memento salutem

Тэхену казалось, что он знает о жизни всё. Но, на самом деле, он не знал ничего, кроме того, как правильно пользоваться словами. Он знал, что слова могут как обрадовать, так и сделать нестерпимо больно. Его ударили словами одноклассники, которые о жизни знали меньше, чем сам Тэхен. Он и не вспомнит лицо того человека, одинаково прекрасное и безобразное, не вспомнит голос и имя, но слова Тэ запомнил очень хорошо. Ему крикнули, что он бесполезен и рассказы его вовсе неинтересные и глупые. Но это не было той чертой, когда опускаются руки, но захотелось бежать прочь от всего на свете: чувств, эмоций, таланта и жизни. Потом казалось, что впереди нет ничего, кроме разочарований. И со временем Тэхен научился не ждать от людей слишком много, он также научился не ждать от себя слишком много. Вселенная кричала о том, что Тэхену не станет лучше, не сегодня и не завтра, потому что он сам же и отталкивает жизнь в противоположную от себя сторону, не держится за нее и не просит второго шанса у вселенной. Его не спасет любимая песня и не спасет стих того автора, которым он восхищался в семнадцать. Не спасет великая любовь и прискорбная влюбленность. Потому что вот он Тэхен — комок безысходности. когда колени изодраны о печаль, он жил каждой изломанной костью, разбитым о меланхолию сердцем, безымянной тоской. и глухой печалью. А Чонгук, всемирный глупец, продолжал упорно верить, что ему удастся спасти Тэхена, что именно он избавит друга (друга или незнакомца) от тоски. Таил в себе глупые надежде и нес их бережно, обходя обрывы и пропасти. Руки Чонгука будто тянулись из майского теплого дня, а Тэхен застрял в последнем дне поздней осени с туманами и дождями и рук чонгуковых не увидел. Этим утром, в восемь утра, Чону с трудом удалось оторвать Тэхена от печатной машинки. Он, сгорбившись над ней, сидел уже несколько дней, когда пальцы перескакивали по буквам, а на листах появлялись все новые и новые предложения, разделенные абзацами. Маленький стол стоял у самого окна, и изредка Тэхен поднимал голову, чтобы посмотреть, как день сменяет ночь, как звезды пропадают с неба, освобождая небо для рассвета. В конце третьего дня Тэхен встал из-за стола, сходил в душ и сменил футболку, которую ему протягивал Чонгук, у которого во второй руке находилась тарелка с тостами и свежими фруктами. Но от еды Тэхен отказывался и два последующих дня. На шестой день он добровольно попросил Чонгука заварить сырный рамен, и Чон попытался приготовить самую вкусную в мире лапшу. Он также поставил на стол несколько закусок и свежеприготовленный рис. И Тэхен, не отрываясь от лапши, кивнул головой и продолжил затягивать горячую вермишель. Выкурил почти целую пачку сигарет, словно восполняя запасы табачного дыма в легких. И еще на день вернулся к печатной машинке. Аккуратно складывая листы в стопку в углу стола, дополняя ранее написанное. Написанное прежде было так давно, что Тэхену пришлось несколько раз перечитать собственный текст, вникая в его суть и смысл. На седьмой день Чонгуку порядком осточертел звонящий телефон его временного сожителя, и он поднял трубку. На той стороне звучал незнакомый голос, напоминал о том, что Тэхен должен вернуться на работу, иначе его уволят, когда он в сумме не проработал и двух суток. Тогда Чонгук невозмутимо возвышается над Тэхеном и поднимает печатную машинку над кудрявой головой. Но стоять так, признаться, довольно тяжело. И Чон только головой указывает на входную дверь, которая прячется за стеной. Тэхен опускает руки, они безвольно висят по обе стороны исхудавшего тела, но впервые за целую неделю поднимает глаза на Чонгука. Смотрит непонимающе. — Это доставляет тебе какой-то дискомфорт? — Тэхен сводит брови и указывает на листы, как бы спрашивает, мешает ли он Чонгуку, когда стучит по клавишам. — Нет, — Чон возвращает машинку на место, но отодвигает ее чуть дальше, радуется, что все-таки удается привлечь тэхеново внимание. — Тогда в чем дело? — Тэхен складывает руки на груди и падает на спинку стула. — Тебе нужно вернуться на работу и отдохнуть от писательства. — О нет, — он машет руками в знак протеста, — это совершенно скучно, у меня нет желания туда возвращаться. — И чем же ты хочешь заниматься? — Чонгук спрашивает уже из кухни, когда складывает в рюкзак приготовленную еду, и этот рюкзак он собирается отдать Тэхену. — Хочу писать, от чего ты меня, собственно, и отвлек. — Продолжишь, когда вернешься домой. — Потом будет совсем не то, — Тэхен ворочает головой и все же встает из-за стола. — Что ты имеешь в виду? — Чонгук протягивает ему рюкзак, переполненный едой. — Ничего, — надевает огромную черную куртку, закидывает в карман телефон и берет рюкзак, натягивая его на плечи, — погуляешь с Хоуп? Тэхен тут же выходит из квартиры, спускается и толкает тяжелую железную дверь. Ощущения, что ноги тонут в тяжелых, массивных ботинках приходит не сразу, хоть Тэ и натянул две пары носков, это не меняет тот факт, что обувь Чонгука ему велика. Черная куртка велика. Штаны кажутся слишком огромными. Вся одежда является необычайно тяжелой, доставляет дискомфорт до ужаса костлявому телу. Она пришлась бы в пору, если бы Тэхен ел хотя бы раз в сутки. Неделю назад, когда младшему все-таки удалось поднять ногу на последнюю ступеньку не без помощи Чонгука, организм дал сбой. Лихорадкой минутно было охвачено все тело, температура поднялась до необычайных высот и вернулись галлюцинации, которых так опасался Чон. И Тэхена стошнило прямо здесь, перед входной дверью. Он поднял голову, но по-прежнему ничего не чувствовал, только ощущал на себе взгляд, не осуждающий, не сжигающий, а печальный до невыносимости. Чонгуку пришлось запихнуть Тэхена в квартиру, насильно снять грязную одежду и укрыть голое тело одеялом и пледом. Тэхену сперва удавалось сопротивляться, тянуть руки и отпихивать от себя Чона, но в итоге он просто уснул или вновь попал в клетку своего же сознания, изредка содрогаясь от снов, которые подбирались к нему один за одним и тут же сменяли друг друга. Тэхен снова не был в безопасности. Чонгук сгреб всю грязную одежду и отправил в стиральную машину, мысленно выбирая подходящую для Тэ одежду из своего гардероба. Потому что футболка точно не спасет в морозную погоду, объявляя протест марту и отбирая у него теплые деньки. Тэхен нагибается, чтобы завязать шнурки потуже, потому что пятка выскакивает при каждом последующем шаге. Прыгает в нужный автобус и прикладывает проездной, который ему всучили перед самым выходом. Ведь он был уверен, что сможет добраться до магазина пешком. Безусловно, Тэхен бы смог дойти пешком, но ближе к вечеру или к утру завтрашнего дня. Поэтому Чонгук, вынув проездной из спортивных штанов, протянул его своему случайному сожителю. Как и в прошлый раз, нужно пройти по песчаной дороге, где чуть дальше и стоит магазин. Тэхен думает о том, что невероятно сильно ему хочется вернуться к своими листам и ручке, которой он исправляет неправильно написанный текст или вовсе зачеркивает неподходящие по смыслу слова. У входа, по счастливой случайности, его встречает Хосок в неизменной униформе. Тэхен с разочарованием понимает, что эта дурацкая шапочка вскоре снова примнет его кудри. Хосок щурится, всматриваясь в силуэт подходящего, машет обеими руками и вновь прижимает сигарету к губам. Тэхен становится рядом и, не здороваясь, также вынимает сигарету из пачки и с благодарностью принимает зажигалку из рук своего коллеги. — Иногда кажется, что я родился с сигаретой в зубах, — Тэхен говорит, когда выдыхает очередную порцию дыма, и наблюдает за растворяющимся в воздухе облаком. — Сигареты как протест? — Сигареты как секундная возможность спрятаться от мыслей в своем же разуме, — не докурив, Тэхен спешит за Чоном и следом проскальзывает в теплое помещение. — Я не буду читать нотации по поводу того, что ты пропустил три своих смены на начальном этапе, потому что, Тэхен, ты взрослый мальчик и должен отвечать за свои поступки. — А я уже приготовился записывать твои возражения в свой блокнот. — Не смешно. — Согласен, глупо вышло. Тэхен завязывает фартук и натягивает кепку на голову, пропуская сквозь заднее отверстие пушистые кудри. Поворачивается к Хосоку, который наблюдает за его до ужаса вялыми движениями. Он держит в руках небольшого размера книгу в мягкой обложке, которая порядком измята, а корешок остается едва живым. — Взамен я попрошу тебя о небольшом одолжении, — Хосок спускает очки на глаза, — не выполнишь — уволю. В Тэхене ни капли сожалении о возможном грядущем увольнении, он будто наоборот воодушевляется и резко оборачивается к Хосоку, который уже протягивает книгу в его сторону трясущимися, кажется, без повода руками. Он насильно вкладывает ее в тэхеновы руки. И потому она падает на пол, замяв край обложки еще больше. — Прочтешь небольшой отрывок отсюда? — Чон поднимает книгу и бережно ее отряхивает, вновь протягивая Тэхену, — я положил закладку на нужную страницу. Тэхен вертит книгу в руках пару минут, рассматривает обложку спереди и сзади. Первое, что бросается в глаза, это изображение Винсента Ван Гога, известный его автопортрет, на обратной стороне — аннотация, по которой Тэхен пробегается глазами. Из нее он узнает, что книга посвящена жизни известного художника. Эта книга, будто сто раз перечитана, где слова подчеркнуты маркером и целые строчки обведены простым карандашом. Наверняка, читатель был без ума и хотелось вновь и вновь возвращаться к излюбленным строчкам. Тэхен вспоминает, что при первой же встрече Хосок рассказал о дислексии. И Чон, уловив блуждающие мысли Тэхена, начинает говорить первым. — Читать я по-прежнему не умею, — он указывает на книгу, — «Жажду жизни», по моей просьбе, мама прочла вслух около ста раз, подчеркивая и выделяя те слова, в которые я влюблялся. И в итоге я выучил книгу наизусть. — Знаешь каждую строчку? — Знаю каждую запятую и каждый восклицательный знак, — голос Чона внезапно ломается, но тут же приходит в норму и становится увереннее, чем был до этого. Тэхен смотрит на Хосока с неподдельным восхищением и неожиданной завистью для самого себя. Детская мечта, которая протянулась сквозь всю жизнь. Ему всегда хотелось запомнить хоть по одной цитате из всех книг мира и соревноваться с друзьями на знание цитат из малоизвестных книг. А теперь с трудом удается сосредоточить внимание на маленьком абзаце и не потерять смысл уже через минуту. — Раз знаешь ее наизусть, что тебе требуется от меня, — Тэхен перелистывает страницы и понимает, что еще немного, и листы начнут выпадать. — Мне все никак не удается запомнить один единственный абзац, — Хосок хлопает себя по лбу, но не слишком сильно, ведь он не в той стадии безумного отчаяния, — прочтешь? Тэхену требуется меньше минуты, чтобы принять решение. — Пусто, — он выглядывает в основное помещение и тут же возвращается в подсобку. Выключает свет, и теперь горит одинокая лампа в самом центре. — У меня есть идея: раз в неделю я посещаю собрания, где мы зачитываем стихи, рассказы и поэмы собственного сочинения. Сейчас у нас будет своё тайное собрание. Хосок помогает Тэхену перетащить в центр совсем крохотного помещения два пустых ящика, переворачивает их и опускается на деревянное покрытие следом за коллегой. И мысль о том, что где-то, очень близко, проходят такие собрания, наполненные литературой и искусством, не отпускает его. — Могу я попасть к вам на собрание? — Хосок тушуется, ставит локти на колени и немного горбится, когда с огромной детской надеждой в глазах смотрит на Тэхена, — я ведь смогу просто послушать? Идея кажется забавной. Мне интересно. — Один мой знакомый сравнивает эти собрания с «клубом мертвых поэтов», а я туда прихожу, чтобы просто не сойти с ума от мыслей, которые переполняют еще живое сердце, — Тэхен закидывает ногу на ногу, достает закладку и кладет ее рядом, — Ван Гог, значит. Клуб мертвых поэтов, где единственный погибший — это Тэхен. Плечи Хосока чуть вздрагивают, но не так сильно, чтобы это заметил Тэхен, который уже опустил глаза для знакомства с текстом. — Ван Гог, его история, его любовь к брату и видение мира свели меня с ума, — Чон размахивает руками, подтверждая свое восхищение и останавливается, чтобы подобрать нужные слова, — непризнание его творчества при жизни и восхищение в последующем. Ужасно грустно, что при жизни он тонул в нищете. — Чудно, что люди все же нашли силы восхищаться его искусством, — Тэхен ненадолго задерживает дыхание и продолжает вновь: я обездвижен идеей творить, одновременно умирая от скуки, смотря, как в скуке умирают другие. Внезапно Хосок поднимает глаза, в которых читается взбудораженность и внезапное восхищение. Он нервно бегает по неясному силуэту, который находится напротив и который проявляется неясными очертаниями, когда смотришь на него без очков. — Эти слова слишком хороши, чтобы оставить их не записанными. — Брось, — Тэхен отмахивается и вновь опускает глаза на буквы, — давай я лучше прочту. Когда тебя не будет на свете, Винсент, мир поймет, что ты хотел сказать. Полотна, которые ты не можешь продать сегодня за сотню франков, будут стоит миллионы. Ах, ты смеешься, но я говорю тебе правду. Твои картины будут висеть в музеях Амстердама и Гааги, Парижа и Дрездена, Мюнхена и Берлина, Москвы и Нью-Йорка. Им не будет цены, потому что никто не захочет их продать. О твоем искусстве, Винсент, напишут целые книги, из рассказов и пьес люди узнают о твоей жизни. Там, где сойдутся хотя бы два человека, любящих живопись, имя Винсента Ван Гога будет священно *. Хосок вслушивается в каждое слово, откладывая их в памяти, и теперь он с гордостью заявляет самому себе о том, что книгу ему удалось выучить наизусть всего за пару лет. — Теперь понимаешь, почему я так сильно в нее влюблен? — он смотрит на Тэхена, который все еще не оторвался от слов, снова и снова вчитываясь в них, улавливая мельчайшую деталь, которая ни в коем случае не должна быть упущена. Хосок будто знает, что именно нужно Тэхену. Хосок будто видит и знает Тэхена из прошлой жизни. Хосок будто и сам помнит свою прошлую жизнь. — Если думаешь, что сейчас ты живешь не той жизнью, словно кто-то проживает гораздо лучшую жизнь, дышит более чистым воздухом и слушает превосходную музыку, думай о себе, в любом случае, помни о жизни, предай ей большее значение, чем есть сейчас. Если твое творчество зацепило хоть одного человека в мире, значит, все не зря. Если же твою работу не оценивают сейчас, это не значит, что ее не оценят в последующем. Всему свое время, мой друг. — Что же делать, если ни один человек со всех миров не будет заинтересован в моих рассказах? — Тэхен откладывает книгу и опирается на руки. — Я уже влюблен в твои слова. Как минимум, у тебя есть один поклонник. Телефон Тэхена вибрирует в кармане фартука, и он отвечает на звонок лишь с седьмого раза. Потому что Тэхен терпеть не может телефонные разговоры и сообщения. На каждый заданный вопрос он отвечает сухим нет и за несколько минут говорит лишь одну фразу, когда собеседнику по ту сторону порядком надоело слово «нет». Хосок шепчет, что не прочь отпустить Тэхена, если это до черта важное дело. — Подожди возле остановки, я подползу через пару минут. Тэхен закидывает телефон уже не в карман фартука, а в карман черных брюк, предварительно отключив звук. — Кто-то очень важный? — Хосок бросает взгляд на спрятанный телефон. — Всего лишь незнакомец с непомерным желанием указать на причины, почему я все еще должен оставаться живым. — И каковы его успехи? — Чон открывает дверь, пропускает Тэхена первым и прикладывает руку ко лбу, щурясь, чтобы разглядеть стоящую машину в нескольких метрах от магазина. Чонгук стоит, облокотившись на машину, курит и разглядывает собственные ботинки. Он не ждет там, возле старой остановки, от которой осталась лишь железная скамья, а стоит совсем близко, и уже через короткое мгновение Тэхен взглядом натыкается на своего соседа, чья улыбка настолько широкая, что бесит до хруста костей. — Приравнены к нулю и перемножены на ноль, — Тэхен отвечает вяло и без всякого желания отправляется к смутно знакомой машине, от которой пахнет дешевым маслом за сто шагов. Тэхен садится в машину первым, следом — Чонгук, который сразу же протягивает другу упаковку чипсов и, получив отказ, кладет ее на заднее сидение. Предлагает энергетический батончик и снова получает отрицательный ответ. Странно, неделю назад ему показалось, что Тэхен был в восторге от сладостей и шоколада. Чонгук так воодушевился этим, что заехал в магазин перед встречей с Тэхеном и купил около ста шоколадных и вафельных батончиков. И теперь он ногой прячет бумажный пакет за своим сидением. — Ненавижу сладкое, — Тэхен говорит, не отрываясь окна, наблюдает за Хосоком, который все еще не скрылся в магазине, а стоит с книгой в руках на пронзающем морозе, — а еще я терпеть не могу, когда меня пытаются контролировать. — Извини, — Чонгук опускает руки на руль. — И не извиняйся, черт возьми, это я ненавижу еще больше, — Тэхен отвечает с явным раздражением, лбом вжимаясь в окно. Но тут же отстраняется, пугается, что при сильном давлении стекло может просто вылететь. Взамен обхватывает колени и на Чонгука по-прежнему не смотрит. — Тогда что же мне делать? — Просто веди эту чертову машину. Кажется, что даже при столкновении с потоком ветра, машина может развалиться. Она подскакивает каждую минуту, а салон наполняется запахом бензина, и Тэхен открывает окно, потому что через полчаса поездки организм снова дает сбой. Он и не думает вовсе, что тошнота и головная боль могут быть вызваны двумя выкуренными пачками сигарет за сутки, недоеданием в последнюю неделю и в прошедшие несколько лет. И, конечно, Тэхен не думает, что организм давно уже сломался. Только бы печатная машинка оставалась в порядке. Только бы пальцы могли разгибаться, чтобы дописать несколько букв до конца. И все же Тэхен сдается, он протягивает руку и взглядом намекает, что прямо сейчас Чонгук должен вложить в эту руку тот самый батончик, который предлагал еще пару минут назад. Но тут же Тэхен понимает, что попытка запихнуть в себя хоть маленький кусочек была чертовски глупой. Он ладонью хлопает по колену Чонгука, второй прикрывает рот, потому что только так можно сдержать подступающую рвоту. Вытирает грязные рот рукой и упирается руками в колени в попытке отдышаться. И сразу же возвращается в машину, где Чон протягивает влажные салфетки, пряча в себе самом никому не нужное сочувствие, особенно оно не нужно Тэхену. В сумме дорога заняла меньше часа, но для обоих она длилась так долго, что под конец тишина стала настолько громкой, что ее пришлось заглушить музыкой. На парковке рядом с огромным зданием почти нет машин. Подходя к длинной лестнице, Тэхен попутно снимает куртку, а Чонгук отстает, потому что несколько раз проверяет, точно ли он заблокировал машину. Кричит, что куртку снимать еще слишком рано, ведь на улице холодно. Но Тэхен его игнорирует, ждет меньше секунды, пока автоматические стеклянные двери распахнутся. — Даже не спросишь, почему мы здесь, — Чонгук отдает куртки пожилому мужчине и благодарно улыбается. — Потому что мне все равно, но поскорее хочу вернуться назад. — Ко мне домой? — Чонгук поднимается по мраморной лестнице, а Тэхен едва тащится за ним, потому что ноги все еще трудно переставлять. Для обезвоженного тела все трудно. — Ты понял, что я имел в виду. Просто хочу вернуться туда, где мои вещи. Третий этаж представлен картинной галереей. Со стилем, котором написаны все картины, Тэхен смутно знаком. На первом курсе ему удалось познакомиться с художественными направлениями Западной Европы двадцатого века. Ему с легкостью удается различать направления, вспоминая художников, кто работал в те времена. Тэхен останавливается у картин, что относят к такому направлению, как футуризм, что в своем роде отрицание старого. Тэхен складывает руки за спиной и окончательно теряет связь с реальность. Чонгук отпускает его свободно бродить по залу, где кроме них находится еще и девушка, которая с улыбкой на лице встречает Чонгука. И вместо дежурной фразы представителя музея, крепко обнимает своего старого приятеля и не отпускает последующие секунды. Заканчивает свое приветствие тем, что лохматит и без того непослушные чонгуковы волосы. — Нужна помощь с выставкой? — девушка улыбается и поправляет рукава рубашки. — Чонгук, доживу ли я до того момента, когда ты придешь ко мне не просить об одолжении, а как к старому другу. — Сонхва, — Чонгук кладет руку на плечо подруги и кратко кивает, — ты дожила. — О боги, я просто не могу поверить. — Чимин хочет отблагодарить тебя дружеским ужином. Выставка прошла успешно только благодаря тебе, — Чонгук и Сонхва бродят вдоль стен, — пожалуйста, согласись, иначе меня ждет смерть от руки Чимина. — Пусть убивает, мне тебя не жаль, — Сонхва прячет смех в кулак, но все равно он слишком громкий, оттого и привлекает тэхеново внимание. И он с величайшим трудом отрывает себя от картин, поворачивает голову в сторону Чонгука и Сонхвы и пару минут наблюдает за тем, как девушка размахивает руками при разговоре. Тэхен подмечает, что ей вовсе не присуще спокойствие и размеренность работника музея и картинной галереи. Сонхва закатывает рукава свободной сиреневой рубашки по самый локоть, и теперь Тэхен, даже с дальнего расстояния, может рассмотреть татуировки, развивающиеся по обеим рукам. Несколько татуировок в виде ярких цветов. Рисункам удалось забрести даже на пальцы Сонхвы, татуировки переросли в зеленые лепестки незнакомых цветов. Ему нравится, что девушка отбилась от стереотипов, которые запрещают представителю искусства рисовать на собственном теле. Сонхва указывает на картину, и в тот момент, когда ее рука поднимается, Тэхена, кроме ярких рисунков, привлекает кольцо с розовым полупрозрачным камнем. Сияние отбивается от стен и будто кричит, чтобы на него обратили внимание. Тэхен обращает. И еще долго не может отвести взгляд от светло-розового камня, который уже скрылся, когда Сонхва засунула руки в карманы черных брюк и последовала за Чонгуком. Он беспрерывно что-то рассказывал и объяснял, а девушка только пыталась поучаствовать в разговоре. Но Чон, видимо, запланировал монолог интересный только для самого себя. На короткое мгновение Тэхен почувствовал, что удача сегодня благоволит ему. Картина, на которую указывала Сонхва еще пару минут назад, была ему чертовски знакома. Именно по ней Тэхен готовил свой третий проект в университете, перед тем как принял решение забрать документы и отчислиться. Тогда он посчитал, что образование слишком скучное и до треска в ребрах неинтересное. И сейчас Тэхен был счастлив, что успел познакомиться с этой картиной, теперь он может поучаствовать в разговоре и обсудить то, что будет интересное и ему, и девушке по правую руку от Чонгука. Тэхен ускоряет шаг и вклинивается между Чонгуком и Сонхвой, и девушка будто с благодарностью смотрит на человека, кому наконец удалось остановить бесконечный поток слов Чона. Еще несколько минут и он бы окончательно стал бессмысленным и глупым. — Ваше кольцо, оно кажется очень красивым, — Тэхен останавливается и тем самым заставляет остановиться всех, кто идет рядом, — камень кажется довольно необычным. Никогда не видел такого. Но вообще я мало, что видел. — Вы его заметили, — Сонхва смотрит в ответ и вытаскивает правую руку из глубокого кармана, перекручивает кольцо несколько раз на указательном пальце, — история его такова: моя бывшая девушка работала в институте археологии, их команду в очередной раз отправили на раскопки. Там она и отыскала этот камень, нашли еще много разных вещей: редкие стрелы с золотыми наконечниками, ханбоки, обшитые золотом в форме цветов. Позже она выкупила это кольцо за просто невероятную сумму и вручила его мне. Я долго ее ругала, но все же подарок приняла. Он сравним с ценностью ее сердца. — И где же ваша девушка теперь? — Тэхен складывает руки на груди и возобновляет прежний, размеренный шаг, но все же на два шага отстает от Сонхва, а она не равняется в шаге. Также продолжает рассказывает повесть своей жизни. — Внезапно сообщила о том, что я ей наскучила, собрала вещи и свалила в неизвестном направлении, — Сонхва заправляет за ухо выбившуюся прядь из основного потока волос, — представляешь, она позволила мне остаться в квартире, где мы прожили чуть больше десяти лет. Будто сделала одолжение. Гребаный акт добротеля, которым она и не являлась никогда. — Думаю, что никогда не смогу забыть эту девушку с огоньком жизни в глазах, и сердце мое никак ее отпустить не может. Но это не то, из-за чего я хочу страдать всю оставшуюся жизнь. Не так уж это и важно. — Я никогда не страдал из-за любви, потому и не могу понять вашей боли. — А мне уже и не больно вовсе. — Врете? — Безусловно. Чонгук жестом указывает, что ему нужно отойти, отдаляется от друзей и выходит из светлого помещения. Сотни раз ему довелось слушать печальную историю расставания Сонхвы и Мины, когда их пути внезапно разошлись, все друзьям оставались в затяжной растерянности. Мина тут же собрала вещи и уехала в неизвестном направлении. Сонхва перестали ее искать ровно через месяц безуспешных звонков в никуда и безмолвными криками в пустоту с просьбой вернуться. Тогда она пришла к Чонгуку с целым рюкзаком соджу и заставила выслушивать ее печальную историю. Чимину постоянно находился в галерее, помогал Сонхве с картинами, рассказывал все, что происходит в их клубе и говорил, что девушка обязательно должна к ним заглянуть. Ей бы эта идея точно понравилась. Юнги в течение следующих двух месяцев ожидал Сонхву после работы и довозил её домой, чтобы девушка не завернула в незнакомый бар, играя на гитаре печальную мелодию своей жизни, держа в другой руке бутылку темного пива. Через полгода Сонхва уверенно заявила своим друзьям, что она в полном порядке и больше не скучает по Мине. К тому же расставание слишком глупая причина, чтобы страдать так долго. Но в этот же вечер Сонхва завернула в бар, недалеко от дома. Забралась на сцену и спела несколько грустных баллад о любви, где людям просто не позволено быть счастливыми. И задержалась в баре еще на наделю, играя на старой гитаре за пару бутылок пива. Чонгук спрыгивает с последней ступеньки и выходит из помещения, попутно натягивая на себя куртку. Прыгает в машину, молясь, чтобы она успела прогреться до прихода Тэхена. Тэхен же остается с Сонхвой еще на пару минут. Девушка распахивает стеклянные двери и выходит на широкий балкон, снимает с плетеных стульев два пледа и один из них протягивает Тэхену, вторым укрывает собственные плечи. Потому что холодно, потому что чертов февраль все никак не позволит марту вступить в свои законные права. Темнеет по-прежнему так же быстро, потому Сохва щелкает по выключателю, и загораются маленькие фонарики, висящие по обе стороны стеклянной двери. — Если убрать из человеческих занятий все относящиеся к извлечению прибыли, останется лишь искусство, — Сонхва хватается за перила и продолжает качаться, то отталкиваясь от них, то вновь прижимаясь. — Тарковский, — Тэхен принимает такое же положение, но сил на такие активные движения нет. — А ты хорош, — Сонхва зажимает в зубах сигарету и в карманах пытается отыскать зажигалку, и в конце концов ее протягивает Тэхен, вытащив ее из рюкзака, который был выдан Чонгуком сегодня утром, — наверняка, ты тот тип людей, кто не пропускает лекции и ходит на все выставки в городе, а после рассуждаешь о них с дико умным видом. Тэхен перенимает зажигалку и поджигает свою сигарету. — Не посещаю, не рассуждаю и вид у меня совсем не умный. Кольцо показалось мне смутно знакомым, вот я пристал к тебе. — Хорошо, что пристал, — Сонхва выпускает дым и вновь заполняет легкие, поэтому сигарета заканчивается слишком быстро, но она не тянется к новой, в отличие от Тэхена, — иногда кажется, что именно искусство, переплетенное с моментом жизни, и сведет с ума любого, кто посмел себя посвятит искусству. Может какой-то незнакомец от глупости решил сочинить рассказ. Но рассказ внезапно вышел таким хорошим, что строки уже никогда не отпустят страдальца. Каждую минуту будут заставлять писать что-то новое без отдыха и перерыва. И будет винить себя каждый раз, когда хоть на минуту позволит себе забыть об искусстве. Тэхен замирает. Его поняли. Его душа прочитана. И теперь тайны, которые не мог разгадать и сам Тэхен, находятся в ладонях Сонхвы. Оборачивается и безмолвно смотрит на девушку так долго, что сигарета в его руках догорает до фильтра и гаснет. — Умер совсем молодой поэт, его же искусство и свело его с ум. Он покончил с собой до ужаса банальным способом, но оставил непоколебимое наследие. В квартире найдены еще недописанные рассказы и письма друзей, которые писали с далеких островов, где запрещены телефоны. Да и сам поэт телефоны терпеть не мог, поэтому с радостью ждал очередное письмо. В последние годы выпивал слишком много и принимал то, что не следует принимать. Он бродил по городу в поисках тех, кто расскажет свою история без стеснения и вдохновит создать что-то новое. Мало, что известно о поэте, но такова его история. Тэхен молчит. Складывает сразу два окурка в пепельницу и тут же продолжает. — Думаю, такой заголовок я бы хотел увидеть в газете после своей смерти. Страшнее всего безымянно уйти, так и не оставив за собой след. Эта мысль заставляет меня держаться на плаву. — Да ты чертово воплощение моих же мыслей, — Сонхва поворачивается в сторону Тэхена, — порой я так сильно ненавижу свою гитару, музыку, которая постоянно держится в голове, но без нее никак. Совсем никак. — Поэт и музыкант — это поражающее сочетание. — Два едва держащихся человека. — И вот мы все снова свели в грусти, — Тэхен сбрасывает плед и заходит в теплое помещение. — Ненавижу счастливые концы, — Сонхва шагает следом. — Боюсь, меня уже заждались, но я бы хотел поговорить с тобой немного дольше. В следующую минуту он диктует свой мобильный телефон, а Сонхва записывает его в контакты и подписывает как «безымянный поэт». На протяжении всей поездки домой Тэхен не произносит ни слова, кажется, что на сегодня, на этот вечер, его собственный лимит слов исчерпан. Только ближе к дому он протягивает Чонгуку сэндвич, который был приготовлен им самим ранним утром. Чонгук запихивает в себя еду, но вкуса совсем не чувствует. Собирается что-то сказать, но Тэхен тут же просит замолчать, потому что он сильно устал. На выходе из машины Чонгук кидает Тэ ключи и тот первый поднимается в квартиру. Уже на пороге к нему подбегает Хоуп, радостно размахивая пушистым белым хвостом. Встречает своего хозяина. И Тэхен впервые за всю неделю дает ей столько тепла, сколько скопилось в нем самом. Старые друзья, верные друг другу до самой смерти, сидят в коридоре около часа и все никак не могут насладиться друг другом. Хоуп забирается на ноги Тэхена, которые сложены в позе лотоса, и только тогда, когда собака засыпает, он понимает, что дыхание друга стало намного тяжелее, чем прежде. Он перекладывает ее на диван, где сидел лишь однажды за недельное пребывание в незнакомом доме такого же незнакомого парня. И он уже порядком достал никому не нужной опекой. Отчаянно ему кажется, что он что-то меняет и что Тэхену становится лучше благодаря его заботе. Вставляет несколько чистых белых листов и вновь принимается строчить, бьет по клавишам мягко, и они его удары принимают как великую благодарность. Тэхен описывает улицы, которые никогда сам не видел. Тэхен подробно описывает принца в черном ханбоке, что обшит золотом, будто он и сам был знаком с ним однажды. И Тэхену страшно. Страшно дописать историю в сотню листов. Поэтому он оставляет непрописанные диалоги в своей голове. Но придет время, когда истории придет конец. Здесь Тэхен ожидает два конца. Грустный конец рассказа. Печальный конец себя. Тэхен позволяет себе забыться в кратковременном сне, он засыпает, положив голову на руки и натянув на голову капюшон розовой потускневшей толстовки. Капюшон сбил кудри на лоб, которые теперь закрывают лицо, обороняя глаза от яркого света, который Чонгук включает совсем внезапно. Он врывается в комнату, внезапно для двух часов ночи, и тормошит Тэхена за плечи так сильно, что он мгновенно подскакивает, словно и не спал все это время, а просто сидел с закрытыми глазами. Он потирает глаза и все же сонно смотрит на испуганного до черта Чона. — Хоуп, с ней что-то не так, она безбожно скулит вот уже пару часов, и я понятия не имею, что с ней делать. Тэхен отталкивает стул в сторону, он падает и больно бьет по пальцам ног, но Тэхен этой боли не замечает, потому что она кажется совсем не важной и вполне терпимой. — Черт, — Тэхен выбегает в гостиную, где лежит Хоуп, она распласталась по дивану, положив голову на лапы, дышит тяжело с высунутым языком, и, когда боль становится особенно сильной, она поднимает голову и завывает так, что сердце Тэхена разбивается на две неровных части, — Хоуп, пожалуйста, не сейчас, Хоуп. Он подхватывает ее на руки так, чтобы голова покоилась на его плече, и, сунув ноги в ботинки, открывает входную дверь. Чонгук хватает его за локоть, но в руке чувствует только кусок мягкой ткани. — Куда ты собрался? — он выбегает следом, сжимает в кулаке ключи от машины. — В чертову больницу, Чонгук, — Тэхен кричит в бешенстве, будто глупее вопроса просто и быть не могло. Но тут же успокаивается, когда чувствует, что его тревожность передается Хоуп. — Я довезу, — Чонгук обгоняет их, прижавшись к стене, спускается первым, придерживает железную дверь. И совсем не успевает за Тэхеном, который выпрыгивает из машины почти на ходу и бежит в сторону дверей, над которыми — вывеска, сообщающая, что они добрались до ветеринарной клиники. В полутемном коридоре никого нет, он плохо освещен одиночной ламой в самом конце. Тэхена встречает парень с ведром в руках и грязной форме уборщика, но Тэхен отталкивает его, практически вжимая стену. Рукой распахивает дверь, второй крепко придерживает Хоуп. Он чувствует, что другу теперь совсем плохо. Первая дверь слева, он толкает ее плечом и тут же взглядом цепляется за Джина, который понимает все без слов только при виде испуганных тэхеновых глаз. Они уже переполнены слезами невысказанного отчаяния. — Пожалуйста, Джин, — Тэхен падает на колени, как только друг берет собаку в свои руки, — это все моя вина. Моя ебаная вина. Больше Тэхен свои слезы не сдерживает, он плачет в согнутый локоть, и розовая ткань мгновенно темнеет. Хоуп, чувствуя, что оказалась в чужих руках, оборачивается к Тэхену и громко лает, будто забывая о своей недавней боли. И рвется к своему хозяину. — Не смей себя винить, это был вопрос времени. Болезнь прогрессировала неоправданно быстро, — Джин рассматривает зрачки и язык Хоуп и после кратковременно осмотра выходит из кабинета, — пойдем, ты нужен там. Тэхен руками отталкивается от пола и бежит за другом, утирая рукавом непрекращающийся поток слез. — Я просто хочу, чтобы Хоуп перестало быть больно, — Тэхен останавливается возле Джина, из-за угла за ними наблюдает Чонгук, который и понятия не имеет, что ему делать, — она не заслужила этого. — Тэхен, — Джин кладет руку на его плечо, — просто попрощайся со своим другом, вместо излюбленного пока скажи непривычное прощай. — Хен, как же я могу. Я думал, что спас Хоуп однажды, а теперь я собственноручно веду ее к смерти. — Ты и спас ее тогда, ты сделал её жизнь настолько хорошей, насколько это возможно. Тэхен вновь опускается на колени, и Хоуп сразу же приближается к нему, чтобы слизать соленые слезы со щек своего верного друга. Она будто чувствует тоску хозяина и опускает голову на колени, забирая его боль с собой. Ей так радостно, что последние минуты она проводит именно с Тэхеном, также привычно смотрим на него большими черными глазами и прощается навсегда. Тэхен обвивает ее обеими руками, прислоняясь своим лицом к лицу любимой собаки. Они делят невидимую боль между собой. Тэхен прощается. — Прости, милая, что в последние дни меня не было рядом, я так сильно увлекся своим рассказом, что и вовсе о тебе позабыл, — Тэхен шепчет на ухо, будто его друг понимает язык, а Хоуп слушает внимательно, она, спасенная Тэхеном однажды, просто не может его не любить, — в следующей жизни мы проведем гораздо больше времени вместе. И ты не будешь страдать так сильно. Хоуп облизывает его нос еще раз. Она попрощалась по-своему. Она сказала свое прощай Тэхену. А он не может. И остается на полу, когда Хоуп перескакивает через порог, и Джин захлопывает дверь. Теперь, в самую последнюю минуту, она кажется особенно счастливой, будто смерть и не ждет ее за дверью. Тэхен подползает к двери, как только она захлопывается. Он прислоняет ухо к двери, которая разделяет жизнь и смерть. И больше ничего не слышит. Чонгук становится напротив, сунув руки в карман. — Последние дни я забыл про таблетки, — Тэхен одну руку кладет на согнутое колено, вторая безвольно висит вдоль тела. — Чимин рассказал, что Хоуп нужны были лекарства, поэтому я смешивал их с кормом, и дважды за неделю мы посещали этого врача, — Чонгук садится на железный стул и ставит локти на колени. — Тогда мы с Хоуп говорим тебе спасибо. Синхронно они оборачиваются на прощальный коротки лай, который тут же перерастает в молчание. Тэхен понятия не имеет, сколько времени он провел наедине с Чонгуком, прежде чем Джин не вышел из кабинета. Его глаза такие же мокрые и красные, а на щеках все еще виднеются дорожки слез. Он помнит, как уставший до жути Тэхен прибежал к нему, когда у него в руках покоилась маленькая собака. Ему так же тяжело попрощаться с Хоуп, годы работы не научили его быть более хладнокровным по отношению к животным и никогда не научат. Джин не говорит слов, которые хоть немного напоминают слова поддержки, потому что знает, что они сейчас бесполезны и в итоге будут приравнены к нулю. — Заберешь Хоуп сейчас? — Позже, — Тэхен встает на трясущихся ногах, все еще без осознания происходящего, и почти падает, поэтому при следующей попытке Чонгук подрывается ему помочь, но его тут же отталкивают, — я хочу домой. — Мне прогреть машину? — Чонгук уже делает шаг в сторону двери. — Твоя квартира не является моим домом, я поеду к Джину. Джин достает ключи из заднего кармана джинсов и кидает их Тэхену. — Только без глупостей, Тэхена, — Джин указывает в сторону друга, — я вернусь домой через пару часов. У тебя есть три варианта: сон, еда и телевизор. Ничего большего я тебе не позволяю. Чонгук за ними наблюдает с завистью, Тэхен позволяет Джину заботиться о себе. — И в мыслях не было глупить. На выходе из больницы Тэхен набирает незнакомый номер, и по ту сторону раздается женский голос. — Сыграешь мне чертовски грустную мелодию на своей гитаре, а взамен я сочиню такой печальный стих, что тебе, Сонхва, тут же захочется повеситься. — Мне и без того хочется, Тэхена. Тэхен бросает телефон в кусты, где он тут же утопает в грязи. Чонгук бы точно увязался за ним. Чимин бы точно пошел следом. Джин слишком наивный, чтобы поверить в то, что Тэхен может его обмануть. Хоть и обманывал уже сотни раз. Тэхен идет на звук обрывающейся струны акустической гитары.