Один из нас проиграет

4 года назад

       — У него есть семья? — Кагая глядит на камеру под номером «145». Камеру, которую избегают охранники, и от которой голова болит у присяжных.        — Они отказались от него, сказали нам, чтобы больше не возвращался, — присяжный чётко продолжает. — Мать впихнула его сюда насильно. Уж поймите, как всё плохо, раз он попал в тюремный детский дом.        — Почему они от него отказались? — Котаро притворяется, что не слышит их бубнёж за камерой, театрально уставившись в окно.        — Трудный подросток, шпана, сейчас таких половина населения, — Бокуто слышал о себе такое уже несколько раз, поэтому знает, какие слова последуют после. — Бокуто издевался над одноклассниками, голову в унитаз, сами понимаете… А потом и уличные преступления. Со всеми бандами поскандалил, а ему всего четырнадцать! Мать уж пыталась ему мозги вправить, да Бокуто был непоколебим. Вот и выперла его, как щенка.        — Как ведёт здесь себя? — Убуяшики не сводит взгляда с того, как Бокуто ходит туда-сюда.        — Вот он где уже! Вот! — шипит присяжный, показывая пальцем по шее. — Смотрели «Трудный ребёнок»? Вот, а тут и смотреть не надо. А Вы, извините меня, кто?        — Как будто Вам есть дело, кому его отдавать, — легко бросает Убуяшики. — Ваше дело держать таких в уголке, хотя бы потому что в живых оставляют. А покуда у этих отпрысков появляется опекун, вы их на все четыре стороны. Я прав?        — Ай, вам решать, — отмахивается присяжный, не выдержав пристального взгляда Убуяшики. Он же открывает дверь. — За тобой пришли! Оставляю вас наедине! — дверь хлопается быстро, присяжный слишком труслив.        — Здравствуй, Бокут… — нож летит прямо в руку Убуяшики, что тот успешно её ловит. Остриё проходится по тонкой бледной коже, но без крови. — О. Метко.        — Что нужно? — бока Котаро просто переполнены татуировками с портака. Для четырнадцатилетнего у Бокуто слишком заметный пресс, Убуяшики думает, что это для тела юнца ненормально. — Вы меня убить пришли, да? На казнь? Родственники дальни…        — А ты хочешь жить? — Кагая остаётся уверенным, голос даже не дрогает. И улыбка жуткая. — В этих четырёх стенах? По-моему, тебе пора начать пугать немного другой коллектив, эти-то и восстать могут. И куда тебя потом девать?        — Так, — Котаро встаёт уверенно перед мужчиной. — Чего от меня надо? Вопрос больше не повторяю.        — Тебе всего четырнадцать. У тебя вся жизнь впереди. Хочешь, чтобы тюрьма была твоим домом или хочешь показать всем, чего ты стоишь? Эти-то неудачники, понятно, их никто не заберёт, а ты, именно ты, меня заинтересовал. Возрадуйся такой возможности. Или отдай её кому-то другому…        — Ну, уж нет! — выдёргивает Бокуто нож из руки господина. Кагая улыбается своей вечной способности нажать на нужные рычаги.        — Вот и отлично, — Убуяшики довольно улыбается. — Собирай вещи, сегодня ты будешь жить там, где тебе будет лучше.        — А Вам это на кой хрен сдалось? — Котаро недоверчиво вертит нож в руках, хмуря глаза чуть ли не до закрытых век.        — Потенциал не должен быть заперт, — Убуяшики прекрасно знает, как входить в доверие подобных людей. — Ну, же, Бокуто. — Убуяшики рассматривает крупные царапины в окне тюремной камеры. И такие же выцарапанные чёрные метки под подоконником. Высчитывать и не надо — Бокуто пробыл тут половину года точно. — Как будто тебе есть что терять.

***

ТАДАШИ ЯМАГУЧИ

elsa & emilie — run

      Лениво тянусь. Не могу во всю величину, потому что около меня он. Я сначала малое осознаю. Но улыбаюсь, стоит мне его увидеть. Мы действительно всю ночь были вместе. Не верится, что всё это был не сон. Смотрю на его улыбку. Но настороженно гляжу позади него. Мика. Её там нет. Мне теперь неудобно. Это же и её комната, а я совсем в чувствах позабылся. Как же мне теперь стыдно! Тсукки оборачивается со мной:        — Ну, примерно такое же я чувствую в комнате с Куроо и Кенмой.        — Как-то мне стыдно… — опускаю глаза. Он молчит.        — Расслабься, — вздыхает он. — Она поймёт. Я всё равно здесь только на эту ночь был. — и почему всё, что он говорит — совсем меня не радует? Хотя, меня должно радовать, что мы спим вместе и проснулись тоже.        — Прости, Тсукки, за негатив с утра, — я должен ценить этот момент, а не цепляться за плохое. Ведь я люблю находиться в его объятиях и чувствовать его своим телом, около себя.        — Заткнись, Ямагучи, — но он целует меня. И, господи, это превращается в бесконечную цепочку.       Не находил смысла в утренних поцелуях, пока не попробовал сам. Это такой кайф, оказывается, целоваться с человеком, который мне нравится.        — Фу, мы же зубы не чистили, — отрывается он. Я отстраняюсь, опустив взгляд. Но он тут же смягчается. — Да шучу я. — притягивает он меня к себе вновь.       Я о таком даже не мечтал. Господи, самое лучшее утро за всю мою жизнь. Когда его руки снова на моих боках; когда мы и вставать не хотим. И сонно молчать, обнимаясь друг с другом — единственное, чего я сейчас хочу. Он проводит пальцем по моей шее. Без очков он похож на Акитеру, это меня напрягает. Хотя, немного всё же умиляет.        — У нас ведь… Ничего не было? Такого? — почему-то я будто и помню каждую деталь, но это кажется таким приятным сном. А сны, как известно, никогда не имеют начало, которое мы помним.        — Я не насильник, это раз, у тебя бы задница болела, это два, — я вскакиваю от его заявления.        — Почему это у меня? — оказываюсь я над ним. Он так лучезарно улыбается, и только мне, это так приятно. Я смотрю на него сверху-вниз. Меня это начинает заводить. — А? Почему у меня? — я начинаю его щекотать, мы смеёмся и я вновь падаю на него.        — По росту, — я стукаю его по плечу, пока он чмокает меня в волосы. — Ладно, вообще это довольно-таки абьюзивно вечно оставаться в одной позиции… Тьфу, блять, я даже не верю, что я об этом рассуждаю. — я смеюсь, поглаживая его по плечу. Интересно, утренний секс приятен столько же, сколько утренние поцелуи? — Тем более, в таких условиях это неудобно.        — Почему? Сейчас все спят, — он удивлённо смотрит на меня. — Ой… Я… — блять, сболтнул лишнего.        — Погоди… Сейчас? — опирается он об локти. Сложно понять, что думает Кей по его взгляду.        — Ну… — прикусив губу, смотрю в пол. Я не услеживаю за своими словами и мыслями. Почему я вообще так быстро возбудился? Нельзя же так. И возбуждение ли это? Что говорят люди, имея ввиду «возбуждение»? — Если ты хочешь? Я… Нет… Ладно, забудь.        — Нет, погоди… Ты умно это подметил. Ямагучи, у нас больше не будет шанса, сейчас все спят, Мика всё равно к себе в комнату вернётся, а нам особо-то и негде, везде всегда люди. И вообще, у меня тоже встал, — приподнимает он меня за подбородок с улыбкой. — Только предохраниться бы.       И как я сразу не подумал? Что-то я сам не успеваю за собой уследить. Позавчера он оттолкнул меня, вчера мы целовались и уснули вместе, а сейчас я хочу его всего. Завтра женитьба? Всё слишком быстро? Может, всё же передумать…? Но я не знаю почему, я был бы сейчас не против. Видимо, тело требует уже чего-то больше, чем просто поцелуев. Целовать ниже шеи, груди, живота. От собственных мыслей, я становлюсь увереннее. Нижние веки поднимаются вверх, создавая прищур.        — Оно нам не понадобится, Тсукки.       Я и не думал, что у меня фетиш что-то в рот брать постоянно. Не думал, пока не захотелось всасывать его бледную кожу на шее. Это всё ещё прелюдия, но мне слишком нравится видеть засосы на его шее. Зная, что их сделал я. И зная, что никому он так не позволит больше. Только я и только ему бы спустился под одеяло, поцеловал бы кожу над тканью боксеров, прикусывая кожу по бёдрам. Он дышит чаще, сдерживает себя.        — Ямагучи… — слышу я приглушённо сквозь одеяло. Тут душно, это ещё больше заводит. Поглаживаю его по коленам плавно — какая у него холодная кожа.       Я ухмыляюсь тому, как он уже понемногу охает, хотя я всего лишь залезаю ему под боксёры. Власть над чужими ощущениями, оказывается, так возбуждает. Никогда не ощущал такого бурления в животе. За дверью какой-то шум, но я не хочу упускать это чувство. Понимаю, почему они любят трахаться. Я никогда не чувствовал такое приятное покалывание в животе, когда кого-то трогал. Уже ощущаю пальцами кожу его полового органа, как вдруг дверь открывается.        — Мику избили! — голос Зеницу. — Э, а ты тут чего делаешь? — я сразу же выглядываю из одеяла. — Я… Нет, я даже спрашивать не буду!        — Мику что?!

час назад

МИКА ЯМАКА

      Не знаю, сколько ещё я готова просыпаться на диване. Вчерашнее увиденное прелюбодеяние моего очень асексуального друга и такого же аромантичного очкарика и вовсе выгнало меня прочь. Даже Кенма, чертяга, сейчас просыпается в комнате самого горячего парня! А я? Сплю на диване около окна, как в гостях! Я вообще-то тоже здесь живу! Но с Дайшо я спать не буду, уж до такого я не докачусь.       Господи, ну, почему в переполненной квартире я одна? Хотя, я так думаю из-за того, что все сейчас спят и в квартире мистически тихо. Все пытаются жить дальше, будто бы ничего и не было. Бывает — прибавилась ещё одна койка; просто аромантики спят вместе; а, да, всего лишь Лев жив и здоров. Я так ничего и не помню, что было на «Смертельной вечеринке», но интуитивно уверена — ничего хорошего я и не вспомню. Спать больше я не хочу, поэтому лучше уж пойду, сделаю разминку на улице.       Магнитолу я долго не искала — хотя, пришлось побеспокоить того мускулистого тренера фитнес-зала, и попытаться кое-как унырнуть от базовых разговоров. Спускаюсь — до тепла нам далеко. Надо уже и куртки носить, иначе я промерзаю в своем худи.       Блин, а магнитола какая-то тяжёлая, еле дотаскиваю её. Развеюсь что-ли под музыку. Осматриваю территорию. Чёрт, не забанит ли меня «Youtube» за фон преступного мира? Или за то, что преступный мир слишком хорош, чтобы его видели наши? Я так и не удосужилась проверить, есть ли доступ в интернет к нашему миру. Хотя, исходя из того, что Ямагучи постоянно сидит в «TikTok» и ничего странного не замечает — видимо, доступ тут на всех. Надо будет проверить и это, пока я не уехала. А до тех пор, я подключаю к магнитоле какой-то абсолютно случайный плейлист и включается не менее случайная зажигательная композиция, которой место быть в самых проигрываемых на радио.       Глубоко вздохнув, я тянусь. Бёдра уже качаю влево-вправо. Закрываю глаза. Руки я то сгибаю, то выпрямляю. Делаю руками круги вперёд-назад. Качаю корпусом, одновременно с правой рукой назад. Этот город только встаёт. Голубые стёкла в небоскрёбах отражают солнечный свет. Пахнет свежестью, утренней свободой. Смотрю вокруг себя — клумбы с камушками в ярко зелёной траве, скамейки. Даже и не скажешь, что тут людей убивают. Слишком приличный парк для такого. Руками двигаю по очереди, колени немного согнуты. Не делаю сильные резкие движения, когда всем корпусом немного двигаюсь вперёд с согнутыми руками. Подёргиваю плечами из стороны в сторону. Кручу бёдрами, подняв руки выше, поза свободная и открытая. Уже и слышен заводящийся газ машин; каркание ворон, вперемешку с музыкой. Растворяюсь в своих движениях настолько, что закрываю глаза. Слегка приседаю, вращаю колени по круговым движениям. Делаю даже шаги на месте вместе с движениями тела. Руки до сих пор вращаю из стороны в сторону. Шевелю плечами, щёлкнув пальцами, теперь же вращаю головой. Туда-сюда хожу, пока пританцовываю. И заканчиваю свою тренировку.       Восстановление дыхания после каждого танца заставляет меня почувствовать себя живой. Какое же удовольствие. Усталость в теле и срочная нужда в контрастном душе. О, да, как же я от этого кайфую. Замахнувшись мокрыми волосами, я беру магнитолу с асфальта и несу внутрь. Как же я рада, что осень нынче тёплая. Но блин, бесит, что уже начинает холодать! Воздух-то тоже холодный, лёгким от этого тяжело. Лучше пойти в душ, пока ветер не пробрался к моему поту. Я случайно оступаюсь о чью-то подножку. Погодите, что?       Я не успеваю и упасть, как меня грубо хватают за плечо. Магнитола падает сама. Колени тоже проезжаются по неровностям асфальта. Поднимаю голову на нападающего. На секунду возникает взбешённое лицо Даки — дальше уже вижу только её каблук. Который пинает меня прямо в скулу. Пиздец. Взяв меня за волосы, та пинает уже в нос. Боль импульсом отзывается и капает кровью. Я пытаюсь встать, но она не даёт мне этого сделать. Даёт каблуком в лицо вновь и вновь. Сзади тоже меня пинают. Блять, да что такое?! Чувствую боль в спине, позвоночник хрустит. Тут ещё и Гютаро. Видимо, он слепо пинает, раз по моим движениям, он пинает то в поясницу, то в таз, то в лопатки. Я, злостно стиснув зубы, еле поднимаюсь на локтях, останавливаю ладонью кулак Даки. Но из-за причинённых увечий, эта защита долго не работает. Где же эти уроки по самообороне в памяти, когда они так нужны? Вспоминай, дура! Даки переходит от моего лица к животу. Я хватаю её за ногу. Жалею об этом действии, когда она со всей силы бьёт меня в живот:        — Пусть у тебя случится ёбанный выкидыш!        — Значит так, — Даки прекращает меня бить, а Гютаро поднимает за волосы. — Своим передаёшь, что мы объявляем вам войну. Я ясно талдычу, сучка?        — Пошёл… Кх… Ты! — от злости в глазах играют звёздочки.       Со злости ударяю его в нос. Фуф. Хоть один удар. Пусть и неполноценный, потому что тут же отлетает с его пинком. Больше не даю себя ударить, потому что отползаю локтями по асфальту.        — Как я давно хотела это сделать! — наступает мне на волосы Даки. Так тяжело тянет за луковицы волос, что я до боли в дёснах глухо стону. — Гютаро, сделаешь с ней то же самое, что и Дайшо на «Смертельной вечеринке»?        — Чё? — тот же вопрос.        — Тупица! — шипя, Даки наступает мне на запястье. Прерывисто охаю, дёргаюсь.        — А-а… С превеликим удовольствием. — он начинает расстёгивать ширинку.        — Спасите! — я кричу во всё горло, но Даки нагибается и закрывает мне рот локтем.       Зубы стукаются об косточку локтя. Она зверски ругается. Пинаю её лодыжкой, чтоб ей сложно было стоять, вскакиваю. Гютаро же схватывает меня, но я поддаю его под ребро локтем сзади. Тело жутко ломит, но инстинкт самосохранения стоит выше. Господи… Удача мне улыбнулась. Я забегаю не то, что в парадную, а сразу в открывшийся лифт. Не оборачиваясь, хаотично нажимаю несколько раз кнопку этажа. Сердце танцует даже лучше, чем я. Лёгкие пытаются найти воздух. В глазах темнеет. Как же всё болит. Ноги еле держат, трясутся. Опираюсь рукой об зеркало, видно, оставляя там разводы.       Лифт наконец приезжает. Я буквально хромаю до двери. Впервые я рада открытой форточке. Больше воздуха.        — Как же больно… Мгх… — горячие ладони опаляют боль в костях сильнее. Не могу ходить прямо. Дальше, я случайно скулю. — Почему так… Больно? — я скатываюсь по стене. Таз болит ужасно.       Нотки голоса становятся выше от боли. Чёрт. Эта одышка не так приятна, какой была после танцев. Меня просто трясёт. Озноб пробирается в каждую клеточку организма. Дёргаю за ручку, но импульс боли раздаётся по всему грёбанному телу. С другой стороны двери выходят Незуко и Аой. Пока же Незуко глухо вскрикивает, я вижу на лице Аой впервые удивление:        — Ебануться, хуи гнутся… — или мне показалось? Потому что сейчас же возвращается её привычное недовольство в лице. — Чего встала?! За мной иди! — и даже без расспросов? Хотя, ей не привыкать. Держу пари — Незуко бы уж точно устроила допрос.       Мы заходим в квартиру «Добродетелей». Опускаю шею так, чтобы точно никто не видел моего подбитого лица за волосами. Ах, нет, из носа кровь капает. Прямо на паркет.        — Полы ещё мыть, — ворчит Аой.        — Прости.        — Че ты там бормочешь? — и правда — они с Иноске слишком одинаковы, чтобы быть парой. — И не произноси в этом доме этого слова! Незуко! Лёд ей на все синяки, на кухню и ждать меня! А ты! Раздевайся по те места, где тебя, короче, побили.        — Угу, — Незуко неуверенно касается моего плеча. Из-за импульса боли, я дёргаюсь. Слышу её грустный вздох.       К счастью, на кухне нет никого. Мне больно стягивать толстовку, Незуко поднимает мне руки и помогает.        — Спасибо, — кладу локти на стол, но становится больно. — Ай!       Незуко прикладывает лёд к моей губе. Часто дышу. Сидеть тоже почему-то больно. Тело зудит. Хочу лечь. Как касаюсь спинки стула позвоночником — пульсирует до ужаса. Лопатки тоже горят. Буквально больно и кривить спину, и выпрямлять. И опираться тоже неприятно. Господи. Когда это кончится? Камадо прикладывает лёд из холодильника и к лопатке, далее держу его самостоятельно. Разве я могу воспринимать её как должное?        — Непривычно тебя здесь видеть… Всё ещё… — сиплю я.        — Так. Незуко, ватки в нос, — Аой ставит передо мной аптечку. Незуко слушает её и в кровоточащую ноздрю тотчас втыкает накрученную ватку на игле. Аой прикладывает гипотермический пакет к моей скуле. Слеза течёт прямо под него. Контраст — горячая капля под холодную массу не подходят по душе моей ране. Потому что рана щиплется. — Кому с утра ты уже не угодила? Ответ «упала» не принимается. — не помню ни единого взгляда, когда Аой бы смотрела на кого-то с благоговением, а не с этой строгостью и колкой злостью.       На моё несчастье, кто-то заходит на кухню. И этот кто-то выплёскивает всю свою жидкость из чашки. Блять, ну, этого мне не хватало.        — Кто с кем попизделся? — а, это Иноске.        — Съебался! — Аой закатывает глаза, твёрдо продолжаю смотреть вперёд, на неё.        — Кто попизделся? — прекрасно, узнаю по голосу ещё и Бокуто. — Ах! — он быстро приземляется около меня.        — Что за шум, а драки нет? — у них там толпа что ли? Куроо тянет за собой сонного Кенму. — А, есть.        — Охуеть, — сталкиваюсь взглядом с Козуме. Быстро отворачиваюсь, скривив лицо. Он оказывается напротив меня мигом. — Это ещё что? — их всё больше и больше, это давит.        — Бля-ять, — вздыхает Аой. — Не отвлекайте и не раздувайте панику, я вас умоляю. Она и так дрожит, её вы испугаете больше. — правда? Не заметила за собой. — Незуко, помажь ей лопатку тем кремом. — дрожащей рукой я убираю оттуда лёд. И правда — тряска. Незуко размазывает мне непонятную субстанцию по лопатке, я вдыхаю боль. — Бокуто, особенно ты, я знаю как ты любишь поистерить!        — Сколько пальцев видишь? — видимо, Котаро ни по чём слова Аой, раз он мне показывает два пальца.        — Четыреста, — закатываю я глаза. Кенма фыркает со смеху, но садится рядом. Тетсуро даёт подзатыльник Бокуто.        — Что происходит? — ещё и Акааши. Давайте все сюда придут, чего стесняться-то? Не хочу, чтоб меня видели в таком виде.       Грязные от пота волосы, где-то даже вырванные клочки… Как она мне испортила причёску, до сих пор затылок болит.        — Не твоё дело, — язвит Бокуто. Лёд тает в руке около губы.        — Доброе утро, наро-о-о… — сюда и Дайшо заходит, потянувшись. — Мика-чан? — и его лицо тоже с расслабленного меняется на испуг. Он вбегает и становится прямо над душой. — Что случилось?       Их очень много. Это душит. Ужасно душит. В голове эхом фраза Даки «сделаешь с ней то же самое, что и Дайшо», а потом удары, удары, много ударов. Если бы не эта глупость, выброшенная Дайшо в первый день… Не могу даже смотреть на него. Я думала, он нормальный и все эти слова правда. О том, что он воспринимает меня серьёзнее. А он просто… Я просто не выдерживаю и плачу.        — Ну, вот, а я о чём говорила. Съебитесь все в другую квартиру.        — Пожалуйста… — подтверждая, скулю я, хныча. Они, молча кивнув, расходятся. От кого-то слышу фразу «позовите Убуяшики». Но Кенму удерживаю за рукав. — Останься…        — Ладно, — Кенма вздыхает, всё и правда вокруг расчищается.        — Я убью, блять, того, кто это сделал, — Дайшо уходит медленно, оборачиваясь, но я даже не смотрю. Незуко мажет мне и косточки таза, я вздрагиваю.        — За дверью стой и не пускай никого, хули встал-то. — забыла, что они с Куроо связаны. Тетсуро кивает. Кенма смотрит на меня равнодушно — так показалось бы тем, кто его не знает. Но он спрашивает. — Эй… Всё кончилось. Ты здесь, а не… Там.        — Я… Я просто… — голос дрожит. — Хотела… Потанцевать. На улице… Дура. Надо было не одной ходить туда… — Незуко, вытирая мне слезу пальцем, мажет на рану на скуле йод. Я вжимаюсь спиной в стул, но тут же она клеит поверх него пластырь. Видимо, Даки каблуком поцарапала мне лицо.        — Винишь себя в том, что тебя избили? — спрашивает он и я, усмехнувшись, кладу голову ему на плечо. Слёзы капают, я приподнимаю голову, а он укладывает обратно. — Реви, я привык быть твоим плечом для слёз. — я усмехаюсь. — Ничего не сломала?        — Не знаю, нет, — пожимаю я плечами.        — Ты бы шевелить этими местами не могла, — Аой отходит сзади меня, слышу щелчок включения чайника. — Ходишь, шевелишь?        — Да, только очень больно, поднимаю я голову.        — Ну, вот, это сильные ушибы, вот и хорошо, — вздыхаю с облегчением на словах Аой. — Хотя, встань. — встаю. Она трогает меня за выпирающие кости таза. Айкаю. — Что ж, отделалась синяками, ушибами и ранами. Надеюсь, обидчик при смерти.       Я начинаю смеяться, но это переходит в слёзы. Снова прижимаюсь к Кенме, и хныкаю ему в ключицу. Незуко гладит меня по волосам. Тело уже не так гудит болью. Мне нравится, что Кенма не давит на меня расспросами — сам это не любит, только позволяет себя обнять и даёт знать, что всё хорошо. Не знаю, сколько бы я тут ещё просидела, если бы не голоса Тадаши и Зеницу:        — Что происходит тут вообще?!        — Я забыла магнитолу на улице.

***

       — Я не понимаю вообще за что. Вечеринка, блять, кончилась, что ей ещё нужно, ебать?! — теперь, с нами сидит и Куроо.       Я рассказала им о произошедшем. И я люблю Кенму за его хладнокровие к ситуации, а за этим и спокойное поддакивание «пиздец, она шлюха». Тем более, за то, что мне можно всегда, как сейчас, его просто обнять и почувствовать умиротворение. Не был бы он геем, я бы честно… Так, всё.       Просто я постепенно успокаиваюсь. Чай, впридачу я рассказала это самым близким. Я вытащила ватку из носа, кровь больше не идёт. Заходил Убуяшики, спрашивал, что случилось — я объяснила ситуацию заново, он показался мне достаточно взволнованным этой ситуацией. Сейчас они будут думать, как разбираться с этим, но пусть это будет от меня далеко. Не хочу думать ни о чём, кроме как о том, какая она шлюха.        — Она, конечно, мизогинка, но чтобы настолько, — выкрикивает последнее слово Зеницу с плевком. Он выпивает чай. — Мика… Я надеюсь, это был несерьезный пинок. Не хочу, чтобы у тебя из-за этой шлюхи были проблемы со здоровьем. — киваю ему.        — Чем я это заслужила? — отвожу взгляд в солнце с окна.        — Да ничем, Мика, — кладёт свою руку поверх моей Тадаши. Это заставляет мою голову повернуться к нему. — Всё нормально. Мы рядом. И за тебя убьём.        — Да, — кладёт Зеницу руку туда же.        — Че, ебать, за флешмоб, — Кенма кладёт руку, на плече которой я разлеглась.        — Я с вами, хули, — усмехаюсь я со слов Куроо.        — Незуко-чан, ты тоже! — Незуко несмело кладёт руку со слов Зеницу. Что он к ней чувствует сейчас, интересно? Не хочу, чтобы это мешало отношениям с Иноске. — Ты ведь одна из нас.       Я печально улыбаюсь этой идиллии. Тело и правда успокоилось и прекратило дрожать. Хотя, иногда хочу плакать. Ведь о предательстве Дайшо я не сказала, потому что здесь Куроо. Сказала лишь о том, что Гютаро хотел сделать. В ответ на это, они меня все обняли. Мы предпочитаем дальше помолчать. Нога Куроо под столом дразнит ноги Кенмы, мы с Тадаши улыбаемся этому вместе. Зеницу всё ещё заботится о Незуко. Никто не уходит отсюда, Куроо мне даже вызывается сделать массаж плеч, а Кенма опять подкалывает его. Всё это так мирно. Уже не чувствую себя такой побитой, мне полегче.       Дверь срывается с петель. Я смотрю вперёд. Дайшо. Не могу, сжимаю руку Кенмы снова. Опускаю голову.        — Как она, блять, посмела?! — а как посмел ты? Вот, облегчение меня покинуло. — Мика-чан, ты как?        — Поговорим тет-а-тет, — смотрю я вперёд себя и встаю из-за стола.        — Д-да, конечно, — ребята молча смотрят.       А я так уже не выдерживаю. За спиной слышу «у-у» от Куроо и шиканье от Кенмы. Веду Сугуру за предплечье к двери, и в гостиную. Или что это за комната? Неважно, главное, что тут есть диван. Присаживаемся. Он всматривается в моё лицо:        — Я должен был быть рядом. Прости, мне…        — Что было на «Смертельной вечеринке»? — напрягаю костяшки пальцев, потому что потираю пальцы друг об друга.        — О чём ты? Много чего, ты сама виде… — увильнуть от темы удумал?        — Я не об этом, — слова Даки так и проигрываются в моей голове, как будто я нажала на «повтор» в подсознании. Как он мог мною так воспользоваться? Мне противно сидеть с ним. — Я о нас, Дайшо.        — А… — впервые вижу, как сдувается его уверенность в себе. Он старательно пытается не пересечься со мной взглядом. Конечно, как наступает час для ответственности — все они так и делают!        — В глаза мне смотри, — твёрдо проговариваю я. Он поворачивается не сразу. — Ты мною воспользовался?        — Что? — он что, смеётся надо мной? — Нет!        — Тогда почему ты так странно себя ведёшь? — чувствую, что в каждом моём новом слове постепенно закипает гнев. Не хочу повышать голос, но без этого никак, увы. — И чего ты тогда боишься? Воспользовался мной, да? Скажи — воспользовался!        — Не я! — кричит он в ответ, что я вздрагиваю. Он обречённо вздыхает, напряжённо распрямив позвоночник. — Тебя изнасиловали, когда ты была пьяной. — вжимаюсь поясницей в диван. — Я убил его. И не хотел об этом говорить, потому что… — он смотрит мне в глаза, задержав взгляд. — Ну, вот поэтому и не хотел. У тебя всё буквально на лице написано. И раз уж я начал, то я продолжу.       Он снимает капюшон с худи и поворачивается ко мне спиной. Сначала я ничего не понимаю. Но всё резко доходит до меня при взгляде на «1» выжженную на его шее. Такая у меня появилась в четырнадцать.

j. cole — she knows

      Я тогда гуляла с девочками. Отошла в туалет — и шея начала ныть. Жечь. Я не понимала, меня это пугало. Но день тогда был испорчен. Мне было очень страшно, пришлось уйти с прогулки. Плакала от боли. Скрывала эту особенность до тройки. На тройке её увидел Зеницу, причём когда мы были на дне рождении Ямагучи. При всей компании тыкнул пальцем. А мне стало жгуче больно.        — Ты… — я касаюсь восьмёрки на своей шее. А затем, его однёрки. Он шипит. Как и я тогда.        — Да, — я, раскрыв рот, опускаю голову. Это ведь не правда. Нет, разные причины. Я не хочу верить. — И знаешь, что это такое? Оно появилось, когда тебя насиловали. То есть… Каждый раз, когда занимался половым актом я — оно было у тебя. Восемь половых партнёрш.       Меня изнасиловали. Я обнимаю себя. И начинаю дрожать от наплыва стольких новостей. Это ужасно. Меня трясёт. Каждый раз, когда я мучилась от боли — он развлекался с другими. Уж я уверена, он и их имён не вспомнит. А я помню каждый раз, как я корчилась. Каждый новый раз был всё больнее и больнее — ожог, кровотечение, а потом нетерпимо трогать ближайшие дней шесть. Последний раз особенно. Это правда — всё, что он говорит о себе и всё, что о нём говорят. Я могла бы стать самой себе девятой. Почему он? Почему именно такая у нас особенность? Почему?        — Почему?! — у меня начинают течь слёзы. Снова. Видимо, сегодня я не лягу спать днём. Он поворачивается ко мне, но это было зря. Со злости я влепляю ему пощёчину. Он хватается за ударенное место двумя пальцами. — Чего тебе стоило использовать их всех?! Сколько ещё тебе нужно трахнуть людей, чтобы я умерла?! Ты знаешь?! Ты всегда это знал, да? — я выдвигаюсь вперёд лишь в порыве эмоций.        — Мика-чан, я не знал… — жалость в его глазах и голосе просто уничтожает меня. — Мика, послушай, я рад, что это ты.        — Рад? — как он смеет? Уголки губ тянутся вверх и нижняя челюсть нервно дёргается. — Рад?! — если бы кто-то видел меня со стороны вне контекста — он бы подумал, что я радуюсь, но это наступающая истерика. — Да лучше бы я тебя не встречала!       Убегаю. Куда — сама не знаю, но точно из квартиры. Сегодня меня избили дважды — утром была Даки, а сейчас судьба. Я так уже устала. Скатываюсь по стенке подъезда. Тело болит вновь. Меня только-только успокоили… И он всё испортил. Да так всегда было! И даже до того, как я его встретила. Всё из-за него. Кричу от внутренней боли. Сколько можно уже? Я не хочу, чтобы это был он. Он мне изрядно жизнь портит, и всегда будет портить. Меня ещё и изнасиловали. Какой кошмар. Что дальше? Что? Я думала, на «Смертельной вечеринке» всё плохое кончится. Но нет.       Ухожу к себе в комнату сквозь толпу. Они люди умные, никто ничего не спрашивает, к счастью. Только Танджиро и Лев очень крепко обнимают. Я благодарно улыбнувшись, им киваю и ухожу.       Что ж, сегодня день начался тяжело.

***

КЕНМА КОЗУМЕ

       — Ей нужно время побыть одной, — смотрит Зеницу вслед Мике. Я киваю ему, Тадаши тоже. — Она всю жизнь окружена людьми. Ей нужна передышка. И легче ей пережить это одной…        — Нихуя он умный, — Ямагучи усмехается над моими словами. — Это пиздец. Нам и выйти нельзя уже?        — Нельзя и было, пудинг, — Куроо сёрбает до дна свой чай. — Неспроста же она это сделала. Мика, конечно, бесит Даки, но чтоб настолько… Она на это способна, но в этом есть смысл. И он заключён не в Дайшо…        — А в чём?        — Провокация. Мика попала под горячую руку, — смотрит Тетсуро мне в глаза, слегка пинаю его под столом.        — И что, нам это терпеть просто так что-ли?! — Зеницу это заявление раззадоривает.        — Бля, в этом и вопрос, — потирает виски Куроо. Слышен хлопок двери, а затем и спешащие шаги — как Мика выбегает из той комнаты. Все на это смотрят в молчаливом попустительстве. Куроо устало вздыхает.        — Что не так? — встаёт Ямагучи. — Неужели, мы так всё это и оставим?        — Она сказала о произошедшем только через время. Тут ей тоже дай время, ладно? Думаешь, я не волнуюсь? — отвечаю ему я. — Мы же знаем её. Когда она в эмоциях, она всегда убегает. И лишь потом, поумерив в себе, приходит за поддержкой к нам.        — Надо заказать лавандовый раф. Мне совсем не нравится, что сегодня с ней происходит, — Зеницу произносит это, не отрывая взгляда от двери.       Незуко уходит из кухни, как слышно дальше — из квартиры. Мне это всё не нравится.

***

      С Микой более мы не пересекались. Она лишь написала в общую беседу, что сегодня хочет побыть одна. Мы отправляли ей миллион поддерживающих картинок и сообщений. Но мне не нравится, что мы отдаляемся с Ямагучи. Мы давно уже переписывались, и так и нормально не перешучивались, не общались. Кей забирает его — подумал бы я, будь я ребёнком. Но мой внутренний ребёнок и правда ревнует. Моё асексуальное солнышко уходит к этому дерьму, может быть, я и правда не хочу его делить с ним. Учитывая то, что он сделал. Они снова будут спать вместе? Мне не нравится это. Кей же не на просто так там был всю ночь. Очевидно, что-то было.       И Мика. Она тоже отдаляется. Я надеюсь, что это простые переживания. Но? Мне чертовски не нравится, не нравится. И Зеницу. Я не знаю, что у него, что у них с Иноске. Не хочу быть далеко от них. Хочу обратно. Я уже скучаю. Вдруг, мы и перестанем общаться по приезду? Не хочу. Я их очень люблю. И Танджиро. Мы слишком мало общаемся, это тоже плохо. И Лев. Я его почти потерял, чтобы сейчас не иметь возможности нормально говорить. Вдруг, ситуация повторится? Это нужно менять. Мику и так почти отобрали у нас, она не заслужила этого.       Ещё одной ночи в этой комнате я тупо не выдержу. Да что там ночи — секунды! Я даже уединиться не в силах, потому что давит осознание, что он где-то рядом. Хоть в туалет сходить могу — и на том спасибо. Пожаловаться толком некому. Когда я говорил, что боюсь привязываться, я не это имел ввиду! Самое интересное, что он под меня подстраивается. Я сижу в телефоне — он тоже. Пытаюсь заснуть — он очень очевидно пытается быть тихим. С того дня мы не стали ближе. Вздохнув, поворачиваюсь к нему. Куроо, почувствовав мой взгляд или услышав движение, меняет взгляд с телефона ко мне. В голове проносится какой-то чей-то абсолютно случайный комментарий с какого-то забытого мною видео: «а как он на него смотрит».        — Тебе вообще на это похуй? — поддёргиваю рукой. Каждый день надеюсь, что я посплю — и оно само спадёт.        — Ну, а что я сделаю? — улыбается он, глядя на меня свысока.        — И у тебя нет идей, как это убрать? — в ответ на это, Куроо молча поднимает брови в знак задумчивости.        — Можно как и физически, так и психологически. Как в сказках — сделай что-то, и тебе это дадут. Физически, — он снова открывает телефон и что-то набирает. — Можно не ножом, а действиями.        — Какими?        — Ну, допустим, поцелуй. Или лучше — поебаться.        — А пизды? — кидаю в него подушку.        — Не пизды, — кидается он в ответ.        — Заебал.        — Пока нет, — невозможно с ним разговаривать. Надеюсь, это какое-то испытание вселенной. Я это пройду и мне дадут другого соулмейта.        — А может убить тебя? — нет, ему реально всё равно — кратко пожав плечами, что-то там набирает в телефоне. — Че ты там делаешь?        — Набираю в заметках всевозможные варианты, как от этого избавиться. Думай вслух, а я записываю.        — Я сейчас не думать буду, а реально это сделаю, — подхожу я к нему с подушкой и сажусь ему на живот, положив ему на голову подушку.        — О. Давай, у меня фетиш на удушение, — закатываю глаза и встаю. Блять, у него же крепкая хватка, точно. Обратно на кровать я не уйду, как бы я ни рыпался. — А куда пошёл? Ты всё равно здесь оказался бы, вопрос времени, пудинг. — он валит меня на кровать, к стене.        — Ты тоже в гробу окажешься, это вопрос времени, — специально надавливаю руками на шею. Расстояние у нас слишком маленькое, мне тесно. И от этого жарче.       Ну, сука, а то, что я делаю дальше — это он меня доводит. Я ненавижу это состояние, как он на меня влияет. Как мы просто из раза в раз тянемся друг к другу и снова и снова не можем насытиться. Мне не хватило «Смертельной вечеринки», чтобы насытить своё либидо по горло. Факт того, что теперь я в любой момент его могу так поцеловать, а он будет одобрять это — мне не нравится. Потому что всё слишком просто и быстро. Так не должно быть, чтобы я просто наслаждался его губами и языком. Но я должен себя остановить. Смотрю на запястье. Оно не ушло.        — Не сработало, — говорю я.        — Похуй, — он тянется ко мне снова.       Ладно, от ещё одного раза никто не умрёт. Поцелуев так много, они чересчур звучные и жаркие. И он какой-то больно горячий. Так, всё! Хватит, я пришёл думать. В одной кровати и с Куроо — думать? Я уже начинаю в голове шутить, как он. Отрываюсь:        — Всё! — и тянусь за его телефоном, как ни странно — он не погас. Тетсуро целует меня в висок. — Значит, поцелуй отлетает.        — Не там пишешь, — Куроо берёт свой телефон обратно. И открывает вкладку набора клавиш. — Тут надо свой номер написать.        — Блять, иди нахуй, — открываю обратно заметки, пока он целует меня и в шею.        — А что? Все варианты нужно рассмотреть, — произносит он над ухом, а потом обнимает сзади. Даже не помню, когда я был с кем-то так долго близок.        — Значит… — нажимаю на кружочек около надписи «поцелуй», что слово автоматом зачёркивается. — Потрахаться.        — Давай.        — Да блять, — отступаю от этого слова ещё строку. — Ты сказал, что можно и психологически.        — Я не помню ничего, кроме твоих губ, — и около них поцелуй оставляет.        — Это было минуту назад, — закатываю глаза. — Так. Психологически… И что ты под этим имел ввиду?        — Ладно, пизжу, помню, — приглаживает он меня по талии. — Так-так-так… Узнать друг друга получше.        — Ага, — записываю.        — Доверять друг другу, — продолжаю стучать по клавишам. — Встречаться. — киваю. — Дать мне.        — Что дать?        — Ну, дать, — получает сразу удар локтем в рёбра.        — Или возненавидеть друг друга до желания убить, — записываю всё, что я говорю. — Убить, кстати, до сих пор актуально.        — Тогда… — залезает он руками под футболку, но мне лень ему противоречить. Мурашки всё-таки выдают, что это не лень. — Ты будешь возиться с трупом, как сиамский близнец, у которого другая сторона умерла. Как в «Американской истории ужасов». А ненавидеть… Учитывая то, как ты ко мне относишься. — вздрагиваю я непонятно от чего — от резко сжавшейся руки или от его слов. — На это и нацелено. Ты хочешь убежать, а тут тебе и бежать некуда. Поэтому, я и предлагаю варианты такого характера.        — Тебе-то откуда знать? — поворачиваюсь к нему я.        — Другие идеи? — ну, да, он прав. Оставляю его без ответа и ложусь рядом. — Так, с чего начнём? Какой контакт? Словесный или телесный? Мне нравится каждый.        — Хорошо, — всё ради свободного перемещения. — Для начала, словесный.        — Обмен случайными фактами о себе, — плавно киваю. — Я люблю крыши, потому что буквально спал на крыше определённую пору.        — Не хочу показаться душным, но к тебе в ухо могла заползти сколопендра, и возможно, она оставила в тебе свои яйца и в тебе сейчас живёт семья сколопендр.        — Я тебя уебу нахуй, — посмеивается он. — Во-первых, это невозможно, потому что там не было насекомых в принципе. Во вторых, нет, потому что я так сказал. И вообще, твой ход.        — Я люблю яблочные…        — Пироги, да-да, — закатываю глаза. Откуда он вообще это помнит? — Ещё?        — Сука, раз такой умный, то давай вопросы задавать, — я действительно не знаю, что говорить о себе наобум.        — На здоровье, — невзрачно пожимает плечами Куроо. — Ты занимаешься селфхармом, чтобы наказать себя или чтобы заблокировать моральную боль? — его глаза ждут честного ответа. Прежде чем открыть рот, он говорит. — Условия. Не врать, не убегать от темы, отвечать полноформатно, иначе ты застрянешь здесь навсегда. Ясно говорю? — он заглядывает мне в глаза не как обычно, а приблизив лицо к моему на такое дискомфортное расстояние, что я косточкой затылка касаюсь стены.        — Бля, ладно, — фыркаю я. — Чтобы в момент навязчивых мыслей напомнить себе о том, что я живой. — он кивает, а я продолжаю. — И навязчивые мысли толкают меня на это. Но это стало привычкой. И у меня жуткая ломка сделать это.        — Почувствовать себя живым можно и другими способами, — не слышу в его словах осуждения или сочувствия. — Я это, типа, не для себя говорю, а ради тебя. Когда эта эмо-фаза кончится, шрамы останутся и будут трудно выводимы.        — Если я до этого доживу.        — Если бы ты реально хотел умереть, ты бы позволил этому случиться ещё на игре с отпрысками, — его слова ставят меня в ступор. — Ты просто привык к этому состоянию, чтобы признаться себе, что жить-то хочется, только не в этих условиях. — меня поражает и раздражает лёгкость его слов.        — И давно ты психологом подрабатываешь? — почему я вообще оправдываюсь? И вообще, его очередь! — Тебе не надо на меня свои ресурсы тратить, ладно? — встаю я. Ненавижу эти моменты.        — Мои ресурсы, — ну, да, конечно, это же было очевидно. Да-да, меня опять прижимают к кровати, так ещё и нависают надо мной. — Как мне ими распоряжаться — я уж решу. — а ему идёт быть сверху. Закатываю глаза. Так и так придётся ему довериться. Всё равно говорить сейчас даже не с кем. — Продолжим в этом ракурсе?        — Пф, — впервые усмехаюсь за этот день. — Твоя очередь. — он кивает. — Расскажи о своих бывших.        — Хитока Ячи — единственная, с кем у меня были отношения, — от удивления вжимаю подбородок в шею. — Да-да, остальное лишь интрижки. Ну… Думал, что она мой соулмейт, но нет. Милая была, ничего плохого сказать не могу, просто потом она нашла своего соулмейта — вот и вся причина расставания. Грустно, конечно, было, запомнилась надолго, типа первая любовь, все дела, школьная романтика, всё было излишне ванильно, подстраивался под отношения как мог, потому что впервые чувствовал к девушке что-то кроме влечения. Мы, кстати, даже и не спали, что удивительно даже для меня. Хороший человек, но возвращаться к этому не хочу. Думал, что она незаменима. До тебя. — говоря это, он отводит глаза, то-ли от стыда, то-ли от воспоминаний. — Хината. Кто он или она?        — Ну… — как-то он резко о себе закончил. И слишком прямо спросил. Устав лежать, он ложится рядом и прижимает меня к себе. Жест доверительный, слезать не хочется. Просто говорить сложно, не будет так же легко, как ему. — Э-э… Он был моим другом, он вселял в меня те эмоции, которые не мог никто. Просто он мне нравился. Я думал, что это взаимно. Но это была просто его манера общения… — говорю Куроо в плечо, пока он целует меня в макушку. Как быстро мы пошли от посылов нахуй к этому. — Что ж, я его поцеловал. Его испугало это — он меня оттолкнул. Ну… Всё?        — Как такого котёнка можно бояться? — он убирает мне волосы за уши, а потом мы целуемся, но уже без страсти. Просто как-то спокойно и тепло. — Ну и пошёл он нахуй, мне же больше. — я молчу, смотря на его лицо и думаю над вопросом. Какой же он красивый. Его скулы такие острые, наверняка, от такого все девушки в восторге. Кто ж мог знать, что я сейчас лежу около него, переплетаю с ним ноги…        — Скажи честно — ты бы встречался со мной, не будь я твоим соулмейтом?        — Скажу честно — да, — укладывает он голову на подушку. — Не знаю, что тебе ещё сказать и сделать, чтобы ты понял, как я от тебя тащусь. — сложно оторваться от его глаз и перестать молчать. — Ты уже с кем-то спал? — молчу, сжав наволочку на подушке. Куроо глядит на этот жест. Мотаю головой, глотнув. — Ты реально…?        — Нет, блять, с твоей мамой, — когда он открывает рот, он портит всю романтику.        — Поправимо, котёнок, — гладит он меня по затылку. Всё, опять я растекаюсь в лужу.        — Тебя с чего-то триггерит? Если да, то с чего?        — Слово «выскочка» напоминает о прошлом, до жизни у «Добродетелей», — тяжело вздохнув, проходит пальцами по прядям Куроо. — Подставили меня когда-то, так скажем. Дети вокруг кричали «выскочка», когда я пытался защитить себя. Доказать, что я не делал этого.        — Оу… — в отличие от него, слов в голове нет. Не могу его поддержать. И от этого даже стыдно. — Мне жаль. Чёрт… — шиплю я.        — Котёнок, — поднимает он мою голову и глядит мне в лицо с таким взглядом, который я уже видел прежде. Но только сейчас понимаю, что он значит. Если я опишу его физически, никто и не поймёт, это нужно видеть душой. Как будто он смотрит на то, чем гордится. Никогда на меня так ещё никто не смотрел. — Всё хорошо, что было, то прошло. Главное, что ты лежишь рядом.       И сам не понимаю, почему больше не хочу вставать. Ленюсь сделать хоть движение. Только и лежу в его объятиях, пока мы о чём-то спокойно продолжаем говорить. Пока стебель не спал с меня, значит нужно перечеркнуть пункт разговоров.       Но это потом. А сейчас я впервые засыпаю в спокойствии и в чьих-то объятиях.

***

       — Её лицо в крошки разбито! — громко заявляет Даки на весь подвал.        — Ш-ш! — прикладывает палец к губам её отец.       Иваизуми настороженно останавливается около двери в подвал. Он знает, что сейчас там Мудзан буквально избивает Кайгаку. За то, что не выполнил задание и остался жив. Хаджиме бы был на его месте, но он чересчур удачлив. Но о том, что говорит далее Мудзан, он и малейшего представления не имеет:        — Нужно действовать постепенно. Чтобы в момент, когда они потеряли хватку и расслабились, мы оказались за их спинами, — Хаджиме прикладывает ухо к двери вплотную, чтобы услышать его шёпот чётче. — Всё встанет на свои места. Они — в гробу, а мы — на троне. А ты! — Иваизуми отдёргивается от резкого удара чем-то тяжёлым и железным. — Я даю тебе последний шанс. Принеси мне голову одного из них.        — Я не подведу, хозяин.