Один из нас проиграет

      Стоны Кейджи сластят слух Бокуто.       Но не когда Акааши под другим человеком. А Бокуто просто смотрит. И с раскрытым ртом наблюдает за тем, как его игнорируют. Котаро думает, что ему здесь точно не место. Зубы касаются губ, а возглас так и застывает в горле. Бокуто ведь случайно сюда зашёл. Он и сам искал Акааши. Котаро вертит в руках нож. Он должен сделать это. Любой ценой. Даже если его любимый человек сейчас на его глазах трахается с другим. Нужно подойти со спины и всадить нож в спину. Либо незнакомцу, либо Акааши.       Но задание подождёт. Вот, они выйдут, пусть Бокуто усмирит свои эмоции с этой резко захлопнутой дверью. Пусть он порежет ещё парочку других людей. Да, так он и делает. Прошлые удары ножом в незнакомцев отдавались с извинениями, но перед глазами Бокуто застыла всё та же сцена. В одной постели Акааши и не он. Да, Бокуто настолько увлечён тем, что видит в своей голове, что даже пропустил, что кого-то случайно убил. Когда возглас чужой боли отдаётся знакомым голосом, он останавливается и лепечет базовое:        — Прости, чувак, я не нарочно, — он смотрит на Яку. У которого в глазах застыл такой же ужас. — Яку? Ты чего?        — Режь ещё, — Мориске не моргает и смотрит куда-то мимо Бокуто.        — Что? — не понимает Бокуто.        — Я говорю, — Яку хватает того за руку с ножом. — Режь ещё! — он процеживает с агрессией. — Режь мне так глубоко, что… Что… Блять, режь короче.        — Ты чё? — Яку сам рукой Бокуто себе снова и снова ударяет ножом по запястью. — Э-э! — убирает нож Котаро. — Мне одного раза хватает! С ума не сходи!        — Я сейчас целый час, как в ёбанном кино неотрывно смотрел, как труп моей матери ебали, а потом смотрел как ебали трупы животных, издевались над детьми и смотрел, как их съедают. Ты, блять, думаешь, у меня сейчас всё нормально? — перекрикивает Яку музыку и через боль, ударяет и ударяет по руке ножом вновь и вновь.       Можно подумать, что он ничего и не чувствует. И эти доводы окажутся правдивыми — он пытается разбудить боль. Чтобы в мозг пришёл болевой сигнал, который перекрыл бы эти отвратительные воспоминания. Это получается уже даже с второго удара — он отвлекается на боль.        — Охуеть, — эмпатия другим замещает свои негативные эмоции и Бокуто цепляется за это. Бокуто представляет тушу зверька и какого-то извращенца и не понимает, противнее ли это измены Акааши? — Блять, чувак… Иди подыши, это же пиздец. Может, тебе воды дать? Или типа того?        — Дай мне стереть память, чтобы я этого нахуй не видел, — Яку дальше говорит это больше себе, чем Бокуто, потому что идёт вперёд и продолжает говорить с окровавленными руками.       Котаро думает его нагнать, но понимает, что он просто бежит от своих переживаний. Бежит от стонов Акааши. Это будет эгоистично сейчас пойти за Яку и поддержать его. Котаро никогда не поддерживает людей — он поддерживает себя. Находит себя в нужности этим людям. А Мориске нужно побыть одному, Бокуто же нужно… Резать всех, кто попадётся ему на глаза. КОТАРО БОКУТО: наносить увечья ножом каждому на этой вечеринке или убить этим ножом Акааши ЗАПРЕЩЁННЫЕ ДЕЙСТВИЯ: жалеть кого-то КЕЙДЖИ АКААШИ: подставить Бокуто или переспать на его глазах с абсолютно незнакомым человеком ЗАПРЕЩЁННЫЕ ДЕЙСТВИЯ: разговаривать с Бокуто ЯКУ МОРИСКЕ: закинуться наркотиками или неотрывно смотреть жестокие видео ЗАПРЕЩЁННЫЕ ДЕЙСТВИЯ: смотреть кому-то в глаза

***

       — Зачем? — несдержанно и нервно спрашивает Убуяшики. — Зачем ты это делаешь?        — Ужасайся, — Мудзан не может прекращать улыбаться, смотря на Убуяшики. — Может, и он тоже сейчас себя убьёт, хах.        — Я тебя ненавижу, — процеживает Убуяшики, смотря на Мудзана с прищуром.        — Ты и представить себе не можешь, как это взаимно.

***

       — Тсукки, как думаешь, где наши ходят? — Ямагучи безопаснее знать, что спереди стоит Кей, который на фоне всей этой толпы кажется защитной опорой. Световая музыка кружит голову до звёздочек в глазах. — Пойдем развеемся?        — А зачем? — Ямагучи тормозит от такого заявления. Ожидает, что Кей заговорит дальше, но Тсукишима даже не оборачивается.        — Ну-у, — виновато переминается с ноги на ногу Ямагучи, не ожидая от Кея такой грубости. — Просто ты обещал мне, что мы… Будем вместе ходить… — голос Ямагучи заметно стихает на каждом предложении.        — А я обязан это делать? — Кей слишком громко это произносит, а затем оборачивается. — Каждый сам за себя, окей?       Тадаши не знает, что разбивается громче. Бутылка чьего-то пьяного удара или его собственное сердце. Тадаши оступается, ни слова вымолвить не может. Молчание глотается больно. Но Кей продолжает:        — Уж прости за прямолинейность, но я так долго ещё не лицемерил. Две недели что ли? — тепло рук Кея превращается в холодные осколки воспоминаний. Объятия? Исчезли. Вместо них воткнутые острия. Тепло? Разве что собственной крови. — Можно мне хотя бы пару часиков от тебя отдохнуть, ага? — гул зевак вокруг обостряет атмосферу. Ямагучи растопыривает грудь, с отчаянием приоткрыв рот. Белки глаз блестят не от света. — О-ох, ты что, плачешь? — откровенно насмехается Тсукишима, вздрогнув. — Какой же ты неженка, как и все вы. — вытягивает шею в издевательском жесте Кей. У Ямагучи губы дрожат.       Ямагучи не верит. Это не Тсукки говорит. Не его Тсукки, который предпочитает всем Ямагучи; не тот Тсукки, которого он готов слушать вечно, даже если не понимает, о чем говорит Тсукки. Это не его Тсукки. Кей Тсукишима. Это Кей, который ненавидит каждого здесь; плюётся сарказмом, но никогда не покажет любовь. Без манипуляций, обмана он не любит. Ямагучи глядит в глаза Кея и видит только лёд. Даже не та ледышка из стаканчиков с виски; боже, даже не тот ледник, который разбил Титаник; а самая холодная в мире глыба льда. Острее и холоднее. Тадаши спиной случайно толкает кого-то, отойдя назад. И даже не извиняется.        — Да иди ты нахуй, — распрямляет спину Ямагучи, громоздко бросив эти слова.       Ноги несут его подальше отсюда. Ямагучи с пеленой слёз и сам не понимает, куда идёт. Главное, чтобы Кея рядом не было. Подальше отсюда. И пусть и дальше ему кричат вслед обидные слова — Ямагучи не обернётся. Тадаши интуитивно понимает, что заходит в туалет. А дальше уже оттуда и не выходит.       Сколько бы Кей ни наблюдал за захлопнувшейся дверью туалета — она не откроется. Ему только и остаётся сейчас прошипеть «чёрт», и отвернуться. Отчаяние за руку ведёт его к стойке бара, а там он и волосы с себя готов содрать. Музыка ударяет по ушам. Душно. И тяжело дышать. То ли от стресса, то ли от жары. Кей скрипит зубами. Юджи подходит слишком незаметно:        — А я так и знал. Он тебе не нужен. Хах, — Кей сжимает пассивную агрессию в кулаке, но не поворачивается. — Он заслуживает кого-то уж получше, чем тебя.        — Смотри-ка — опять ты пролетаешь, — сарказм пляшет на нервной улыбке Кея.       А позже и удар Терушимы, от которого, к счастью, Кей успевает отмахнуться. ТАДАШИ ЯМАГУЧИ: позволять событиям идти своим ходом или нарушить правила игры ЗАПРЕЩЁННЫЕ ДЕЙСТВИЯ: отказывать людям КЕЙ ТСУКИШИМА: вырвать сердце Ямагучи или разбить сердце Ямагучи ЗАПРЕЩЁННЫЕ ДЕЙСТВИЯ: отходить на метр от бара

***

       — Ты что творишь?! — Гию стреляет в камеру наблюдения.        — Томиока-кун? — Камадо удивлённо застывает с ножом в руках.       Гию стреляет ровно в шею Танджиро. Задание Гию выполнено. А с Танджиро спадает «ошейник». Он ломается целиком и полностью, ведь пуля пронизывает каждую частицу механизма. У Танджиро руки жутко трясутся. Незуко охает, забившись головой в угол кровати.        — Думаешь, я тебе так и позволю глупо умереть?! — присаживается рядом Гию, небрежно выкинув остатки металлического ошейника Танджиро.        — Томиока-кун… — хватается за непривычно пустующую шею Танджиро. — Это ведь… Нарушение правил.        — В правилах не указано, что запрещено обезвредить эту хрень, — Гию выхватывает его нож. — Нельзя тебя одного оставлять.        — То есть… — Камадо устремляется всего в одну точку, пытаясь усмирить сердцебиение. — Мне… Можно не убив… — Камадо закрывает накатывающие слова ладонью.        — Танджиро, — вздыхает Гию, садясь рядом. — Всё. Мы выполнили. Если тебе будет спокойнее. — металлический браслет спадает с руки Гию и звонко шлёпается о пол, катится в сторону. — Я должен был выстрелить в кого-то из «Добродетелей» или должен был лишить себя любой части тела. — Танджиро ахает. Но ничего не происходит. — Видишь? Мне не оторвало руку, я не взорвался. Только запрещённое действие всё ещё актуально. Мне нельзя быть в одной и той же комнате более семнадцати минут. — Гию поднимает руки в простодушии. Танджиро хлопает глазами, до сих пор ничего не понимая. — А. Ты тут не единственный. Держу в курсе.        — Я… — Танджиро запоздало воспринимает всю информацию, но тут же пытается ободрить себя быстрым мотком головы. — Посмотри, пожалуйста, под кровать, кто там?       Незуко вздыхает с нахлынувшим облегчением. Она устремляется перед собой, уложив голову на предплечья. Гию послушно наклоняет голову горизонтально, опустившись. Они смотрят друг на друга. Синие глаза Гию не показывают особых эмоций, однако она об одном забыла.        — Да хрен её знает, — хмыкает Гию. И тут же получает ногой в нос. Получил бы, но удар её маха отдаётся болезненной вибрацией лишь в подбородке Томиоки. Он злостно поднимает голову и поправляет подбородок. — Какая агрессивная.       Незуко не знает. То-ли ей радоваться, что брат выжил, то-ли ей опять реветь, что она даже пересечься с ним не может. И ему нельзя заглянуть под кровать, а даже если бы и можно было — Незуко бы обязана была его ударить ногой в лицо. Иначе бы его и её остальных друзей разорвало на части. Камадо уже устала рыдать от отчаяния, просто прислушивается к тому, что происходит. Это задание и показывает ей средний палец на все её надежды. Всё. Хватит. Её не спасут. Супермен не появится из ниоткуда. Бэтмен не перетащит Незуко к семье. Здесь нет супергероев, как в этих бумажных комиксах. Тут есть она — и только она. И она останется здесь навсегда. ТОМИОКА ГИЮ: выстрелить в одного из «Добродетелей» или лишить себя любой части тела ЗАПРЕЩЁННЫЕ ДЕЙСТВИЯ: быть в одной комнате дольше семнадцати минут

***

       — Это… Это… — Убуяшики вздыхает с облегчением и откидывается назад, слушая растерянные заикания Мудзана.        — А я говорил — нормальнее задания надо было составлять, — улыбается Кагая остроумию своего сына.        — Это нечестно! — Доума заканчивает мысль Мудзана. — Кокушибо!        — Нет ничего нечестного, Доума, — спокойный голос Кокушибо усыпляет. — Отключать камеры не запрещено. Проблематично, конечно, для нас, но мы же и так по сигналам распознаем, кто умер. И делать так, как сделал Томиока тоже не под запретом.        — Ты вообще на чьей стороне?! — разгневан Энму.        — Ни на чьей, — честно отвечает Кокушибо, прочистив горло. — Я создаю, а не подыгрываю.        — Ты… — Кокушибо единственный, кого свирепость Мудзана не пугает. После Убуяшики, конечно.        — Смотри за Мицури — кажется, ей весело, — Убуяшики резко дёргается к экрану со слов Аказы. — Что за…? Какое у неё задание, погодите…        — О, моя кровь, — Убуяшики сгибает запястье под щекой.        — Она… Должна… — просматривает список Кокушибо. — Раздеться перед толпой незнакомцев или насильно принудить кого-то из незнакомцев к сексуальным действиям. Запрещённое действие — обращаться за помощью к своим. — все они наблюдают за тем, как Мицури выбирает первое действие.        — И почему только девушки выполняют такие действия? — Убуяшики смотрит на то, как каждого, кто к его дочери пытается притронуться — девушка начинает бить ногой, локтем, да и всем, чем может.        — Вот это у неё буфера конечно, — за такие слова в Доуму летит стакан, а вопрос Убуяшики так и застывает без ответа. — Ну, что? Правда же! Аказа, ты посмотри!        — Я вижу, — устало вздыхает Аказа.

***

       — Фуф, — Яку выходит на улицу и натыкается на Льва. — О, вот ты где. — Лев молчит, даже не дёргается. Яку касается макушкой его предплечья, стоя. Потому что это ещё один из способов забыть об увиденном. — Сколько нам там осталось? — у Яку от нервов голос повышается. — Я хочу домой. — Мориске считает, что из-за проявления нервозности оба поменялись характерами. Лев молчит, а Яку всё болтает без умолку. — Ты как? — Лев не отвечает. Яку думает, что проще и не рассчитывать на ответ.        — Скажи… — сверчки скрипят вполне обычную мелодию, но напряжение вместе с заглушённой музыкой сзади даёт весомый страх. — Ты бы смог простить предательство?        — Хватит мне такие вопросы именно сейчас задавать! — Яку кричит не от злости, а от того, что всё вокруг пугает. Он без стеснений обнимает Льва, но в ответ не ощущает ровным счётом ничего. Яку прикладывает ухо к его сердцу — сильно бьётся. — Ты уже сделал, что тебе надо?        — Что? — недоумевает Лев, а Яку поднимает голову. — Откуда ты знаешь?        — Каждому своё дают, — неровно улыбается Яку и снова утыкается в сердце Льва носом. — Своё я уже сделал.        — А я… Я… Я не хочу… — что-то капает на макушку Яку и это точно не дождь. Парень поднимает голову и кладёт Хайбе руку на щеку. — Прости, я не хочу… Почему всё именно так?! Я… Чёрт…        — Что это? — Яку круговыми движениями поглаживает щёки Льва. Ладони становятся мокрыми от чужих слёз. — Лев… — Яку поднимается на носочки и шепчет на ухо. — Обходными путями, Лев. Завуалируй. Ты умеешь.        — Я… — Лев смотрит в глаза Яку. Бирюзовые глаза источают из себя действительность русского происхождения — чистый источник, искренность в своих словах и действиях. Лев глотает. — Либо ты, либо друзья. Ты в одном смысле, а друзья в другом. И я не хочу предавать своих друзей! — у Льва трясутся руки. Что-то оказывается у Яку за спиной. — Я… И тебя терять… Я ведь… Блять…       Яку не верит. Но ни с чем не перепутает. Мориске даже никогда не ставил в счёт ситуации, когда зов сердца мог быть громче настороженности. Такого не было. Пока Лев не приставил дуло пистолета в спину Яку. Яку бы вывернул руку, обезвредил, выхватил пистолет и сделал три выстрела в череп. Но даже условные рефлексы притормаживают перед соулмейтом. Яку понимает. Это конец. Организм тоже это понимает, поэтому сердце и бьётся, как никогда раньше — можно сказать, даже чаще, чем за всю эту гнилую жизнь. Рыжий, тяжело вздохнув, запрокидывает голову назад:        — Перезарядил?        — Ты… — Яку слабо улыбается. — Я не хочу лишать тебя жизни! Ты… Ты… — Лев сам ошарашен таким решением, поэтому отбегает назад. И опускает голову. Слёзы всё текут.        — Всё нормально, — у Яку ровный голос. Он подходит приподнимает младшего за лицо. — Пусть это будет от твоей руки. Твои друзья… Должны гордиться тобой. — Яку печально улыбается. — Сделай это уже.        — Ты понимаешь, что я не смогу?! — эхо Льва слышит даже небо. Он запускает руку в лицо, что горячие слёзы солью вновь и вновь опаляют кожу. — Я… Не… Каннибал. И тебя… Тоже люблю.       До Яку резко доходит смысл его слов. Он поднимает глаза, а затем вслух, громко и в последний раз смеётся:        — Ты прав. Лучше я умру, чем ты перейдёшь на их сторону, — Лев отходит назад. Яку же приближается, наставив с руки Льва на себя пистолет. Он наклоняет спину высокого к себе, а затем они касаются лбами. Яку прикрывает глаза и впервые за долгое время искренне улыбается. — И я тебя люблю. — последний поцелуй отдаётся с болью, вперемешку с печалью.       Всего две недели назад они поцеловались впервые. Даже не подозревая, что сейчас Лев навсегда попрощается со своим счастьем. ЛЕВ ХАЙБА: перейти на сторону каннибалов или убить Яку ЗАПРЕЩЁННЫЕ ДЕЙСТВИЯ: называть людей по имени

***

100gecs — xXXi_wud_nvrstøp_ÜXXx

      Тадаши один. Ни друзей, ни Кея. Вокруг никого. Один — и всё. В соседней кабинке кто-то кому-то отсасывает. Кто-то колется, а кто-то прячется, как Ямагучи. Вокруг полно людей, но он одинок. Никто из друзей не отвечает. Ямагучи бы злился, но он боится за них. Обнимает колени и думает, что останется жив, если будет вечно прятаться. Но ноги-то в конце концов затекают.       Вынужденная мера выйти отсюда. Ямагучи интуитивно подозревает, что он здесь просидел сорок минут точно — вспоминает, как давно он сюда заходил и сколько уже смотрит на эти пустые стены перед собой. Терушима что-то ему говорит, но Ямагучи упорно это игнорирует. Ямагучи готов насладиться компанией даже незнакомого человека, случайно оказавшегося на диване около Тадаши — только бы не с Юджи. А Ямагучи даже не подозревает. Что это чёртов каннибал.       «Рыбка сама клюнула на удочку» — удовлетворённо думает Тендо.       А Тадаши просто надо было не отходить перед вечеринкой, когда они грызлись с Ойкавой. И Ямагучи надо было внимательнее глядеть на состав каннибалов около их поместья. Может, он бы и не присел сюда. А может, того, что сейчас произойдёт и в помине бы не было. Всё бы было хорошо?       Сатори уже представляет, как Ямагучи затащат в их поместье, будут пытать, а когда надоест слышать крики — сделают из него веснушчатое чучело. Тендо уже слышит в голове похвалу господина, поэтому не медлит:        — Плохой денёк выдался, да?        — Ам-м, — пугливость Ямагучи смешит Тендо.        — Не стесняйся. С незнакомцами всегда поделиться проще, чем с друзьями, — Тендо поправляет причёску. — Знаешь, если честно, мне здесь не нравится. — Ямагучи недоверчиво глядит на парня. — Вся эта хрень с использованием твоих слабостей против тебя же… Как будто у их создателей нет ребёнка, которого нельзя трогать.        — Ага, — Ямагучи делать нечего, поэтому соглашается поддержать разговор.        — Ну, знаешь, хотя бы всегда можно отвлечься, — Тендо протягивает. — Помогает.        — Что… — Ямагучи отлично понимает, что это не просто порошок. — Эм… — «нельзя отказывать».       «Никому не доверяй» — говорил Ойкава.       «Верь всему» — говорит задание.       Всё противоречит друг другу. Кей обещал быть рядом, но по итогу только стоял напротив, оскорбляя его в лицо. Ямагучи клялся себе, что в жизни это не возьмёт. И себе охотно верил, потому что в своё время начитался подобных статей и насмотрелся видео о последствиях наркотиков. Видел в сериалах, ужасался, но продолжал смотреть. Да. Всё хорошо было тогда.       Но сейчас он вынужден. Просто обязан подложить на язык сладкую разноцветную марку. У Тадаши трясутся колени от страха. Незнакомый вкус на языке жутко пугает. Тендо что-то говорит, но каждое его слово не имеет никакого смысла для Ямагучи. Он просто не понимает. Это звук. Обычный звук.       Наркотик входит в организм так быстро, что Ямагучи уже через пару секунд потерял грань между реальностью и галлюцинациями. Расплывается любой намёк на видимость в глазах. Организм сам ставит на ноги Ямагучи, что он уплетает подальше. Тендо, конечно, что-то лепечет, пытается удержать, но Ямагучи только уходит. Сатори не должен был отвлекаться и рассчитывать, что Ямагучи останется. Так и послушает слова «никуда не уходи, веснушка». Ямагучи ведь даже не поймёт ни слова. Горизонт перед глазами размывается. И когда всё стало таким мягким и кривым, с округлыми формами? Как будто кто-то делал вазы из глины… И все люди резко приобрели форму такой вазы. Примерно это сейчас Тадаши и думает. Ямагучи видит свою походку уверенной, пусть и голова кружится. Но со стороны он будто бы падает. Оступается сам об себя. Поворачивает голову как ребёнок — надолго задерживает взгляд на чём-то. Всё ползучее. Потолок капает. Ямагучи переживает за тех, кто находится на втором этаже. Надо их спасти. А перед этим надо подойти к Кею и сказать:        — Я уже сказал, что ты… Это… Предатель, — Кей поворачивается к Ямагучи и видит расширенные зрачки, которые чуть-ли не закрывают радужку.        — Ты что… — у Кея в линзах розовые круги, но на самом деле лишь отражение Ямагучи.        — А чего хочу я — ты не спросил? Отвянь, — щёлкает пальцем Тадаши и смеётся. И руку отбрасывает. — Эй, не трогай меня!        — Нет, Ямагучи, стой, — Кей сильнее придерживает его за запястье. — Пойдём.        — Я сказал, — Тадаши демонстрирует свои зубы, превратив глаза в щелочку. — Иди ты нахуй. Твои эмоциональные качели меня заебали.       Мозг решает вспомнить все доступные зрению цвета, поэтому всё играет яркими красками. От таких кричащих цветов реально начинает тошнить. Да и в голове путается так много готовых фраз, что Тадаши даже не задумывается над тем, что говорит.       А Кей задумывается. И Кей даже не успевает и слова сказать, как Ямагучи оказывается втянутым в толпу.

***

      Кенма не говорит долго с Куроо. Всё происходит сразу — пересечение взглядов; столкновение со стеной; руки под одеждой; боль языков от слишком энергичных движений. Козуме честно старается быть на одной волне с реальностью. Не отвечать на входящий звонок похоти, а слушать звуки вокруг. Они одни в этом коридоре на втором этаже. Стоят, упиваются друг другом под «Lil Nas X». Хотя, чьи-то шлепки и женские стоны сопровождают их. Козуме, прикрыв глаза, думает «как-то это странно».        — Почему ты не действуешь? — неуверенно отстраняется Кенма.        — А ты хочешь? — Кенма молчит, когда Куроо укладывает локоть над ухом Кенмы. — Пудинг, одно твоё согласие — и ты уже сможешь перекричать эту дамочку. — в подтверждение слов Тетсуро, девушка за дверью произносит стон громче. Куроо удовлетворённо этому улыбается.        — Что? — усмехается Кенма. — Ты серьёзно бы перестал, если бы тебя попросили?        — А тебе нравится принуждение? — заканчивает за него Куроо, убрав прядь за ухо Кенмы. Кенма не знает — радоваться ли ему или огорчаться проигранному заданию и неудавшемуся издевательству над Куроо. — Расскажи мне о своих фетишах, котёнок.        — Мой главный фетиш — когда ты замолкаешь, — Куроо пожимает плечами.       Они бы снова поцеловались, но рядом не вовремя оказывается Бокуто. Котаро, конечно, это видит, но задание заданием. Замахивается ножом по запястью Куроо, а затем и по запястью Кенмы. Тетсуро с болезненным шоком отходит назад, а Кенма скрипит зубами от боли. А потом и Бокуто становится больно. Только по лицу.        — Прости, бро! — кричат Бокуто и Куроо друг другу одновременно.        — Бро, гениальные разумы думают одинаково, — Куроо постукивает по голове с окровавленным запястьем и слабо улыбается. Кенма же хватается за своё больное место. — Сорян, мне надо было кому-то из своих вдарить, а тебя не жалко.        — Ты охуел? — хватается за ушибленную щеку Котаро. — Ты сейчас вот этим ножичком по хую получишь — и всё. — Кенма вздыхает от вспышки боли удара ножа по выступающей косточке на запястье. Бокуто подбегает тут же. — Ну… Это… Как сказать… Короче, потом скажу.        — Не надо, — Кенма тихо вдыхает боль сквозь зубы.       Оба практически одновременно опоминаются о своей особенности. Кенма убирает руку к себе, отвернувшись к стене. А у Куроо вместе с кровью вырывается наружу стебель ромашки. Куроо тут же смотрит и на Кенму, у которого ладонью невозможно удержать вырастающую ромашку. Потому что она растёт дальше. Она больше, она длиннее. Цветок тянется в сторону Куроо. Странная и невесомая сила заставляет Кенму повернуться к Куроо и вытянуть запястье. У Куроо ситуация та же. Их цветки тянутся друг к другу. Переплетаются. Куроо насмешливо хмыкает, а Кенма глаз оторвать не может от цветов. Бокуто произносит:        — Вот это я порезал…       Козуме моргает и торопливо пытается вырвать с корнем из вены цветок. Не получается. Боль есть, а результата нет. Пытается порвать стебель, но Кенма только сейчас удосуживается заметить, какой стебель толстый. Куроо же насмешливо хмыкает.        — Срезай это! — нервно командует Кенма.        — А… — Бокуто тут же опоминается и наносит удар по пересечению цветков. — Хм? — травяные ромашки не должны напоминать твёрдостью трубу. Острие металла даже этого не выдерживает и ломается с треском. Куроо смотрит на это с удивлением, а Кенма с раздражением пыхтит. — Нихуя себе. — Бокуто смотрит на наконечник ножа. Сейчас там лишь жалкое подобие, обрубок металла. — Вы мне нахуя нож испортили?        — Пизде-ец, — пинает кусок ножа Куроо. — Тебе это ещё нужно?        — Если честно, то да, — Бокуто берёт лезвие ножа. — Я сейчас.       Котаро забегает в комнату, откуда стоны удовольствия уже затихли. Теперь слышны же только возгласы боли, а ещё фраза «Ты больной?!». Бокуто с извинениями выбегает обратно и садится на пол. Кенма же продолжает не верить в эти переплетённые цветы. Всё старательно выдёргивает их. Даже кровь уже идёт, и Куроо тоже вслух говорит «стой-стой». Козуме сжимает зубы. Если этого не было, значит и не будет, значит должно исчезнуть. Козуме с ума сходит.        — Может разойтись? — Кенма поднимает голову со слов Куроо. — Ну, в смысле, в стороны.        — А кстати, — кивает Кенма и опускает руку.       Оба действительно идут по сторонам — Кенма в сторону лестницы, Куроо в стену. Но канат из стебля останавливает обоих. Более того — тянет обратно. В венах тоже пульсирует тяжесть, тянущая обратно. Будто в вены поместили магнит, продолжающий пульсировать. Физическая сила заставляет обоих притянуться друг к другу так, что Кенма падает в руки Куроо, повалив его на пол. Куроо истерически смеётся, а Кенма скривив лицо, встаёт. Бокуто садится напротив и говорит:        — У меня было задание, братцы, извиняйте.        — Руки убрал! — толкает его локтем Кенма, встряхнув с себя невидимую пыль. Однако, корень будто больнее давит на вены. — И что ты сейчас сделал?        — Я сделал? — переспрашивает Куроо. — Пудинг, спокойно, даже судьба не хочет, чтобы мы расставались.       Бокуто не успевает усмехнуться. Кенма не успевает разозлиться. Потому что голос Ямагучи узнает каждый из них. Особенно пение всё того же «Lil Nas X». Если бы троица заглянула в голову Тадаши, те бы его точно не узнали. Потому что слово «бэдтрип» быстро забывается в пучине других смешанных и запутанных мыслей. Маниакальные идеи сменяют друг друга всё быстрее. Тадаши катается головой по стене с глупым хихиканьем. Когда музыка отдаляется, чьи-то беглые шаги и смех и нечленораздельное пение становятся единственным источником звука на этаже. Но Кенма останавливает его за запястье. И что-то ему говорит. Ямагучи глядит перед собой, кивает сам не зная чему.        — В глаза мне гляди! — трясёт его за плечи Кенма. — Ты же… Не можешь быть под кайфом. Нет… Нет!        — Охереть, хорошо хоть нам попался, — рассматривает его глаза Бокуто. — Кто тебя накурил?        — Не знаю, — наклоняет голову Ямагучи.        — Чем тебя накурили? — Куроо спрашивает, пока Кенма бьёт друга по щекам. — Чем тебя накурили? — повторяет Куроо, пытаясь уловить бегающий взгляд веснушчатого.        — Я не знаю, — Куроо устало потирает переносицу от такого сжатого ответа.        — Тяжелый случай, — бормочет Бокуто. — Кстати… Сорян, чувак, но-о… — Котаро лезвием ударяет по предплечью Ямагучи. Тот даже и звука не произносит. Лишь тупо моргает, глядя на свою рану. — Ебать тебя накрыло…        — Бокуто, — строго глядит на него Кенма. — Блять, хоть ещё одна такая выходка, и я тебя этим ножом кастрирую. Я ясно говорю?        — Мне надо было, извиняй! — оправдывается Котаро, что Кенма закатывает глаза.        — Где Кей? — твёрдо спрашивает Кенма, встряхнув плечи Ямагучи. — Если ты опять ответишь это ебаное «я не знаю» — я тебя и его нахуй убью. — нервничает Кенма. — Как это убрать?!        — Не знаю, — тупо моргает перед собой Ямагучи. — А что случилось? Вы зачем на меня кричите? Я вам что сделал? Простите… Я плохой друг?        — Блять, даже под дурью эту песню запевает, — выругивается Кенма. — Куроо, твою мать, я спрашиваю — как это вывести?        — Так, погоди, — Куроо не теряет спокойствия — заводит Ямагучи в какую-то комнату. Усаживает за плечи на кровать. — Оно из него не уйдёт ближайшие два часа точно.        — Два часа?! — срывает горло Кенма, пока Ямагучи боком плюхается на матрас. — Ты, блять…        — Пудинг, он с нами, хотя бы он жив, здоров, не изнасилован… Хотя… — Куроо получает локтем в плечо от такой фразы. — Да что?        — Ты меня можешь хотя бы пару минут не бесить? — процеживает Кенма, а Бокуто щёлкает пальцем перед глазами Ямагучи.        — Сколько пальцев видишь? — показывает ему три пальца Котаро.        — Зачем? — Ямагучи напрягает шею.        — Действительно, — фыркает Бокуто с усмешкой.        — Сколько ещё времени осталось? — спрашивает Кенма с растущей мукой в глазах.        — М-м… — Куроо заглядывает в часы. — Сорок минут.        — Уже! — вздрагивает Бокуто.        — Ты ничего не натворил? — Кенма садится на корточки напротив Ямагучи.        — Было весело, но мне не вредили, — Кенме становится легче от хоть какого-то осмысленного ответа Ямагучи. — Я не помешал? Кей… Сказал, что… Я ему не нужен. — Козуме распрямляет лопатки. — Он лицемерил рядом со мной. Всё это время. Кенма, поехали домой, я хочу домой, очень.        — Очкарик? — фыркает Бокуто. — Да быть такого не может!        — Да он под кайфом, че его слушать? — Куроо поздно жалеет о своих словах.        — Тогда почему он это говорит именно под кайфом и без твоего очкарика, а? — Кенма сильно дёргает за ромашку Куроо. — Я его убью. — он окликает Бокуто. — Ты будешь тут, ясно? Мне нужно найти аптечку. — Кенма разглядывает кровь на предплечье Ямагучи.        — Не тебе, а нам, — Куроо подёргивает рукой, поднимая этим движением стебель цветка.        — Сука, — сжимает кулак Кенма. — Не знаешь, где можно найти тут аптечку?        — Ну… — Котаро неуверенно глядит в потолок. Ямагучи с расширенными глазами оглядывает каждую частицу этой комнаты. Кровать, шкаф-купе, какие-то лаконичные и яркие плакаты, цветок.        — Акааши? — Бокуто распрямляется от названного имени Куроо. — Кстати, где он?        — Понятия не имею, — Бокуто скрещивает руки на груди. — Ладно уж! Останусь я с твоим дружком!        — От души, — кивает Кенма и тянет за собой Куроо.       Те выходят в коридор, а потом и слышат музыку уже громче. И людей здесь больше. Не только живых, конечно. Кенма стремительно ходит и выискивает глазами хоть какой-то намёк на знакомое лицо. Тетсуро даже и отставать от него не имеет права. А расходиться они и на метр не могут, как бы ни хотелось. Куроо кричит имена друзей в музыку, а Кенма ищет глазами молча. Их «связку» заметить просто невозможно, кто-то даже об неё спотыкается. Куроо извиняется, а Кенма нет. Только и думает об одном. А Куроо и сказать ему ничего не может — даже если Кенма не может уйти далеко, они всё равно не на том расстоянии и в той ситуации, чтобы переговориться. Да и в глазах рябит от этого диско-шара с переключающейся лампой. Когда Юкиэ тоже натыкается на их переплетение цветов, Кенма чуть-ли не хватает её за воротник:        — Где можно взять аптечку?!        — Эм-м… — Широфуку понятия не имеет, почему всю жизнь ей ни одного вопроса не задавали, а тут каждый хоть что-то да и спросит. Юкиэ даже не знает, как не отвечать на это. — Можешь отпустить?       Когда он её отпускает, Юкиэ убегает со стыда. Она обещает себе извиниться, но потом. Сначала надо выжить. А Кенма со злостью цыкает, затем поднимается по противоположной лестнице. Куроо заглядывает в каждую комнату — никого. Но наконец, Акааши выходит из одной подобной двери. Кенму накрывает волна облегчения и тот первым делом спрашивает:        — Где аптечку взять можно!        — Погодите, это что? — показывает на цветки Акааши, неуверенно их коснувшись.        — То, что ты видишь, — пожимает плечами Куроо.        — На вопрос отвечай! — Кенма не помнит за собой такого пика эмоций.        — Ну, типа, — Акааши заходит в ту же комнату, из которой вышел и достаёт белый чемоданчик из-под кровати. — А что-то случилось?        — Случилось, — кивком отвечает Кенма. — Как вывести наркотик из организма?        — Много пить придётся, наркотик может продержаться до трёх дней; лучше пить молоко, желательно, — Кенма на секунду застывает, но тут же выдёргивает аптечку из рук Акааши. Последний повышает голос. — Да что?        — Шуруй за нами, — слова Куроо не долетают до Кенмы, но зато двигают Акааши вперёд.       Путь от первого этажа до комнаты Тадаши подобен телепортации для Кенмы. Акааши же весь путь напряжённо ищет глазами белую макушку Бокуто в толпе. А Куроо искренне ненавидит клубные ремиксы — бас отбивается чуть-ли не от пола, а никто и не устаёт танцевать. Когда они входят в комнату на втором этаже, Кенма первым делом подбегает к Ямагучи. Акааши и Бокуто протяжно смотрят друг на друга, но последний вздёргивает голову вниз. Куроо понимает, что что-то тут не так. Что-то не так, когда Кенма просит Акааши обработать рану Ямагучи, а Бокуто не бежит к нему в объятья. Воздух становится тяжелее. Нет, правда, Котаро никогда не молчит в присутствии Акааши, а Кейджи никогда не смотрит мимо Бокуто. Кислород будто перестаёт поступать в лёгкие Акааши, когда Бокуто произносит:        — Что, натрахался уже? — Акааши тяжело глотает, выпрямляясь, всё ещё смотря мимо парня. — Что молчишь, голос сорвал? Или горлышко болит?        — Куроо, я не могу с ним разговаривать, — Акааши даже на Куроо не смотрит — грудь с утяжелением поднимается то вверх, то вниз. Тетсуро с Кенмой молча переглядываются, Ямагучи же сильно наклоняет голову то влево, то вправо.        — Ну, нахуй иди, значит! — Куроо этого и ожидает, что Бокуто сейчас хлопнет дверью.       И по сценарию — Акааши сейчас тяжело выдохнет и схватится за голову. Так бывает в каждую их ссору, которые случаются так редко, что этот день все запоминают, как траур. Но Куроо не помнит ни одного раза, чтобы кто-то кому-то и изменил. Быть такого не может. Да, Бокуто иногда любил выводить Акааши на эмоции, играл на ревность, но до крайностей не доходило. Никогда.       Потому что Бокуто просто так никого не шлёт — либо Куроо в дружеском тоне, либо слал Акааши, когда жутко его ненавидел. Но с тех пор эти два слова от него можно было услышать лишь в смех с друзьями. А не в гневе. Это плохо.        — Вы опять в эту пору плохого парня и ботана вернулись? — Акааши всегда в неловких ситуациях смотрит одинаково. Проницательно, чтобы синие глаза превратились в мирового судью и обвинили Куроо во всех грехах. А Тетсуро, соответственно, никогда не отличался тактичностью.        — Нужно Мику найти, — доходит до Кенмы. Он, сам того не осознав, спасает Акааши. — Я тебе доверяю, поэтому останься с Ямагучи.        — А я? — Куроо передом поворачивается теперь к Кенме.        — Головка от хуя, блять, — Кенма никогда так быстро не ходил, как сейчас. — Зачем спрашивать то, что ты и так знаешь?        — Хочу от тебя услышать, — от голоса Куроо прямо в ухо, Кенма отдёргивается.       Кенма бы и так его оставил без ответа. Просто сейчас появляется повод сбежать от разговора. И этот повод зовут Кей Тсукишима. Зря он, конечно, попадается на глаза Кенме. Козуме собирает в скрип зубов весь свой гнев и всю свою ненависть. До побеления сжаты кулаки. Кенма спешит к барной стойке, где и стоит блондин.        — Ах ты сука!        — Нет, — Куроо берёт за руку Кенму. Козуме рыпается, но Тетсуро сильнее. — Я сказал «нет». Ты на эмоциях сейчас ничего лучше не сделаешь, в курсе?        — Где Ямагучи? — Кей, кажется, не слышал их разговора.        — Подальше от тебя! — а Кенма, кажется, не слышал Куроо. — Ты, блять, обещал быть с ним, не проебать его! И? Он под кайфом! Тебе очень повезло, что он попался именно нам, иначе я бы тебя, блять, убил.

***

       — И что, и будем тут так и дальше сидеть? — Танджиро беспокойно гладит простынь на кровати.        — Здесь безопасно, сейчас влезая куда-то — можем и других подставить, — анализирует вслух Гию, раскинувшись на кровати. — Боже, расслабься и ложись.        — П-прямо тут? — смущённо вздрагивает Танджиро, а вместе с ним и Незуко под кроватью.        — Хочешь на пол? — поворачивается Гию головой к Танджиро и последний под этим взглядом просто не имеет права отказывать. Камадо несмело ложится около Гию, поджав руки к себе. — Я слышу твоё сердце, Танджиро.        — Было бы странно, если бы Вы его не слышали, — неуверенно произносит Камадо, убеждаясь в частоте своего пульса.        — Танджиро, — когда Гию это произносит, щёки Незуко касаются маленьких колючек ковра. — Ты меня боишься?        — Что Вы! — сестра и брат краснеют одновременно.        — Ты, — исправляет его Томиока.        — Ты… — Танджиро поворачивается к Гию. — Что на В… тебя нашло?        — Забудь, — вздыхает Гию, встав с кровати.       Танджиро остаётся, но присаживается. Поэтому тянет за рукав Гию обратно. Гию-то оборачивается, но Танджиро с серьёзным взглядом произносит:        — Я разве когда-то был против?        — Против чего? — Гию присаживается обратно.       Танджиро действием отвечает на этот вопрос. Незуко чувствует это по скрипу кровати. Да и матрас под ними прогибается, касается ее спины. Танджиро просто сжимает запястье Гию, уронив его на кровать. Камадо нависает над ним:        — Из-за Сабито ты боишься попробовать снова? — лицо младшего так серьёзно, что теперь очередь Гию краснеть. — Я заслуживаю правды.        — Заслуживаешь, но ничего с этим не сделаешь. Те, к кому я привязываюсь — умирают, — в конце концов выдыхает Гию. — Сабито убили, когда он хотел проникнуть на «Смертельную вечеринку». Он хотел посмотреть, что изнутри это из себя представляет. Он не был приглашён, за что и был убит. Как и тебе, ему было шестнадцать лет.       Танджиро трепетно укладывает голову на грудную клетку Гию. Хотя аккуратно — его удивляет, что Гию так просто открывает обзор на свои душевные раны. Слова нужно подбирать тщательно, лучше приукрасить тишину своими мыслями. Чтобы сделать вывод:        — Но ты спас меня. И не только из задания, — Танджиро ложится тому на грудь. — Ты не позволил мне умереть, и даже сейчас отрекаешься? — искренне улыбается Танджиро.        — Сейчас не время, Танджиро, — вздыхает Томиока.        — А когда? Когда, если не сейчас? Я жив прямо сейчас и ты можешь этим воспользоваться — тебя не устраивает, я могу и умереть — тоже не устраивает, — наклон головы такой плавный, что фактически незаметный. — Как же тебе угодить?        — Всё, — отворачивается Гию, убирая за предплечья от себя Камадо. Последний обречённо вздыхает. Томиока быстро глядит вперёд. — Ой, да чёрт с ним. — и передумывает.       Незуко боится издать лишний писк, прикусив губу от накатившей радости за брата. Затихли — значит целуются. Её доводы абсолютно верны, что она смущённо смотрит на дверь. От накативших эмоций, она случайно прерывает их ударом локтя в матрас. Гию раздражённо вздыхает, а Танджиро смеётся, уложив ему голову на плечо.        — Пойдём? Мало ли, семнадцать минут и всё такое.        — Угу.

***

      «Смертельная вечеринка окончена, дамы и господа!» — Дайшо и Мика просыпаются от электрического голоса на громкоговорителе.       «Ровно два часа ночи» — Кайгаку кричит ругательства по типу «чёрт, чёрт, чёрт!».       «Кого-то из наших товарищей, увы, не стало» — Незуко расслабляет ноги и всё тело, выдохнув.       «Но, не переживайте — они умерли лучшей смертью!» — Иваизуми кивает Ойкаве.       «До новых встреч, друзья мои» — Ямагучи задирает голову к верху. Галлюциногены исчезли.       «И пусть всего один из нас — проиграет» — Зеницу вздыхает с облегчением и быстро тащит Иноске к выходу.       «Но, не все сразу! Первыми пусть выйдут «Добродетели», а дальше уж посмотрим!».        — Вот, ты где! — Иваизуми быстро находит выползшую Незуко. — Пожалуйста, пойдём быстрее.       Каннибалов на этаже нет. Это удачно. Тем временем, «Добродетели» освобождаются довольно-таки быстро. Почти. Мика и Дайшо задерживаются, потому что последний придерживает волосы девушки, пока та сгибается и звучно знакомит траву с содержимым желудка. Колени девушки трясутся, это Незуко замечает. Но Хаджиме говорит:        — Не отвлекайся!       Поток свежего воздуха после двух часов под кроватью явно кружит голову. Звёздочки пляшут и на небе, и в глазах. Но Незуко легче.        — Ну-с? Наша девочка собрала вещички домой? — Незуко непонимающе смотрит на них обоих.        — Давай шустрее, пока твои не заметили, — приталкивает Хаджиме Незуко.        — Беги, Незуко, туда, к толпе, — Хаджиме указывает именно на лимузин «Добродетелей». Незуко медлит. — Давай же! Ты свободна! Беги уже!       Незуко смотрит туда-сюда. И перед тем, как делать ноги… Девушка мягко, почти незаметно хлопает Хаджиме по волосам. И бежит, что есть мочи. Бежит, разрезая лёгкие к чертям. По траве бежать неудобно, она спотыкается. Но падает. Буквально падает в машину, прямо у ног Танджиро. Теперь, ноздри заполняет запах салона.        — Я же говорил — я её освобожу, — смотрят ей вслед Ойкава и Иваизуми.        — Молодец, — кивает Хаджиме в сторону машины. Ойкава молчит. Сверчки очень кстати заполняют их мгновенную взаимную тишину.        — Что? — но Тоору резко поворачивается.        — Молодец, говорю, — равнодушно повторяет Иваизуми. Ойкава подходит близко и обнимает его, утыкаясь головой в шею. — Блять, уебу же.        — Эх, Ива-чан, — водит носом по его горлу вверх-вниз Ойкава. — Я живу ради таких слов. — Тоору оставляет поцелуй на гортани.        — Больной что-ли? — слегка отталкивает его Хаджиме. — Всё, вали, сейчас тебя твои увидят и тебе пизда. И мне.        — Скоро я и тебя освобожу, — лукаво улыбается Ойкава. — А потом и потрахаемся.        — Всё, блять, свали, — сдерживает смешок Иваизуми. Давно он не испытывал такого облегчения. Серотонин тоже давненько не посещал мозг Хаджиме.       Чувства к Ойкаве всё ещё на вкус как солёная карамель. Сладко, но не приторно. Хочется ещё и ещё. Этого будет мало всегда. Иваизуми даже и забыл о том, кто он такой.

***

      В груди Незуко боль от столкновения с полом, но такая приятная. Воздуха фактически не хватает. Дышать больно, но в воздухе Незуко нуждается больше всего. Всё, что она видит перед собой — чьи-то ботинки. И судя по слуху, своим присутствием она прервала разговор. Все в салоне будто тотчас разучились говорить. Только и могут, что смотрят на Незуко, как впервые на экспонат. По сути, так и есть. Но на неё наставляют пистолет.        — Ты кто такая? — Незуко пугливо отползает на локтях от свирепого взгляда Гию.        — Незуко? — Танджиро опускает руку Гию. — Ты…        — Н-Незуко-чан? — удивлённо смотрит на девушку Зеницу.        — Чего? — это, и ещё какие-то слова — Незуко не разбирает. Всё сливается в единую суету, шум и гам.        — Всё, все живы? — Дайшо, входя в салон, не замечает даже Незуко, лишь спотыкается.        — Не все, — Яку помогает Незуко присесть на кресло. — Лев нарушил правило. Его убили.