва не срывая голос и заглушая собой даже звериный рев. Он нащупал в тине то, что утерял и искал, и схватился за догадку с отчаянием человека, которому более ничего не оставалось. — Правда! Лань Чжань, в тебе никогда не было ни зависти, ни коварства, ты самый благородный и чистый человек, кого я встречал в своей жизни, и сколько в тебе любви к брату, а у брата — к тебе!.. И эти иероглифы стали искрами, сыпавшимися со шкуры. Он стал гигантской рысью, а Вэй Ин продолжал: — Лань Чжань, ты печальный одинокий мальчик, что скучает по маме и верен ее памяти спустя столько лет, ты играешь ради нее ночами на гуцине и не заслуживаешь никаких наказаний за это проявление любви, а заслуживаешь только понимания и заботы!.. Он почти задыхался, его душили слова, лившиеся изо рта, но, казалось, что из самого сердца. Рысь вырывалась яростно — исполосовала золотой наряд когтями, извивалась, по-кошачьи зажимала длинные уши, и менестрель мысленно повторял, что не имеет права отпускать ее. Его. Остро и трепетно, как никогда прежде, он чувствовал, что внутри зверя еще жив юный княжич. Юный княжич, который, быть может, жадно вслушивался в слова, что освобождали его от ранивших шкуру оков. — Лань Чжань, в тебе столько любви, сколько нет ни в ком на свете, Лань Чжань, ты так чувствителен, что тебя может вывести из равновесия всего лишь прикосновение к лобной ленте, Лань Чжань… Совенок! Сверху пошел снег, рысь обратилась в серебристого корсака, щелкнувшего пастью возле уха менестреля. — Будь хорошим мальчиком, не перебивай и дай договорить! — мягко пожурил Вэй Ин. Он не различал, где сыпался снег, а где — искры от слов, его плечо при каждом движении пронзало болью, а воздуха в груди не хватало. Он держал Лань Чжаня так крепко, как только умел. Он держал Лань Чжаня. Новые иероглифы были ярче прочих, багровыми настолько, что, казалось, вот-вот прольются кровью. Младшему княжичу надобно уже говорить столь бегло, сколь и другим детям его возраста... Вэй Ин не слышал таких слов о Лань Чжане. Но отчего-то ему легко представилось суровое лицо князя, князя, у которого братья научились так хорошо скрывать чувства. И грудь сдавило глухой болью от осознания того, что слухи, которые ранили Лань Чжаня, принадлежали не только незнакомцам. — Совенок! — Имя, повторенное трижды, обладает силой. — Ты умен не по годам и мудр, ты видишь многое, к чему слепы другие, но не смотришь на то, на что смотрят они, — на титулы, звания и имена. Тебе все равно, заступаться ли за заклинателя или бродячего флейтиста, если тот несправедливо оскорблен. Он слышал и топот, и испуганные шепотки, и лязг металла, но в одно мгновение все звуки, все собравшиеся, весь мир перестали что-либо значить для менестреля. — …играешь искуснее большинства музыкантов на свете… Он держал Лань Чжаня в руках. — …весь ты воплощен в своей музыке, сосредоточенный, неторопливый, нежный… Он держал огромного журавля с хищным клювом, подобного чудовищам из сказки, и лесную лисицу, и леопарда, и ибиса, и паука, и тритона со скользкой холодной кожей. Имя, повторенное трижды. — Совенок! Ты заботлив и внимателен к тем, кого любишь, ты готов прощать глупости, если видишь за ними нечто большее, скрытое в человеке, ты ценишь честность не из-за правил Облачных Глубин, а потому, что сам честен во всем до последнего, ты молчишь не потому, что тебе нечего говорить, а потому, что в тебе много чувств, которые высказать сложно, потому, что тебе некому было открыть душу много лет! Княжич стонал от боли голосами всех тех существ, чьи обличья принимал, и беспокойно метался, раз за разом пытаясь оттолкнуть Вэй Ина, ранить, сбросить его с себя, раз за разом терпя неудачу. Та женщина, что не приходилась Вэй Ину матерью, порола его за чудовищное упрямство, но упрямство не давало ему разжать руки ни на миг, словно тогда он навсегда потеряет Лань Чжаня. — Ты не умеешь пить и пьянеешь слишком скоро, ты очаровательно краснеешь и в душе робок… Сперва Вэй Ину показалось, будто Лань Чжань снова вернулся в обличье змея. Пальцы его скользнули по чешуе, а под ней уже столь привычно забилось сердце. Вэй Ину не хватало рук, чтобы обхватить всю шею змея, и он испугался, что может не удержать. У его ног зашевелились мощные лапы. Вэй Ин громко ахнул. Лань Чжань сделался рогатым драконом с огромными крыльями, и его чешуя засияла голубым в лунном свете. Вэй Ин неожиданно понял, что ему следует делать — понял так, будто прочитал о том в древнем трактате или услышал в песне, понял так, будто некий голос внутри проговорил это вслух, понял так, будто некогда уже делал нечто подобное. Хватаясь за шею дракона одной рукой, вторую он запустил в растрепанные волосы, нащупывая ленту, которую так и не вернул юноше у источников. — Твое сердце больше чьего-либо еще на свете, — сказал Вэй Ин и потянул за ленту. — Ни один из слухов не может быть правдив, потому что ни один рассказ не вместил бы в себя всю твою душу, — сказал Вэй Ин, и лента мягко легла ему в ладонь. — Если бы мы состояли из звезд, ты был бы созвездием, неразрывно связанным с моим, — сказал Вэй Ин, — но мы всего лишь люди, и все, как обычно, приходится делать самому. Никакой помощи в этом дворце! С трудом справляясь одной рукой, он ухватился за длинный драконий рог и обвил его лентой. Дракон попробовал скинуть менестреля с себя, мотнул головой, но менестрель был упрям. Он повязал ленту так аккуратно, как сумел, и прижался лицом к чешуе. Оставался один иероглиф. — Ты красив. И шелест лобной ленты, подхваченной вечерним ветерком, вторил ему: красив! Красив! Красив! Вэй Ин полагал, что он стал иным, но ошибался с самого начала. Лань Чжань стал собой. Дракон зашелся в реве, от которого закладывало уши, а затем внезапно обмяк и упал в траву, усыпанную снегом. От его мощного тела могла содрогнуться земля, но не содрогнулась, и Вэй Ин допустил рассеянную мысль, что это странно. Заклинатели бросились за деревья так далеко, как могли убежать, но менестрелю не надо было оборачиваться, чтобы знать, что единственный человек остался рядом с ним. Он держал дрожащего дракона и гладил его успокаивающе по небесно-голубой чешуе. Он держал Лань Чжаня в своих объятиях. На несколько мгновений весь лес озарился ослепительным светом, и Вэй Ин ощутил, как мощь драконьего тела уходит у него из рук, утекает водой сквозь пальцы. Он судорожно сжал объятия крепче, и тот, кого он обнимал, сделался одновременно и легче, и тяжелее, потянул собой вниз, пока Вэй Ин не почувствовал коленями снег. Перед ним лежал младший княжич, бледный и обнаженный, как и в первую их встречу. — Лань Чжань!.. — позвал осторожно Вэй Ин, не понимая, как в нем хватает сил говорить тихо, лишь бы не напугать княжича, когда хотелось кричать. Лань Чжань подался на голос, прижался к нему доверчиво и беззащитно, схватился почти что по-детски за распоротый рукав ханьфу. Кровь на рукаве Вэй Ин заметил запоздало и будто не соотнес со своей собственной. Он аккуратно придерживал Лань Чжаня одной рукой под голову, второй — за тонкую талию, не осмеливаясь смотреть ниже. Лань Чжань вдруг коротко всхлипнул и завозился. Он похож на кролика, вдруг подумал Вэй Ин. На белого совенка или маленького кролика, тыкавшегося в ладонь. Лань Чжань, моргая, открыл глаза. Вэй Ин позвал его снова и неуклюже одной рукой стащил с себя верхнее одеяние. Негоже было появляться перед заклинателями в неподобающем виде. Вокруг княжича и без того царило много слухов. Вэй Ин усмехнулся, но, даже не видя себя со стороны, понял, что усмешка вышла горькой. — Вэй Ин, — прошептал княжич едва слышно, будто выдохнул. Менестрель, ахнув от неожиданности, порывисто обнял его и уткнулся в волосы. Пряди растрепались и сбились в колтуны. Позволит ли он мне расчесать его волосы? Не сразу Вэй Ин понял, что Лань Чжань издает некие звуки, а когда понял, не осознал, какие именно. Невозмутимый образ княжича слишком сильно не вязался со слезами — и даже зная, что в первый день в Облачных Глубинах умудрился заставить его плакать, Вэй Ин поразился своему осознанию. — Ну что ты… все хорошо, Лань Чжань, все уже позади, — зашептал он, неосознанно принявшись гладить княжича по спине. Лань Чжань казался хрупким, словно первый лед на пруду. Не казался, поправил себя мысленно менестрель. Он был таким. Просто Вэй Ин долго оставался слеп. Лань Чжань же долго обуздывал волны, бушевавшие внутри, под коркой тонкого льда. Лань Чжань прижимался к нему, и тело княжича содрогалось от рыданий так, что менестрелю приходилось то и дело поправлять на нем накинутое одеяние. Превратившись обратно, Лань Чжань лишился драконьих рогов. Теперь лента, удивительным образом не запачкавшаяся и сохранившая свой небесно-голубой цвет, опала поверх спутанных волос. Осторожно, чтобы не потревожить и без того беспокойного княжича, Вэй Ин дотронулся до нее. Сложно было уже только обнимать Лань Чжаня, успокаивающе гладить по спине и притом укутывать плотнее в одеяние, — еще и с повязыванием ленты менестрель бы не справился. Помедлив немного, Вэй Ин принял решение и аккуратно обмотал ее вокруг тонкого запястья княжича. — Я вернул тебе ее наконец, видишь, вернул, — зашептал он и ласково улыбнулся. Лань Чжань уткнулся лицом ему в грудь и улыбки не видел, но Вэй Ин надеялся, что княжич сумеет почувствовать ее в голосе. — Я не таков бесстыдник, каким ты меня считал! Он просидел на коленях так долго, что ноги начали затекать — и лишь тогда Лань Чжань стал понемногу успокаиваться. Лишь тогда Вэй Ин вспомнил о том, что они были в лесу не одни, что за деревьями все еще скрывались заклинатели, напряженно и испуганно наблюдавшие. Лишь тогда Вэй Ин понял, что ночь была холодна, а княжич — почти что обнажен, и его следует отнести в тепло. О том, что он сам толком не одет, менестрель совершенно забыл. Лань Сичэнь подошел сзади и положил ладонь на плечо менестрелю. Был ли то способ выразить признательность или просто разделить радость от возвращения юного княжича, Вэй Ин не знал, но накрыл его ладонь своей. На белой коже все еще были отпечатаны следы чешуи, а руку саднило от раны, но Вэй Ин отмахнулся от собственной боли так, словно она не имела никакого значения по сравнению с чужой. Лань Чжань затих в объятиях менестреля, и тот не сразу понял, что княжич задремал. Сердце его сдавила, подобно обвившейся вокруг змее, нежность. Когда Вэй Ин поднял глаза к небу, оно было безоблачно чисто, и Небесная Ткачиха творила свой узор.