Один из нас проиграет

5 лет назад

      У Кея день рождения в траурный день. Торговый центр «Ион» подвергся нападению террористов в то воскресенье, двадцать седьмого сентября. Вся Япония включала поминальную сирену, пока Кею говорили «с днём рождения».       Но если вернуться во время, когда Кею исполнилось одиннадцать, то тогда и жизнь была проще. Какие-то мальчики и девочки, которые сейчас лежат в земле. Они что-то делали — бегали на разные квесты, развлекались на игровых автоматах. Акитеру ещё в старшей школе учился — на всех парах спешил к брату. Чтобы вручить этого робота-динозавра, о котором Кей мечтал. И успеть сфотографировать, как Кей задувает свечи. Знаете, что уже тогда думал Тсукишима? «Чтобы они от меня все отстали». Зато, клубничный торт покушал.       Кей и до трагедии относился к дням рождения скептично. Родился и родился, и зачем этот день в календаре отмечать? А запоминать зачем? Награда тебе за рождение? Внимание за то, что вылез из матки? Через день ты будешь равен с остальными, поэтому бессмысленно.       Скорее, это был праздник для гостей вокруг, для мамы, для брата. Кей же стоял отстранённо от всех. Наблюдал. И случайно увидел одного мальчика. Который отчаянно нажимал на кнопки автомата с игрушками. Пытался достать какую-то плюшевую зверушку и вслух возмущался. Сдаётся? Уже? Кей подходит вперёд мальчика. Зная все махинации этого аппарата, даже и вытаскивать что-то было скучно.        — Что тебе? — мальчик пугливо отходит назад от слишком высокого роста Кея. — Могу достать.        — А ты умеешь? — Кей всматривается в веснушки мальчика. Примерно его возраста, только чуточку ниже, как и все мальчики в этом возрасте. — Ой… Н-Ну… Я бы хотел панду! Во-о-от, эту! — тыкает пальцем в стекло мальчик.        — Пф, ты почти её достал, — Кей вставляет монетку в игрушечный аппарат.       А кто ж знал, что мама Ямагучи просто обожала устраивать своему сыну интересные выходные? Поэтому он сейчас завороженно и наблюдает за тем, как Кей джойстиком мастерски управляет игровой клешнёй, которая цепляет панду. С волнением наблюдает за тем, как шатается клешня. Облегчает дыхание, когда оно хватает именно панду, а не что-то ещё. Но с куражом смотрит, как высоко клешня поднимает игрушку, лавирует над остальными, пусть и опасно шатается. Но наконец, она падает именно в корзинку. Ямагучи с детским восторгом пищит. Когда Кей протягивает ему игрушку, пускай равнодушно. Панда по объёму больше, чем дети, но Ямагучи с визгом обнимает её и кружится на месте.        — Спасибо! Ты очень классный!        — Да что тут трудного? — пусть Кей и говорит это, но похвала его смущает.        — Ой! — останавливается Ямагучи. — Может, чтобы было честно, она будет твоей? — протягивает медвежонка Ямагучи.        — Пф, — отмахивается Кей, потянув её обратно Тадаши. — Тебе нужнее. — видеть улыбку именно этого мальчика, Кею было почему-то приятно.        — Мама! — Ямагучи дёргает говорящую по телефону женщину за юбку. — Мне мальчик игрушку выиграл!        — Ага… — женщина с тёмными волосами, даже ниже мамы Кея, не смотрит на сына. — Сынок, нам ехать надо. Меня на работу вызвали, завезу тебя домой и поеду.        — Что, уже? — грустно вздыхает Ямагучи. Но он улыбается снова, при виде Кея. — Спасибо тебе, ты самый крутой, которого я когда-либо видел! — обнимает панду вновь Ямагучи.       Женщина уже уводит Тадаши, но тот оборачивается. Машет Кею. А блондин даже аниматорам так не улыбался. Отворачивается, потому что и горящие уши его смущают.        — Тот мальчик тебе понравился, да? — мама возникает слишком неожиданно, но для неё по-своему плавно. Как она и умела.        — Понравился? — чувство симпатии встречалось Кею лишь в книгах, которые он закрывал тут же.        — Это единственный незнакомый тебе человек, который заставил тебя улыбнуться, которому ты помог за просто так. Ты по-настоящему даже и этим девочкам и мальчикам не улыбаешься, — женщина тянет уголки губ вверх, прикрыв глаза. У Кея была очень красивая и тёплая по характеру мама. — Когда-то ты встретишь такого же человека. И он будет заставлять тебя улыбаться каждый день.        — Мам, ну, хватит, — смущённо дует губы Кей. Мама сладко смеётся.       Это был последний его разговор с мамой. Потому что когда Ямагучи сел в машину, он увидел, как из торгового центра начало полыхать пламя. Чёрный огромный дым, режущий уши взрыв. Ямагучи вздрогнул, прижал к себе панду. Даже отвернуться и не мог, всё смотрел из окна машины, как от торгового центра всё меньше остаётся быть видно. Смог от пожара поглощал в себе всё здание, буквально поедал, как жизни людей. О, эти слова мамы:        — Как вовремя мы уехали. Повезло нам, сынок…

***

ТАДАШИ ЯМАГУЧИ

      Хоть убейте, но я не помню абсолютно ничего. Всплывает в памяти лишь момент, когда Кей при всех меня отшивает. Нет. Голова болит достаточно, чтобы об этом думать. Хочу спать. Да. Я обратно спать. С этой игрушечной пандой.

КЕНМА КОЗУМЕ

      Голова сегодня болит у всех — и это не обсуждается. А, и тело! О, ещё в чужой кровати! Иначе несправедливо, что только я так начинаю день. Обычно похмелье никогда меня не посещает — я всегда переносил алкоголь с лёгкостью. Теперь же любое движение поддаётся тяжёлой попытке его сделать. Мне настолько похуй, что я не в своей комнате. Уже уходящий запах сожжённых благовоний заставляет меня поморщиться. Лениво промычав, отворачиваюсь от стены:        — Доброе утро, котёнок, — Куроо лежит на кровати напротив.       И главное, лежит так нагло — а-ля позирующая модель. Голова на согнутом запястье, ноги скрещены — и эта дурацкая улыбка. Взгляд случайно падает на наше сплетение ромашек, что почти является маленьким мостиком между нашими кроватями. Кусочки воспоминаний вчерашнего вечера захлёстывают меня. Остатки сна бесследно меня покидают. Похмелье плюс Куроо равно худшее утро. Конечно, беда не приходит одна.        — С тобой оно добрым не бывает, — вздыхаю я. — И чья это кровать?        — Ты вроде не пил, чтобы тебе память отбило, — показываю средний палец. — Ну, Кея. — брезгливо вскакиваю с неё. — Хотел уложить к себе, но готов поспорить, что твоя реакция была бы хуже.        — Только попробуй, — я встаю — и именно это помогает мне вспомнить происходившее этого проклятого вечера.

***

       — Что… — осекся я от услышанных слов. Сталкиваюсь с блуждающим взглядом Ямагучи. Тадаши непонимающе вертит головой. — Л-Лев…        — Незуко… Где же ты была… — слышу я дрожащее сипение Танджиро, но не смотрю на него.        — Он… Что? А ты? — голос Зеницу повышен чуть ли не до писка. Истерика уже началась? — Чёрт! На что мне реагировать?! Лев… Незуко… Я… Что за?!        — Твою ма-а-ать, — тянет себя за волосы Куроо.        — Почему?! — голос Мицури дрожит, слышу её слезы.       Неосознанно хватаю Куроо за руку. Он прижимает меня к себе, лишь потянув. Лев. Так много я на нём срывался. Его глупость бесила меня. Но этим и успокаивала. Завидовал даже. Он уверен в себе и харизматичен. И несмотря на моё ворчание — помогал мне всегда. Конечно. Мир не заслуживает таких людей. Хах. Уж я тем более. В машине шумно. Но я этого почему-то одновременно и не слышу. Лишь гляжу сам не знаю куда. Передо мной его лицо. Эта глупая улыбка, смех. Я подсознательно завидовал его наивности и невзрослости, поэтому и пародировал, знаете? Но теперь его нет.        — А, не-а, всё нормально, — заходит Лев. — Едем быстрее отсюда, а, а то в натуре кокнут. Ой… — Хайба нелепо глядит на Незуко. — Привет.       Немая сцена. Занавес.

МИКА ЯМАКА

      Руку отлежала. Боль просто неприятная. Ужасное состояние. Чувствую ужас на своей голове. А глаза будто песочные. Блять, ненавижу похмелье. Ещё и простынь оставила следы на спине — жуть такое не люблю. Наверняка, потная вся. Что было-то вчера? Блять, я лучше даже думать не буду. В голове одни маты. Думать даже больно. И зачем я сейчас встала? Нет, встала так встала. Только вот где я? Поднимаюсь с дивана. Диван? Блять, я что, так выпила, что переспала с кем-то? Хотя бы проснулась живая, на том спасибо. А, стоп. Начинаю узнавать место. Я в коридоре между комнатами. Тут и балкон ещё. Растягиваю мышцы. Я в чьей-то футболке, пахнет как… Дайшо. Господи, боже мой. Вижу на журнальном столике около себя стаканчик воды и какой-то оторванный блистер таблеток. Без раздумий глотаю всё сразу. Самовнушение это или нет, но пульсирующая головная боль понемногу начала стихать. Вдохнув поглубже, я с болью шевелю ногами. Слышу шаги.        — Ох, доброе утро, Мика-чан, — присаживается в моих ногах Дайшо. Он переводит взгляд на место, где стояли стаканчик с таблеткой. Я что, случайно чутка пролила стакан? Маленькая лужица на столике отражает свет. — Как ты себя чувствуешь?       Верчу рукой в воздухе. Дайшо лучезарно улыбается, я же отворачиваюсь. Я же такая опухшая. Ещё и не накрашена. Он молча смотрит на меня, пристального взгляда я не выдерживаю:        — Что?        — Ты красива, жуть.        — Не пизди, — прячу за одеялом свой нос. — Почему я спала сегодня здесь?        — Здесь больше воздуха, да и с бодуна просыпаться лучше одному. Типа, просыпаешься и думаешь «че хотят от меня», — Сугуру такой… Другой. Более адекватный и уступчивый? Как странно. Я этому даже улыбаюсь.        — Что вчера было? — Дайшо щёлкает пальцем.        — Вот так и знал, что ты это спросишь — так и знал! — улыбаюсь, положив руку на локоть. — Ну, трахнулись уж.        — Реально? — Сугуру игриво поднимает брови. Я вздрагиваю. Так… Я не хочу, чтобы я не запомнила мой первый раз. Он же шутит? Да, он смеётся. — Дурак! — кидаю в него подушку.        — Ну, а так, — ловит Дайшо подушку. — Ничего интересного. Ты ничего не пропустила.       Слышу какие-то скромные шажки в эту сторону. Прижимаю колени к груди, скривив спину. Я поворачиваю голову в ту сторону, хотя шея хрустит. Какая-то незнакомая девушка с тёмными длинными волосами и в домашнем махровом халате смотрит на нас. Она греет свои предплечья, застывает так удивлённо, что будто не мы должны быть обескуражены её появлением. Её светло-розовые глаза смотрят на нас.        — Ну, почти ничего, — пожимает плечами Дайшо.

***

       — Ну, собственно, как-то так, — жестикулирует Игуро. — Я наблюдал за каждым из вас. Смотрел по камерам за процессом. Они не знали, что я был там. Но моё задание было следить за вами, не вмешиваясь, либо я должен был помогать каннибалам. Выбор очевиден, не так ли? Что ж… Следить за всеми одновременно было неудобно, но на ком-то я заострил внимание. Что будет с вами двумя — я вот теперь не знаю. — указывает двумя пальцами на Танджиро и Льва.       Мы сидим за столом все вместе. Хотя, вру, не все. Ямагучи под наркотой спит у себя, Кей от него не отходит. Убуяшики стоит к нам спиной, у окна, но слышит каждое наше слово. Обсуждаем события вчерашнего дня. Многое меня, мягко говоря, обескураживает. Радоваться ли мне что все живы или ужасаться жестокости этих заданий? Все они пережили нехилую закалку для своей психики. Зеницу всё не оставляет в покое Незуко, спрашивает — нужна ли ей помощь; принести ли ей чего. Как и Танджиро весь день рядом с ней.        — Да это, блять, что за выбор?! — слишком громко говорит Лев, что стул под ним скрипит. — Убить Яку или перейти к каннибалам или сдыхаю я!        — Я не понимаю, — пока я говорю это, Дайшо мягко проходится пальцами по моим волосам, а затем расчёсывает так, будто делает массаж. — То есть… Ты умер?        — Должен был, — поворачивается ко мне Хайба. — Но… Когда передо мной встал выбор, Яку резко придумал с меня это содрать. Получилось, но нам стало страшно. Хотя, по сути, это же не нарушение правил… И во-от. Но мне было стрёмно. Я попросил Яку всем передать, что я умер.        — А я говорил, что всё будет нормально! Я говорил! — Лев со вздохом кивает Яку.        — Ну, да, но было страшно! — спорит Лев. — И, короче, когда вы только собирались в машине, я спрятался за неё, чтобы не попадаться на глаза каннибалам. Когда они разошлись, я захожу. Все обосрались, кто-то уже поплакать успел, а там ещё и вот этот вот сюрприз. — указывает Лев на Незуко, та же опустив глаза, кивает.        — Незуко… — окликаю её я. — Ты… Тебе легче будет какое-то время не говорить с нами? — всё утро она молчит. Даже не помню её голоса на самом деле. И лицо её, честно говоря, оставалось бы размытым в памяти.       Но вместо ответа, она открывает рот. Я несдержанно и максимально громко охаю. Отворачиваюсь, она вздыхает. Не хочу даже вспоминать это зрелище. Вместо языка какой-то неаккуратный маленький обрубок. Представляю, как долго она плевалась кровью.        — Господи… — разве я это сказала вслух? Зажмуриваюсь, но будто назло сознание мне всовывает эту отвратительную картинку.        — Незуко! — вскрикивает Танджиро. — Как же…        — Бедняжка… — эмпонирует Мицури.        — Кайгаку был прав, — меня и Незуко переклинивает от этого имени, сказанного Зеницу. — Простите…        — Рабыням не часто удаётся сбежать, — наконец подытоживает Убуяшики, но не отворачиваясь от окна. — Можем ли мы узнать — как ты это сделала? — интерес к ответу направлен взглядом лишь к Незуко.       Незуко показывает пальцем на прямо сидящего Тоору.        — Ойкава? — удивлённо моргает Кагая.        — Ты знал?! — вскакивает с стула Зеницу. Вздрагиваю от того, что стул под ним падает.        — Это бы принесло проблемы, если бы вы увидели её раньше меня. Напомню, милые, она здесь. И неважно, какими путями, — Незуко кивает каждому его слову.        — Поверить не могу… — Танджиро всё ещё в шоковом состоянии. — Ты… Я думал, что ты мертва. — он явно запинается. Потрясение чувствуется за километр. — Незуко… — читаю в её иссохших глазах «лучше бы я и правда была мертва».       Танджиро вскакивает с места и от такой резкости мимо меня пролетает ветерок его движения. Незуко аккуратно встаёт со стула. Она понимает, что сейчас произойдет. Время никогда не убьёт родственную связь. И эти объятия. Крепкие, слезливые, печальные. Это чувствуют люди, чьи пропавшие дорогие люди возвращаются. На это они надеятся каждый день. Ищут намёк от вселенной, чтобы эти слёзы радости наконец пролились. Танджиро повезло. Не все пропавшие возвращаются. Она была похоронена нами. И только Зеницу верил, что где-то там она жива. Я бы сказала, что это любовь. Но это интуиция. Чутьё, подсказавшее правду. Никто не верил, до последнего. А сейчас мы слышим это от Танджиро:        — Представь, как мама обрадуется. И Сумире, и Суяко, и Рокута…        — Угу… — становится горестно, что это единственное, что она может сказать.       Смотрю на неё. Она всё та же. Да, половое созревание дало ей некие формы в области груди, но в то же время она худая. Ростом с тех пор и не менялась. Ниже не станет, но и расти, видимо, некуда. Вчера я была слишком пьяна, чтобы разглядеть её. Но видела размыто её запутанные и грязные волосы. Как она торопилась. Дальше я не знаю. Но сейчас она выглядит довольно-таки ухожено. Полагаю, её уже сводили в душ, расчесали или вроде того. Одно неизменно — глаза. Впали совсем, много плакали. И сейчас плачут, плачут. Слёзы капают в плечо Танджиро. Он поглаживает её волосы круговыми движениями. Я отвожу взгляд. Этот момент достаточно интимен, чтобы все смотрели на него. Тяжело вздохнув, удаляюсь из кухни. И только сейчас замечаю, что Дайшо сделал мне косу.        — Ты чего? — он же тихо пошёл за мной.        — Тяжело на это смотреть, — приземляюсь туда же, где проснулась.        — Тебя оставить одну? — упорно ищет он мой взгляд.        — Да нет… — расслабляю спину и ложусь снова на подушку. Поджимаю колени к себе, чтобы Сугуру мог усесться тоже. — Даже и не знаю, что сказать.        — Так и не говори, — выдыхаю усмешку. — После произошедшего всем нужно просто помолчать.        — Помолчать, — повторяю я последнее слово, ютясь на подушке.       И мы действительно молчим. Мне не неловко. Ему, наверное тоже. Можем хоть день молчать. Но я не хочу ничего говорить. Шея сама падает на уголок спинки дивана. Вздыхаю в тишину. Эта ночь что-то сломала в каждом из нас. Незуко здесь. Акааши и Бокуто сидят друг от друга чуть ли не в километре. Да и все такие тихие. Ямагучи…        — Ямагучи, — чувствую себя так, будто я очнулась.        — С ним всё будет хорошо, моя девочка. Обещаю, — спокойно проговаривает это Дайшо. — Он спит у себя, то есть, у вас.        — Кенма спал с Куроо? — поднимаю я голову. Козуме рьяно пытался скрыть это, но мне он врать не умеет.        — Агась, — в квартире так тихо. Непривычно. И странно. Не говорим никогда мы так тихо, что не слышно в других комнатах. От этого даже грустно. Но всем нам надо отдохнуть. — Мика-чан, ты совсем ничего не помнишь?        — Как сон. Я ничего не поняла. Но помню, как блевала. Ты держал мои волосы. Спасибо тебе, — покорно и ровным голосом отвечаю я.        — Спасибо? — его недоумевание заставляет меня поднять голову. — Мика-чан, это странно.        — А, у вас это в обязанностях — держать волосы блюющего? — я хотела пошутить, но из-за его серьёзного кивка смеюсь только я.        — Красиво.        — Что? — прекращаю смеяться я из-за его задумчивости.        — Смеёшься.        — Что на тебя нашло? — смущённо поднимаюсь я.       Но Дайшо не отвечает ни слова. Уверена, что и переспрашивать не стоит. Прячу взгляд. Не понимаю. Что-то ведь действительно щёлкнуло. Это одна из вещей, которые я упустила. Раньше его подколы были очевидно смешными, но сейчас… Думаю, мне срочно нужно будет всё обдумать одной. Чтобы со мной в одном помещении никого и не было. Я думаю, я втыкаю ещё долго в стену. Молча, рядом с ним. Полчаса уж проходит точно. Слышу за это время голоса наших, как они расходятся по комнатам. Но ни разу не оборачиваюсь. И только сейчас, когда слышу голос Кея:        — Ямагучи очнулся.

ТАДАШИ ЯМАГУЧИ

       — Перестань пропиливать меня взглядом.        — Если бы не ты — этого не было бы. Отойди от него, — Кенма.       Чувствую на лбу мокрое полотенце. Лениво разлепляю глаза. Обилие толпы заставляет меня вздрогнуть. Поворачиваю голову к тому, как все замолчали. Кто-то вбегает в комнату — Незуко? Так. Зажмуриваюсь и отворачиваюсь от стены. Галлюцинации вчера уже меня достали. Сегодня ещё не хватало. Кей смотрит на меня, но не я на него. Перевожу взгляд на Кенму. Цветок между их венами с Куроо.        — Ну хва-а-атит! — стону я, затягивая волосы чуть ли не до корней.        — Что? Галлюцинации не прошли? — Зеницу слишком близко оказывается ко мне лицом, что я падаю затылком на спину. — Прошло? Голова не болит?        — Зеницу! — оттаскивает его Мика.        — Это не глюк, — хлопает Ойкава по голове Незуко. Незуко… Безумие какое-то. Это не глюк.        — И это тоже, — подёргивает цветком Куроо. Кенма даёт ему подзатыльник — разве я могу тут не смеяться?        — Очнулся! — радостно произносит Лев.        — Наконец-то! — слышу это я в их радостном гомоне.        — Как состояние? — Аой тёплым влажным полотенцем трёт мне лоб.        — Голова бол… — буквы «ит» пропадают после таблетки, впихнутой Аой мне прямо в рот. — А… — какая тут резкая медицина. Заливает мне в рот воды, что я аж закашливаюсь.       Кей похлопывает меня по спине. Отшатываюсь. Покорно киваю в знак благодарности. От нервов прижимаю к себе панду. Но настаёт неловкое молчание. Прерывает его Аой и её пронзительный взгляд:        — Тошнит?        — Не особо, — пожимаю плечами.        — Как странно, — презрительно смотрит на меня Аой, хмыкнув. — Лежать как овощ не советую, но и резкие движения ты делать ещё не можешь. Советую пить парацетамол, много жидкости пить. Выводи токсины, не держи всё в себе. Скоро забудешь это состояние.        — Вот и хорошо! Бодрячком будешь у нас! — после слов Бокуто не происходит никакой реакции.       Улыбки друзей меня должны радовать? Общество рядом стоящего Кея давит на меня. Смотрю на них. Зеницу очень взволнован. Бокуто и Акааши давно стоят порознь? Это странно и неприятно. А Мика… Не умеет же она так волосы заплетать. Танджиро и Незуко стоят рядом, они смотрят на меня одинаково. Словно настоящие брат и сестра — озабочены мною, взволнованы. Опечалены, что со мной произошло это. Гию же спокойно вздыхает. Ему явно не всё равно на нас. Я должен знать, что происходит.        — С тобой ничего не случилось? — Мика мягко берёт меня за руку.        — Я не помню, — глупо смотрю я на неё.        — Ах… Будет ещё время вспомнить, Ямс, — она же ахает и обнимает меня.       Пожалуй, не только она. Все они. Кенма, Зеницу, Танджиро, Ойкава, Бокуто, Мицури, Лев. Состояние вечного кошмара кончилось. Неосознанность происходящего ушла, оставила головную боль и слабость. Это проходимо. Ещё немного — и я найду связь с реальностью. Все остались живы. Даже Незуко здесь. Всем хорошо, значит и мне. Я дома. Среди своих. Мы прошли игру, мы выжили. Здесь стоят все. Это хорошо.        — Но что происходит? — Незуко сама попадает мне на глаза.        — Чуть позже, умник, — мягко хлопает мне по волосам Кенма. — Даже у меня сил нет на это.        — Так вы с Куроо… — медленно проговариваю я, но Кенма даёт мне щелбан.        — Всё, ребят, даже мне от вас душно, — размахивает рукой Аой. — Свалите, ему нужен покой. Валить, желательно, молча! — ещё два хлопка в ладони со стороны Аой — и все действительно расходятся.        — Поправляйся! — делится позитивом Мицури, а Игуро лишь кивает.        — Вот и хорошо! Все живы, почти здоровы — и скоро мы все поедем домой! — фраза Льва становится последней, что я слышу от друзей.       Прострация. Сейчас происходит всё туманно и быстро. Вот они были, а их сейчас нет. Незуко мне тоже кротко кивает. Мне не становится лучше от одиночества. Лежать, конечно, единственное, что мне нравится, но меня не вылечит ленивое бездействие. Заглядываю в телефон. Мама каждый день пишет мне «всё хорошо?», а я вру вторую неделю подряд. «Да». Заглядываю зачем-то и в диалог с Кеем — наша последняя переписка мертвенно застыла во времени. Уверен, она больше не обновится. Поворачиваюсь к потолку. Мы асексуалы, по предпочтению — аромантики. Ничего мы друг другу не должны и чувствовать мы тоже ничего не должны. Хочу встать, но меня уже шатает. Ненавижу это состояние. Когда на донышке лишь остаются капельки, я понимаю, как сильно я хочу кушать. От безделия поворачиваюсь к стене, листаю ленту новостей.       Неуверенный стук в дверь меня спасает.        — Можно! — радостно вскакиваю я.

КЕЙ ТСУКИШИМА

      Плюшевая панда. Та самая, которая фактически круглая и еле умещается в руках ребёнка. Он до сих пор с ней спит. Мы виделись в этот день. В день, когда последний раз всё было хорошо для меня. Он ушёл, как метафора моей спокойной жизни. Как же я рад, что он выжил и оказался самым приятным мне человеком. Если бы я только ушёл за ним. Всё бы было сейчас иначе. Я не могу перестать об этом думать. Мы виделись. Даже в детстве он мне симпатизировал. Когда у детей такие чувства не развиты, уж тем более у меня. Помнит ли он меня? Уж вряд ли. Но наше дежавю взаимно. Пазл собрался. И снова вселенная дала нам шанс, который я убил своими же руками.        — Пусть хоть на полу спит, но с ним в одной квартире он спать не будет, — а ещё, я не знал до этого момента, как меня бесит Кенма.        — А ничего, что это моя комната? — я поправляю очки средним пальцем, он же не оставляет меня без взаимного жеста. — А, то есть, было бы лучше, если бы я ему бы сердце вытащил, да?        — Было бы лучше, если бы ты не родился, — закатываю глаза от такого заявления. Куроо вообще угарает над нами. — Я сейчас лезвие в руки возьму.        — Ой, — откидывается на стенку Куроо, глазами следуя траектории ходячего по комнаты Кенмы. Он ловит мой взгляд. — Извинись.        — Точно! — улыбается нервно Кенма. — А потом уйди из его жизни навсегда! Нет, не извиняйся. Пусть он сам поймёт, какой ты гнилой.        — Я совета не просил, — чётко говорю я.        — Оставлять Ямагучи наедине с наркодиллерами тебя тоже никто не просил, — но Козуме угрожающе щурится.       Меня бесит, что он прав. Раздражает, что вступая в конфронтацию — проигрыш мне обеспечен. Поэтому, я просто отстраняюсь. Да и звонок в дверь помогает мне красиво уйти от разговора.        — Доставка! — протягивают мне картошку фри. Расплачиваюсь и доставщик уходит.       Теперь мне предстоит самое необходимое — и самое страшное.

***

       — Привет, — и вот, я уже тут. Смотрю на выпрямившегося Ямагучи и еле сдерживаюсь, чтобы не опустить взгляд. Трясёт. От стыда.        — Привет, Тс… Кей, — опять начинается?        — Кхм, — неловкостью не то что пахнет, ею воняет в воздухе. Или это картошка фри? — Я… То, что вчера я наговорил — это неправда. — зажмуриваюсь и выдыхаю, снова открыв глаза. Смотрю на панду в его руках. Как пять лет назад. Это даёт решимости. — Либо я должен был разбить тебе сердце, либо убить тебя. И… Я… — смотрю в его глаза. — Я бы не простил себе, если бы с тобой что-то случилось.        — Но случилось, — отрезает он. Ни перед кем я не могу быть так слаб, как перед ним. Спорить? Он прав, не с чем. Это не Кенма, это он. Которого я, блять, кажется, люблю. — Я не злюсь. — спокойнее выдыхает он, помотав головой. — Ты… Только извиниться пришёл?        — Поешь, — да что я говорю?! Я разговаривать не умею или что?! Протягиваю ему картонный пакет с картошкой фри. — То есть… Мне бы хотелось быть с тобой, но я этого не заслуживаю. — ой. Блять. Что я только что сказал?! Твою мать. Отворачиваюсь. Уши горят.        — Быть? — непонимающе протягивает он. Затем берёт из рук пакет и открывает его. — Ой! Спасибо, Тсукки! Как раз хочу есть!        — Да, покушай, — киваю ему я.        — Ну, сиди, раз пришёл, — его тон какой-то слишком уж радостный. Достаточно было одной картошки фри? — И тоже бери!        — Нет, спасибо, — сажусь рядом. Он начинает кушать медленно, по одной картошке.       Хруст сопровождается тишиной. Жутчайшее напряжение. Не знаю, что ему сказать. По сути, я сказал, ответ получил. Но кое-что в моих словах было лишним. Это заставляет меня закрыть рот ладонью. Смотрю на этого китайского медвежонка снова. Он немного потрепан, посерел, но в принципе, больше не изменился.        — Ты чего? — проглотив, спрашивает он. — Ты сам-то как?        — Мне стыдно, — смотрю я в ноги.        — Я вижу, — сжимаю губы, как он это говорит. — Тсукки, посмотри на меня. — медленно поворачиваюсь к нему. — Это не ты, это «Смертельная вечеринка». Поверь, я бы и сам во всё это не верил, если бы меня не заставили верить и соглашаться. Всё хорошо, ясно? — киваю, и я не позволяю дальше нам замолчать.        — У тебя все губы в соли, — да заткнись! Что ты несёшь вообще? — Ну, не то чтобы… Я смотрел на твои гу…       Не замечаю, как он утыкается в мои своими. Блять. Это должно было случиться уже давно. Никто не перебивает нас. Всё. Это реально случилось. Мягкость его губ приукрашена маленькими острыми крошками соли. То мои губы оттягивают его нижнюю, то его губы «обнимают» мою верхнюю. И я не хочу отрываться, ни капельки. Впервые во время поцелуя я не думаю «блять, поскорее бы это закончилось». Теперь я уловил, в чём кайф. Укладываю ему руку на плечи. Он отрывается сам, только чтобы сказать:        — Твои тоже, — он улыбается, нависая надо мной, и схватывая за голову. Как это, блять, горячо.       Я снимаю с себя очки, и снова примыкаю к его рту. Именно рту. Провожу языком по зубам, чувствую солёный вкус. Валю его на кровать, случайно помяв коленом картонный пакет. Он тоже пытается что-то делать языком, и это так мило. Не верю, что всё это взаправду. Выдумал? Специально отрываюсь. Провожу по его щеке. Он тяжело дышит, взгляд переполнен желанием. В глазах туманно. Чувствую руками его горячую кожу. Его вздохи сводят меня с ума. И то, как он тянет меня к себе снова и снова. Это происходит ещё пару раз. И я ложусь устало около него. Но это самая охуенная усталость. Потому что я слышу его и свой смех. Его лицо заставляет меня сделать это:        — Просто не представляешь, как ты красив, — оставляю поцелуи на каждой его веснушке на лице. Он рыпается, но хохочет.        — Тсукки… — удовлетворённо улыбается он. — Щекотно же!        — Знаешь, а я от тебя не отходил, пока ты не очнёшься, — он поглаживает мою шею, а я чмокаю его и в губы.        — Читал «Спящая красавица»? — растерянно киваю. — Мог бы воспользоваться тем же методом.        — Прости, я не некрофил, — он смеётся и снова тянется ко мне. В конце концов, он обнимает меня. — Да-а… Сегодня я остаюсь без кровати.        — Почему? — Ямагучи резко поднимает голову.        — Куроо и Кенма… — прижимаю я его к себе вновь. — Соулмейты.        — Да? Я так и знал! — но он вскакивает и просто ликует Ямагучи. — Так и знал! — на радостях он вновь меня целует. — И вот этот цветок между ними…        — Появился, когда Бокуто из-за своего задания нанёс обоим удары ножом. У Куроо и до этого росли цветы в случайные моменты.        — И у Кенмы… — случайно перебивает меня Тадаши.        — Оказывается, это их особенность. Если одного ранят, цветы растут у другого. А если одновременно, то появляется один на двоих, который их не может разъединить. Ну, Кенма и забрал мою кровать… — а я забрал его друга.        — Ого… — Ямагучи тянется за картошкой фри (боже, мы её не разнесли?), и одну картофелину, стиснув между зубов, передаёт мне. Наши губы сталкиваются случайно, но продолжаю я специально. Потом же, мы отрываемся друг от друга. — Поспи сегодня со мной. В одной кровати.        — Оу, — представляю реакцию Мики, которая бы это увидела. О, уж тем более Кенмы. — Ты серьёзно?        — Но если ты не хочешь, я…        — Хочу, — прижимаю его к себе ближе. — Но сомневаюсь, что я засну.        — Сомневаюсь, что мы будем спать, — закидывает он голову назад, смотря на меня с полуприкрытыми глазами. Совсем не заметил, как переплелись наши ноги. Этот уверенный взгляд. Который портится его неловким хихиканием. — Ну… Так бы сказали не-асексуалы.        — Ну, да-да, — пролезаю ему пальцами под футболку. — Они бы и так сделали, да? — какое у него горячее тело, даже не думал, что у меня такие холодные пальцы. Его мурашки приятно чувствовать. Надо бы как-то намекнуть, что мы виделись. — Кстати, не такой уж я и классный. Ничего трудного тут нет.        — Что…? — смотрит Тадаши сквозь меня в непонимании.        — Тебе нужнее, — пока говорю это, тянусь за его пандой и отдаю ему.       Чтобы осознать о чём я, он смотрит на панду, с полуоткрытым ртом. Понял — потому что дёргает головой и широко улыбается:        — Ты… — когда он укладывает голову на моё плечо и сжимает мою спину чуть ли не до потери воздуха, я просто обязан прижать его ближе. — Я… Я так и знал! Мы виделись в тот день! И ты помнишь! Ты жив! — игрушка теснится между нашими грудными клетками. — Я так переживал, загонялся в детстве! Плакал, что ты умер…        — Да чего уж ты так к незнакомцам привязываешься? — кто бы говорил.        — Офигеть… — он с раскрытым ртом вновь и вновь смотрит то на панду, то на меня. А потом, игриво и эмоционально вертит головой мне в плечо. — Но ты правда в моих глазах был классным!        — Это же несложно, — говорю точь-в-точь как в детстве. — Просто водить джойстиком, удерживать в воздухе, и всё.        — Не так-то это и просто! Особенно, когда монетки было у мамы стыдно просить! — его глаза просто звёздочками сияют.        — Это, кстати, был мой день рождения, — улыбка спадает с его лица.        — Оу… — каждая эмоция читается на его лице. Он смотрит мне в ключицу с сочувствием. — Ты, наверное, не любишь свой день рождения.        — Я и до этого дня по нему не фанател, — поднимаю согнутым указательным пальцем его подбородок. — Зато я встретил тебя. И больше никакой подарок мне не нужен. Фу, как приторно.        — Знаешь… — с трепетанием в пальцах и лёгким смехом, он проводит по моей скуле. — Давай будем вместе.        — Типа-а, встречаться? — наклоняю я голову, слегка привстав на плечо.        — Ну, или что там эти не-аромантики делают, — мы одновременно смеёмся.        — Свой ответ я уже сказал в «правда или действие», — протягиваю я. — И с тех пор не передумал. — сжимаю его горячую талию, что он так мило мычит. — И в первый же день я изъявил своё желание.        — Мы ведь всё-таки соулмейты. Да, Тсукки? — я помню эту фразу. И долго её держал в голове. Видно, помнит и он.        — Конечно, Ямагучи, — как же банально мы говорим. Розовые сопли просто в каждом нашем действии: целую его до боли в губах снова и снова. Блять, мерзко же лежать в одной кровати и тесниться.       Но мне это нравится.

***

       — Я правда хочу домой! — маленькая белокурая девочка слезливо хнычет, когда Энму раздражительно подходит к ней. — Вы ведь отпустите меня домой? — в её глазах лучами искрит надежда. Детская и неоправданная. — Мама и папа ждут меня! — босая девочка ищет в бирюзовых глазах Энму хоть какую-то жалость. Но там почему-то так пусто.        — Почему вы все так одинаково говорите? — увы, в руках у Энму нож, а через секунду в её сердце. Она кряхтит, он ударяет ещё и ещё, пока у неё не остаётся сил даже дышать. Мудзан заходит в камеру. — Милый! — раздражение тут же умирает, как эта девочка.        — Рабыня сбежала, — поникает взглядом Мудзан, пока ходит по камере, запрятав руки за спину.        — Отец! — забегает сюда и Даки. Судя по прерванности их фраз, между ними продолжается диалог.        — Сбежала, значит вернулась к нормальной жизни, — Мудзан небрежно пинает труп маленькой девочки. — Так не должно быть! — останавливается он, крикнув на Энму с Даки так, будто виноваты в этом они. — Он опять выиграл! А они жульничали! Так… Не. Должно. Быть!        — Может быть, пора начать войну? — неуверенно произносит Энму.        — Войну! — красный огонь зажигается в глазах Мудзана. — Энму, мне всегда нравилось твоё остроумие. — поглаживает Кибуцуджи по голове Энму. — Но нельзя действовать резко. Постепенно.        — Припугнуть их! — Даки присоединяется к идее. Она присаживается на корточки возле трупа. И руками сворачивает шею девочке. — Я даже знаю как.