Один из нас проиграет

МИКА ЯМАКА

      Убогое поверье — при ссорах соулмейтов обязательно бушует природа. Конечно, да, пусть дождь льёт с грозой. Намекайте мне ещё тысячу раз, что мой соулмейт Сугуру Дайшо. Придурок, видящий девушек, как способ поразвлекаться; с самого первого дня кативший ко мне. Платочки разбросаны вокруг кровати. В комнате горит свеча, только она. Я плачу целый день. Потому что в голове всё смешалось до ужаса. Избиение, изнасилование, ещё и этот набился в кавалеры. Я не могу. Капли постукивают по оконному стеклу. Погода так и будет бушевать, пока я не помирюсь с Дайшо. Значит, жителям придётся полюбить дождливые дни. Потому что на него я даже смотреть не хочу.       И я хороша — я тоже жизнь ему испортила собой. Он больше не сможет трахаться, зная, что какой-то дуре это приносит боль. Почему это так несправедливо? Меня злит то, что он не сохранил себя до меня, но это так абсурдно. Потому что очень больно. Но и он в этом не виноват. И на кого именно я сейчас злюсь — я уж даже и не знаю. Он заботился обо мне, даже убил моего насильника, но я буквально сознание теряла, пока он… Устала уже об этом думать.       Доносится стук в дверь. Кажется, я уже написала своим друзьям, чтобы меня не трогали, что ещё? Они хотят услышать об этом вслух?! Или этот недоумок пришёл мне глаза мозолить? Любой вариант заставляет меня гневно закричать:        — Ну, что?!       Получаю ли я ответ? Нет. Хотя, считываю это за ответную реакцию — в щель просовывается какой-то листочек. А это уже что-то новенькое. Подойдя ближе, вижу, что это листочек с чем-то завёрнутым около него. Раскрываю салфетку, в которую это завёрнуто. Ой, да это же «Milky way»! Я любила его, когда училась в начальной школе. Хорошо, кому-то удалось ко мне подлизаться. Теперь, просматриваю просунутый листок. Приходится сдаться, и включить свет. Далее, я сажусь на кровать Ямагучи, и читаю:

ты слишком классная, чтобы тебя это разбило даки не удастся испортить твою красоту, а уж тем более — сломать в тебе себя. и, кстати, что бы то ни было, но даки всё равно проиграла а знаешь почему? потому что ты для меня была и остаёшься примером жалею, что не сказала тебе это, когда могла от анонима

      Незуко. Конечно, это она. Я только-только успокоилась, но начинаю плакать снова. Уж особенно, видя мою нарисованную рожицу в виде улыбающегося смайлика. Прижимаю листок к сердцу и случайно мочу подушку Тадаши слезой.

***

ТЕТСУРО КУРОО

       — Доброе утро, котёнок.       Это не я рано встал, это у меня слух чуткий. На кой хрен кто-то ставит будильники так рано? Кто-то аж из комнаты Иноске, Бокуто и Мицури. Зная каждого из них — они не прочь лишний часок поспать. И в чём подвох?       Ладно, подумаю об этом позже. Пока посмотрю на то, как сонно открываются эти глаза. Карие с золотистым проблеском. Такие же, какими я их запомнил тогда. Его тёмные ресницы подрагивают — не замечал даже, насколько они у него длинные.       Каждая доверяла мне, липла после сна. Но сейчас, выглядит так, будто я его пытаюсь к себе прижать покрепче. Он чересчур худой, мог бы буквально руку просунуть сквозь его рёбра. Но даже и не будь у него кожи, я бы и как сейчас — гладил его.        — И не надейся.       Знаю, что он растает после того, как я поцелую его в лоб, и скажу:        — Всё бы отдал, лишь бы с тобой так просыпаться каждый день, — когда я говорю это, его уши становятся такими красными, по сравнению с остальной бледнотой тела.        — Сплюнь, — бормочет он мне в ключицу.        — Чтоб не сглазить?        — Чтоб не сбылось, — не думал, что у меня будет фетиш на его закатывание глаз.        — Ты такой урчащий и кусающий злой кот, которого я всё равно л… — стоп. Оговорочка по Фрейду.        — Что? — он же не услышал остальные четыре буквы?       Пусть даже и услышал бы, но я загадочно молчу. Так — щурю глаза. Вижу напротив себя хмурые брови, наклон головы. Он ожидает, что я буду говорить дальше. Хоть я и не чувствую стыд уже давным давно, но сейчас да. И даже не потому что я чуть ли не наговорил лишнего.       А потому что чуть-ли не соврал под напором чувств. Любовь — это гораздо более сильное чувство. Её проверить можно годами, но только не сейчас. Пока что, это всего лишь маленькая интрижка. Я всегда знаю, где и между кем пробегает искра. И уж лучше тушить искорки бензином, а не водой.        — Я в душ, — в принципе, на его уход от ответа я и рассчитывал. Хотя, хотелось бы и расспросов — это интересно. Я лишь привстаю, когда он перешагивает через меня.        — Пошли вместе, — Кенма показывает мне средний палец, когда уходит. Стоит ему кануть за дверью, как я говорю. — Три… Два… Один…       Тяжесть в предплечье. И это тягучее ужасное чувство… Он падает своим весом мне на руки. Смеюсь, конечно, но от резкости веса мне в поясе больно. Я снова оказываюсь на кровати, только теперь он нависает надо мной. Кенма фыркает:        — Ау-у… — он жмурится от боли, а затем гневно дёргает цветком. Уже не так больно, но всё равно неприятно. — Какой, блять, умник придумал делать душ дальше туалета?        — А тебе туалет надо было дальше душа?        — Иди нахуй, — встаёт он обратно. Он оборачивается, а я раскидываю руки на кровати. — И что ты разлёгся?        — Прекрасно знать, что без меня ты и шагу ни сделаешь, — издевательски прикрываю глаза.        — Ебал тебя в рот, — забавно смотреть, как он пыхтит со злости.        — Уже? — приоткрываю я один глаз, закинув ногу на ногу. — Повторим?        — Молчать! — на секунду в дверях возникает голова Яку.        — Ла-а-адно, — закатываю я глаза и лениво встаю. — Всё ради тебя, пудинг.       Он ничего не отвечает, но быстро хлопает передо мной дверью, когда мы оказываемся у душа. Вздыхаю, а потом опрометчиво вхожу в гостиную. Отсюда всё равно доносится музыка. На диване сидит Дайшо, внимательно смотрит в телевизор. И я вижу по телевизору… Мику?!        — Это что такое?! — раскашливаюсь я.        — Мика, — спокойно отвечает он, будто я здесь уже давно стою.        — Я вижу, что Мика! — Дайшо даже не откликается на меня. — Что она в телике забыла? Эта хрень со «Смертельной вечеринкой» не кончилась?        — Подключил её «Youtube»-канал к телику, — говорит он, но на меня так и не оборачивается. — Представляешь, она танцует и выкладывает это на «Youtube». Круто, правда?       Слова Дайшо совпадают картинке на телевизоре. Девушка в свободной одежде энергично и мастерски танцует какой-то танец под корейскую песню. Я видел её танцы вживую, конечно, тут сложно не восхититься. И танцует она его на фоне… Нашего дома?! Успела это заснять и выложить до этого инцидента?        — Скажи, Куроо… Ты бы избегал всего, что приносит тебе боль ради Кенмы? — я сажусь около него.        — Э… Ну, да, — он кивает, кусая губы изнутри. — А причём тут…        — Она мой соулмейт, — наконец поворачивается он ко мне. — Ты видел цифры на её шее?        — Э-э… — припоминаю только то, что ей резко стало плохо на игре с Даки. — Допустим.        — Это оно, — он поворачивается ко мне затылком.        — Нихуя себе, — в удивлении поднимаю я брови под музыку из телика. И правда — выжженная однёрка. — Ебать… — отвожу я взгляд. — И как ты понял?        — Когда её изнасиловали, — он снова смотрит на её танцы. — Я тогда по заданию трахал другую, но… Мне резко стало больно в затылке. И я всё сразу понял. Я побежал в поисках неё, а там… Её… — давно не видел, чтобы его так что-то потрясало. Будто в отражении глаз я могу увидеть всё, что происходило, а его язык прилипает к гортани. Он выдыхает. — М-м… Понимаешь, я сразу подумал, что она горячая штучка. Но настолько… Будто из всех тысячи выпала она, именно она. И если бы остальные девятьсот девяносто девять девушек сказали мне да, эта тысячная отказала мне. — его голос такой дрожащий. Ни об одной своей пассии он так и не говорил. Что уж там — ни одно расставание так сильно его не саднило. — Даже знаешь… Я и правда думал развести её, пока не понял, что влюбляюсь. А потом эта ерунда с соулмейтами, и она даже знать меня не хочет. Понятно уж — я ведь даже и не знал, как делаю больно кому-то в другом мире, пока доставлял себе мимолётное удовольствие. Куроо, ну, я за неё не убил бы, а уже убил. Понимаешь? А она… Как мне её добиться?        — Ты у меня спрашиваешь? — фыркаю я, отведя взгляд. Слышу прекратившиеся звуки душа. Вспоминаю, как вчера она в слезах выбежала из квартиры. Пазл их вчерашнего разговора складывается сам. — Ну… Она не будет вешаться тебе на шею за слова «мы соулмейты, кстати». Тем более, вы знакомы-то и всего-ничего. — каждый вечер до этого я слышал из соседней комнаты, как он советовался с Ойкавой насчёт неё. — Ей нужно время, ага? Не всё сразу, Дайшо. Чем сидеть и жалеть себя, лучше иди и извинись. Без давления, без цели подлизаться. Для начала?        — После школы извинюсь, думаю, — Дайшо никогда не говорит «спасибо» и за это я не могу его осуждать.        — После чего? — давлюсь я воздухом.        — А, — выключает Сугуру телевизор со вздохом. — Мы продолжаем ходить в школу.        — Так, — выпрямляю я спину. Быстро мы сменили тему. — А почему я об этом ничего не знаю? Я же, типа, лидер, нет?        — Пока ты не лидер, не звездись, — не считаю его ответ удовлетворительным. — Вчера было собрание, пока кое-кто спал вместе с… — Дайшо смотрит позади меня. Оборачиваюсь на Кенму и улыбаюсь. — Доброе утро.        — Ага, — Кенма приземляется на соседнее кресло.        — Так вот, — а я поворачиваюсь к Дайшо обратно. — В школу ты не сможешь ходить с нами именно по этой причине. Поэтому, тебя никто и не будил. То есть, вас.        — Пиздец, спасибо, — кладу руки на пояс.        — Поэтому, — начинает говорить Кенма, уставившись в телефон. — Нужно друг от друга избавиться. Чем раньше, тем лучше.        — Это вообще никак отрезать нельзя? — мы мотаем головой с Кенмой одновременно фразе Дайшо. — Помянем, бля.        — Бля-я, — протягиваю я, запустив руку в волосы. — Пиздец. Поделишься конспектами? — Сугуру кивает.       Это смущает, безусловно. Убуяшики выбивал для нас незаконное место, а мы до сих пор неделями туда даже не ходим. Я и Кенма уж тем более. И, блять, я даже не знаю, когда это кончится, а уж тем более — как? Кенма прав. Пора искать причину, как друг от друга избавляться.        — Всемф доблое утрфо, — держа во рту зубную щётку, Бокуто кружится в комнату. — С началом нового школьного дня, Куроо и Кенма! — он вытаскивает щётку из полностью измазанного пастой рта. Со смехом кидаю в него подушку, от которой он успешно отмахивается. — Куроо и Кенма… — входит друг в гостиную. — КенмаКуро… КенКур… КуроКен!        — Засунь щётку в рот обратно, пожалуйста, — бубнит Кенма, затянув капюшон худи чуть-ли не по переносицу.        — О, включай телик! — ну, вот опять. Иноске всегда бежит туда, где народу больше, приходилось его из старших классов выгонять, потому что он даже не понимал, что мы не одноклассники. — А чё тут эта Микки делает? — капельки от мокрых волос Иноске при беге летят мне прямо в лицо.        — Микки, — усмехаюсь я.        — Маус, блять, — оборачиваюсь на Кенму, который же предпочитает нашим переглядываниям свой телефон.        — Мика и Дайшо… МикаДай… ДайМика… КаДаМиШо? — откуда в Бокуто с утра столько энергии?        — Знаешь, солидарен с Кенмой, — выключает телевизор Дайшо.        — А про меня и Моницу придумаешь такое? — Иноске плюхается в диван, отхватив из миски печенья с шоколадной крошкой.        — Он Зеницу, — обожаю редкие голосовые вставки Кенмы в разговор.        — Конечно! Зеноске… Инозен… Иноницу… — ему не в тягость говорить об этом, зато лень даже в голове подумать, что такое H2O в химии!        — Ты тут крошки потом не оставляй, кабан, ёпт, — отбираю я у мелкого печенье. Он тянется обратно, но я с улыбкой уже кусаю печенье. Начинает пахнуть кетчупом и сосисками — слышу трески масла на кухне. Мицури проходит мимо гостиной — опять на лицо какую-то зелёную мазь нанесла, ещё и волосы собрала в пучки. — Доброе утро, школота.        — Ой, иди-ка ты, — даёт мне подзатыльник, опять от неё пахнет кремом для рук. Вспоминаю времена средней школы. Было такое, что я приболел — все копошатся, идут в школу, а я же сидел дома. Чувствовал себя изгоем, и с ума сходил от этой тоски. Но здесь хотя бы есть «любимцы», и Кенма.        — А вы чего не завтракаете? — Кейджи всё это время был на кухне?       По умолчанию, все просто обязаны повернуться на стоящего Бокуто. Вот, вижу я Котаро в этой чёрной майке — и вспоминаю, как в ней же иногда ходил Акааши. Или, вот, Акааши готовит, а Бокуто обязательно прибежит первее всех, ещё и за некоторых доест. А потом, конечно, кухню лучше быстрее покинуть, чтобы не видеть, почему скрипит столешница. И что сейчас? Бокуто даже смотреть на Кейджи не желает. Насчёт Акааши сказать сложно — услышать только можно его огорчённый вздох. Акааши не как Бокуто — публично не устроит истерику, но он из тех, чью печаль по глазам прочитать легче простого. Иноске вообще по барабану:        — Жрать! — Иноске бежит на кухню, раскинув руки по сторонам.        — О, — Яку разминает шею, зевая и проходя прямо на кухню. — Как я вовремя.        — Можете съесть за меня, я с утра вообще есть не могу, — вяло подмечает Дайшо, но с остальными всё равно идёт на кухню.        — Я в школе поем, — показательно хмурит нос Бокуто.       «Мне так нравится, как готовит Акааши! Ты просто попробуй! И мне оставь!» — проскакивают в мыслях его слова.        — Пойдём, пудинг, Акааши у нас пиздато готовит, — Кенма и не упрямится, молча идёт с остальными.        — Всем доброе утро, — там и Гию присоединяется, да и Убуяшики, видимо, улавливает запах еды.       В гостиной остаёмся только мы с Бокуто. Козуме оборачивается на меня, рукой его подгоняю вперёд. Он кивает, расстояние с кухней хотя бы свободное. Смотрю на Бокуто, гордо вставшего спиной ко мне:        — Мне за тебя твою порцию съесть?        — Ага, — Котаро скрещивает руки, не поворачиваясь.        — Пф… Прекрати стоять, как владелец крупной компании, — вижу я его недовольное выражение в окне. — Бро, ну, харэ уже, даже я этого не выдерживаю.        — Он мне изменил! И сейчас хочет, чтобы я делал вид, будто ничего не было! — поворачивается он ко мне. На секунду показалось, что передо мной стоит Бокуто не восемнадцати лет, а пятнадцати. Те же гневные золотые глаза, обида на весь мир, сжатые зубы. Может стать страшно тем, кто его не знает.        — Чувак, ты и нас с Кенмой порезал, — но я его знаю. Знаю, как расслабить эту челюсть и его кулаки обычными словами. — По собственному желанию?        — Нет, но… — Бокуто чутка отходит назад, к шторе.        — И Акааши тоже «нет, но». Выслушать его не хочешь? Или до сих пор обожаешь истерить? — по сжатым губам читается, что более он мне ничего не скажет. — Изменять не круто, согласен, но твоя гордость куда более отстойная. — его глаза, как я это называю, перекрашиваются. Темнеют постепенно, похоже на градиент, теперь уже не золотистые, а больше болотные.       Оборачиваюсь на Акааши. Так он и стоял у порога всё это время. Да уж, им много надо сказать друг другу. А мне нужно позавтракать. Прохожу мимо этих голубков, Кейджи кивает мне. Сажусь за стол около Кенмы. Порезанные жаренные сосиски в кетчупе, чай с молоком. Кей тоже пришёл, киваем друг другу.        — Кстати, а где Ойкава? — спрашивает Сугуру, щёлкая зажигалкой.

***

НЕЗУКО КАМАДО

      Надеюсь, Мика не сочла мою поддержку лишней и навязчивой. Хотя, когда она вышла из комнаты с готовностью общаться, она погладила меня по голове.       Враги каннибалов (не знаю, как иначе их назвать) пошли в школу, из-за этого стало скучно. Пришлось смотреть телевизор. И знаете — изучать массовые коммуникации этого мира это достаточно интересно. Я была весьма удивлена, увидев здесь телевизор и интернет. Как я думала, весь этот мир равен поместью каннибалов. Как живут они в захолустье с запахом трупов, так и остальные. Странно видеть обратное. Вчера очкастый блондин ещё поведал, что все фильмы, что здесь снимают, считаются у нас запрещёнными. Он рассказывал о здешних ужастиках, по которым у нас ходят страшные теории, якобы режиссёры держат актёров в рабстве, или эти фильмы прокляты. Хотя, на деле, ни одна из теорий правдой не является — всё это лишь потому что фильмы здешние.       Я так давно не смотрела телевизор. И вовсе подзабыла, что такое существует. Моя страница в социальных сетях, вероятно, висит в подписчиках у всех моих бывших подруг. Помнят ли меня вообще мои одноклассницы? А помнили ли меня все те, кто сидит в этой комнате? Кроме Танджиро, разумеется. Удивлена, что бегавший за мной Зеницу когда-то сейчас играет с моими волосами. Как они видят меня сейчас? А как бы сложилась моя жизнь, если бы я в тот день осталась дома? Я бы была здесь? Знали бы они этих людей? Много вопросов, голова кипит, всё происходит слишком странно и быстро. Теряю себя в цунами этих событий.        — Блин, — целый день мы только и делаем, что откисаем в игровой комнате. Мика более улыбчива, чем вчера — посматривает на меня. — Я хочу какой-нибудь кексик.        — В магазине рядом есть… А-а-а, — отмахивается, вроде как, Куроо, у которого же Кенма положил свои ноги поверх его коленей. — Ой. Прости. — Куроо выдавливает из себя каждое слово.       Касаемо Мики, то её губы распухли и посинели. Гематомы стали неотъемлемой частью её тела. Продолжает айкать и шипеть, когда хочет сесть или встать. Она ещё и пальцы сумела себе перевязать — настоящая героиня. Горько было слышать её слёзы за стенкой. Но Зеницу говорил, что лучше не подходить к ней. Возразила бы, если бы смогла.        — А какой? — Куроо достаёт телефон и что-то там набирает.        — Ну, не знаю. Кремовый какой-нибудь… Блин! — она проигнорировала прошлые слова Куроо. — Около школы помнишь пекарню, Зеницу?        — Около школы… — бормочет Куроо.        — С клубникой что-ли? — Танджиро заплетает мне косу. Стали ли мои волосы более послушные, чем были в первые дни пребывания в этом небоскрёбе? Я очень хотела их отстричь, но когда меня поймали с ножницами в руках — Мудзан воткнул мне эти же ножницы прямо в вены на запястье. И ударял ножницами по спине. Зря себе напомнила — тело тоже заболело! — Хм, всегда хотел попробовать, но не успевал…        — А мне они не нравились! Приторная херня! — показывает язык Зеницу.        — А ну, не заливай! Прекрасные пироженки! — Тадаши перебирает волосы Мике, пока она ворчит.        — С клубникой… — бормочет Куроо, глядя в телефон.        — Тогда мне яблочный пирог, — а Кенма заглядывает в его телефон.        — Конечно, пудинг, — кивает Тетсуро, посмотрев на Кенму.        — Ты там заказ что-ли делаешь? — усмехается Тадаши.        — Да-а-а, — протягивает Куроо. Судя по возникающим отражениям в глазах, переписка там достаточно бурная. — Кто-нибудь ещё что-то хочет?       Я бы очень хотела шоколад. В последний раз я ела его в тот день. А не сочтут ли меня наглой? Решайся, дура. А, да, я же сказать ничего не могу — забыла! Право голоса мне не отдаётся… Чёрт, это смешно и аморально. Смотрю на развалившегося в кресле Зеницу, а потом и на сидящего на полу Танджиро. Последний заботливо спрашивает:        — Ты хочешь чего-то? Не стесняйся, Незуко.        — Да! Незуко-чан, не стесняйся! — чёрт, я так много привлекла к себе внимания. Какая же я несамостоятельная. Все они смотрят на меня. Это мне не нравится.        — М-м… — коряво царапаю ручкой на ближайшем листочке «Хочу молочный шоколад, если можно, пожалуйста». Протягиваю это Куроо. Кенма глядит на меня жалостливо, безысходно.        — Ко-о-онечно можно, золотко, — улыбается ей Куроо, Кенма же пытается распрямить ноги и сесть нормально, но Куроо удерживает его колени рукой. Даже если Кенма будет бить его по ладони, Тетсуро-то его и не отпустит.       Слабо улыбаюсь этому. В последний раз, когда я его видела, Кенма часто засматривался на парней («мелкая, ты этого не видела»). Рада, что он нашёл своё счастье. Даже Ойкава с Иваизуми дополняют недостатки друг друга. А я? А мой соулмейт? Я даже имени его не знаю, а он обо мне даже и не вспомнит. Здесь все полноценны. Мика, которая не расстраивается днями, даже если её побили. Зеницу, что продолжает обо мне заботиться. Танджиро, который несмотря ни на что, мой брат, по которому я так давно скучала. Ямагучи, который смотрит на меня с жалостью — и с ней же отводит взгляд. Для них я не на равных. Я для них уже не та сестрёнка их друга — балласт. Обуза я здесь, инвалид. Моральный и физический. Который даже сказать и слова не может. Увы, не могу — ухожу из комнаты тихо.       Захожу в маленькую, узкую комнату, вроде склада — тут выключен свет, тесно, и меня никто не тронет. Усаживаюсь так, чтобы тапочки вылезали за порог. Смотрю на полки с огнестрельным оружием и думаю, чтобы лучше бы я умерла прям в тот же день. Слёзы? Да сколько в моём организме воды, что я всё ещё способна на то, чтобы проливать их?        — Незуко, ты чего? — конечно, Танджиро всегда пойдёт за мной. Поднимаю глаза, смаргиваю слезинку. Он садится рядом. Заботливо с его стороны взять ручку и листочек. Хах. — Я надавил на тебя? Хочешь что-то другое?       А это начинает бесить. Этот голос, который переполнен сюсюканьем. Мне так хочется кричать. Я чувствую себя ребёнком, который сам ничего не может. Которому и не позволят ничего сделать — маленький же. Я ведь и слова против сказать не могу. Распирает обида за мою неполноценность. Я не такая, как они. Пропавшая без вести, которую нашли — какое чудо! Не будем воспринимать её, как одну из нас. Зачем я вообще появилась вновь?        — Незуко… — присаживаясь, обнимает меня Танджиро, с горьким вздохом. Бью его по спине, он удивлённо хлопает глазами.       Не стесняюсь, и пишу на листочке. Агрессивно и быстро:       «прекрати обращаться со мной, как с ёбанным ребёнком» — слёзы капают прямо на бумажку.       Когда его глаза пробегаются по записке, он охает. А подняв глаза на меня, печально улыбается. Пусть тут не так уж и светло, но вижу в его глазах горесть. Свет с освещенных комнат отражается прямо в его глазах, которые он закрывает. Всегда так делает, когда прощает обиду. Мне становится стыдно, я обнимаю колени. Но это же меня и подбешивает. Так бы и кричала. Нет, могу только истерично мычать и горланить, как животное.        — Незуко, мы просто тебя очень любим и я очень скучал, даже не верил, что ты жива. Поэтому, ты уж прости за гиперопеку, хорошо?       Встаю. Смотрю в его глаза. Он всегда был и будет таким. Как же мне его не хватало. А я беру и отталкиваю его. Что же со мной такое? Я снова кидаюсь к нему в объятия, продолжая плакать. Он вздыхает, знаю, что продолжает улыбаться. Пускай мне больно, когда он проводит сквозь волосы по ранам, я и слова против не скажу. Брат говорит:        — Какой же ты ребёнок, Незуко? Тебя Аой сделала помощницей по дому, ты и Мике раны обработала — что уж тут более говорить? На многое ты способна, все это видят, Незуко, — распрямляю лопатки. Танджиро становится передо мной и вытирает указательным пальцем поступившую слезу. — Ты всё та же Незуко. Растёшь, с тобой растём и мы. Не ребёнок, а моя сестра — Незуко Камадо. Ты заслуживаешь любви, поэтому мы даём её тебе. Но ты же и можешь быть самостоятельна. Раз тебя это беспокоит, мы будем воспринимать тебя на равных. Веришь мне? — его большие рубиновые с самого детства давали те обещания, которые он всегда выполнял. Давали надежду, мотивировали идти дальше. Я всегда считала его своим авторитетом. И не видела в мире парней более идеальных, чем он. Это всё ещё мой брат, по которому я так скучала.        — Угу.

МИКА ЯМАКА

       — А вот и мы! — голоса из прихожей заставляют нас выйти из игровой. Свет, получается, включить надо — уже совсем стемнело.        — А мы с гостинцами! — поднимает пакеты вверх Мицури. Узнаю в всеобщем бубнёже голос Дайшо.        — Да ну-у, ребят, — наблюдаю за кучей шуршащих пакетов. Хромаю к столу. — Вы серьёзно?        — Мы вас очень любим, поэтому решили порадовать вас вкусностями, — сообщает Бокуто, ставя кучу картонных пакетов на стол.        — Я хотела один кексик! — подчёркиваю информацию с указательным пальцем в воздухе. Сталкиваюсь взглядом с запыхавшимся Дайшо — уверена, мы одновременно посмотрели в другую сторону. — А Незуко шоколадку…! Чего вы накупили?        — Да ладно-о-о… Основа для пиццы? — не стесняясь, выкладывает содержимое Лев. — Томатная паста? Салат? Вау…        — Не-а, ну, ходить по магазинам классно было, — шуршит обёрткой эскимо Мицури. — Праффда меня смутила часть, когда нам надо было платить. — как она так легко его кусает?        — Я больше за вас платить не буду, — угрюмо вздыхает Гию сквозь гам голосов.        — Ой, это ты заплатил? — Танджиро приветственно ему улыбается, проходя к нему сквозь толпу. Незуко идёт за ним. — Спасибо тебе! Ты очень хороший, что выручил нас…        — Прекращай подлизываться, — сквозь зубы произносит Гию. Вау, он умеет улыбаться?        — Я тоже, когда в магазин захожу, удивляюсь, что платить надо, — с такими словами Игуро подходит к своей девушке. — Привет, милая.        — Я и тебе кое-что прикупила! — когда они обнимаются и целуются, я отворачиваюсь.        — Кхм-кхм, — когда я опираюсь об стол, кто-то хлопает меня по плечу. Ну, какой это кто-то? Знаю я, что это Сугуру. — Как ты? — я не отвечаю на его вопрос, только смотрю прямо между его глаз. У него дёргается челюсть. — Ладно. Я знаю, что ты злишься и не хочешь меня видеть. — слышится неуверенность в его голосе.        — Ты очень проницателен, — оборачиваюсь я, смотря на своего соулмейта. Соулмейт, и он? Всё ещё не хочу в это верить. Надеюсь на второй шанс, что это просто ошибка вселенной или её проверка. Сглатываю обиду, которая течёт в мои лёгкие с тяжестью. Дайшо же мнётся, как мальчик, который вот-вот признается в любви девочке. Совсем не то, что я видела в первые дни. Вздыхаю. — И?        — Ну… — он со вздохом и дрожащими руками протягивает мне кексик из-за спины. Тот самый, из пекарни. В красивой коробочке, с кусочками клубники. А этот запах крема… И более того, в кексик воткнут шпажкой сиреневый прозрачный флажок со словом «прости». — Этого мало, чтобы искупить вину, но… — я беру кексик в руки и оборачиваюсь на Куроо. Он подмигивает мне, Кенма закатывает глаза. — Я выхватил самый последний. Из рук другого покупателя. — я бы засмеялась, но я обижена.        — Дайшо, — кладу я пироженое на стол, скрестив руки. Он испытывает вину. Глядит на меня глазами кота из Шрека, подлец. Если бы он вчера подошёл ко мне с этим, он бы был грубо послан. Но я слишком устала беситься, да и не так уж мне его щемяще и видеть. — Мне всё ещё больно шевелить рукой, садиться. За свой любимый кексик я тебе не продамся! — начинаю я жевать кусочек клубники.        — Ну-у… Я… — Сугуру теряется.        — А хотя, — я закидываю ему руки за шею, чего он точно не ожидает. И щипаю затылок. Он болезненно вытягивает шею, втягивая воздух в дёсны. — Теперь, мы квиты. — его выражение лица озаряется. Боль будто излечивается.        — Ты простила меня? — лучезарно улыбается он, придвинувшись ко мне ближе.        — Наполовину, — нагибаю я шею, вытащив шпажку с извинением. Я не буду озвучивать то, что я своё вчера уже выплакала.        — Тогда я постараюсь заслужить другую половину, — он распрямляет плечи и глядит мне прямо в глаза.       Я часто заглядывалась в них, но сегодня опять этот случай. Не моргая, мы видим только друг друга перед собой. Так или иначе, подсознательно-то я знала, что снова окажусь в этом бесконечном моменте. Молчании, когда я даже и не знаю, что он думать может. Видеть его серьёзным и ответственным чувствуется весьма не так, как я к нему привыкла. Но ему стоит встать от меня на метр. Ближе принять я его пока не в ресурсе.        — Эй, мы вообще-то жизнью рисковали, пока жратву вам добывали! Будьте благодарны! — Иноске так звонко ударяет по столу, что не остаётся иного выбора, как посмотреть на него. — Быстро, всем хавать!        — Ойкава так и не появлялся? — когда Акааши спрашивает это, я действительно оглядываюсь.       А Тоору-то тут и нет.

ЗЕНИЦУ АГАЦУМА

       — Незуко сейчас в порядке? — пока она о чём-то копошится с Аой и Канао, я подсаживаюсь к Танджиро.       «Ты издеваешься?!» — поднимает на меня взгляд Иноске, сидящий напротив. Не сейчас, Иноске. Я беспокоюсь за Незуко, пока вы были в школе — она ушла со слезами ничего никому не сказав. «То есть…». Я же говорю, не сейчас.        — Да, Зеницу, — размешивает ложкой суп Камадо. Внимательно смотрю на то, как его лапша липнет желтку. — Пожалуйста, можешь не сюсюкаться с ней?       «Вот именно, блять!». Тихо!        — Не сюсюкаться… — хватаюсь за краешки стола. — Она так сказала обо мне? — я переусердствовал, да? «Я бы тебя утешил, но иди-ка ты нахуй». Что?        — Зеницу, — резко вздыхает Танджиро, посмотрев наверх. Затем же, на меня. — Она хочет, чтобы мы все её воспринимали наравне. Чтобы она не думала, что она здесь несамостоятельный ребёнок, за которого все всё делают. И вообще, разве вы с Иноске уже расстались, что ты так печёшься об Незуко?       Мика перестаёт жевать. Рука Гию застывает в воздухе с чашкой. Лев вообще давится водой и кашляет, что его Яку хлопает по спине.        — Чё?! — когда Бокуто встаёт, из-под него стул аж падает. — Как?! В смысле?! Вы что?!        — Да не-е-ет! — отмахиваюсь я, фыркнув. — Это же моя первая любовь… Я же…        — Всё, — Иноске резко встаёт. «Иди, блять, за мной».       Не надо истерить на людях! «Истерить? Кто мне это говорит сейчас?». Стыдливо вздохнув, медленно встаю со стула. Оборачиваюсь — Мика прям шею готова сломать, лишь бы ничего не упустить. Все смотрят на нас. Мне холодно от их взглядов? А нет, опять форточку в коридоре не закрыли. Съёживаюсь под хлопок двери. Иноске встаёт ко мне спиной. Мне не нравится атмосфера.        — Иноске… — мне становится тревожно.        — Ты всё ещё любишь её?       Я сглатываю поток слюны. Сердце отдаёт удар. Ветер завывает за окном. Мне очень холодно в этой футболке. Я даже не знаю, что сказать. Этот вопрос ставит в тупик. Всё вокруг давит на меня. Будто стены, пол, потолок, решили сжаться и давить меня до костей. Сжимаю кулаки, глаза бегают туда-сюда. «Отвечай уже».        — Ты что, ревнуешь?        — Представь себе! — поворачивается ко мне Иноске, разведя руки. — Сколько раз мы говорили за эти дни? — он приближается ко мне и тыкает пальцем в грудь. — Ты-ы… Ты! — как же Иноске зол. Я всегда его боялся увидеть таким. Гневно дышащим, с этим огнём из глаз. — Ты всё это время только и сюсюкаешься с ней! И это оправдаешь первой любовью?        — Иноске… — тихо произношу я, смотря в его зелёные глаза.        — Ты любишь её, не так ли? Волнуешься о ней? — каждый повтор этого вопроса втыкает мне больше и больше игл в горло.       Да и ответ так и пропадает, когда дверь открывается. Мы с Иноске смотрим — из его квартиры выходят Аой и Незуко. Незуко удивлённо поднимает брови, напоминает мне оленёнка. А Аой хмыкает:        — Двойное свидание, получается?        — Несмешно, — закатывает глаза Иноске. Рукой дёргает в сторону. Он… Боже, он очень серьёзен, это ведь и правда несмешно. — Иди куда шла!        — О-о, уже и первая ссора, — «вторая». Аой играет бровями, но проходит мимо с улыбкой, даже цыкнув.        — А ты останься! — гаркает на неё Иноске. Незуко пугливо кивает. Что ты задумал?       Когда Аой уходит в нашу квартиру, Иноске резко подходит к Камадо. Иноске, ты что?! Потребность защитить слабую. «У меня про тебя те же эмоции». Я быстро оказываюсь спиной к ней. Сердце бешено колотится. Меня всего трясёт. Тело напрягается всецелостно, но расслабиться я не могу — парализован до чёртиков.        — Не трогай её! — часто дышу я, выставив руки в стороны.        — М-м, — Иноске распрямляет спину, кивнув. — Вот ты как, да? Знаешь, Моницу… — Незуко непонимающе дышит у меня за спиной. — Либо я, либо она. Или та, которая тебя даже не любила и никогда. Или я. Кого выберешь?       Жмурюсь. Чувствую, как потеют лоб и затылок. Иноске, я не хочу выбирать. Хватит вмешивать её в это! «Хватит лезть к ней, когда у тебя есть я». Незуко — моя приятельница, я хочу её защитить. Она мне не чужой человек. А ты… Мы знакомы три недели! Это нечестно ревновать меня к моей первой любви! Ты ведёшь себя, как эгоист. «И чё? А она твои мысли что-ли читает? Ещё и я эгоист?! Потому что я хочу защитить тебя, и люблю? Хочу проводить с тобой времени больше? А в итоге, ты отмахиваешься от меня и прибегаешь к ней, как пёсик? Хорошо, удачи ей справиться с твоей тревожностью и пусть защитит тебя от твоих страхов, Зеницу».       Блять. Сука. Это звучит, как укор когда он называет моё настоящее имя. Разве ли я не Моницу…? Почему ты так делаешь? «Потому что я знаю тебя всего три недели». Хватит!       Иноске смотрит на меня не так. Не со злобой, не с вечной энергичностью. Он померк. Нет того огонька, интереса. Это… Такого я никогда не видел. И это разбивает в тысячу частей. «Ради тебя я бросил Аой. А ты не можешь бросить то, чего и не было. Делай, как знаешь, Зеницу».       Он уходит. А я его даже не останавливаю. Эхо его мыслей проходится по каждой моей извилине. Иноске ради меня бросил Аой. А я? Сердце колотится. Я ведь просто пытался позаботиться о Незуко. Я ведь так и надеялся, что она жива. Оборачиваюсь на Незуко.        — Незуко, прости за то, что видела… — Камадо вся скукожилась, сжалась.       Но достала ручку и листочек из кармана. Втянула мне записку, и дала пощёчину. Звонкую. По её хмурым бровям я понял, что сегодня точно не мой день. Скислив лицо и взявшись за больное место, я прочёл её слова про себя:       «сделай правильный выбор, Зеницу».       Блять. Я же и так это знал. Сука. Я всё проебал. Передёргивает в каждой части тела. Я не хочу, чтобы Иноске уходил. Больше всего я боялся, чтобы от меня ушёл именно Иноске. Что я натворил?!

ТАДАШИ ЯМАГУЧИ

Вы удачи в школе, Тсукки!!! [07:16]

      Первое воспоминание этого дня — я встал очень рано. Точнее, мы снова с Тсукки спали вместе (на этот раз в игровой), а потом у него зазвонил будильник. Ему нужно было идти в школу, а я же уже начал по нему скучать. И, кстати, он пытался сдержать улыбку, когда получил это сообщение. Смотрел на меня, стоя поодаль в толпе «Добродетелей».       Если бы он мог говорить в школе, верю, он бы был зачинщиком всех споров, по которому я бы тайно (или не совсем) пускал слюни. Этот вывод я сделал по нашей переписке, где он жаловался на неправоту учителя о политике и то, что его бесило, что о и слова вымолвить не может. Наверное, Кею здорово влетало за телефоны на уроках, ведь переписывались мы весь день. И вот, мы снова вместе. Поели, снова играли в переглядки за столом, а потом уж и снова закончили путь в моей комнате.        — Как в школе? — задаю этот вопрос и чувствую себя родителем.        — Нормально, — пожимает он плечами, закрыв за собой дверь.       Он быстро приземляется ко мне на кровать, и приветственно целует в губы, и по веснушкам. Как мне нравится, что с другими он и улыбаться себе не позволит. Никогда ещё не чувствовал себя таким избранным, как рядом с ним. Потом же, это всё снова превращается в лежачие объятия.        — Знаешь, я весь день ждал… Ну… Вот… — он очень смущается говорить о своих чувствах, поэтому хмурится.        — Я тоже, Тсукки, — целую его в нос, и крепко обнимаю. — Стой… Я же… Можно мне тебя… Поцеловать в губы… Или типа т-того? Вдруг, тебе… — он делает это сам. И его губы такие тёплые и пухлые, а через пару движений — приятно горячие. Жарко.        — В первый раз ты этого не боялся, — обожаю его улыбку, обращенную лишь ко мне, в таком полумраке.       Мы ещё какое-то время под шум из гостиной говорим о наших одноклассниках. О том, кто его бесит (в основном, все в школе, что меня очень забавляет). Укладываю голову под его подбородок, что он щекочет мою макушку. Тишина. За дверью горит свет, но нам так на это наплевать. Клонит в сон. Тсукки не выспался, ему позволено прижимать меня к себе, как подушку и уснуть. Вряд ли я уже смогу засыпать без него, это начинает входить в привычку. Приятную, но несколько вредную. Слишком рано для сна, но не могу с собой ничего поделать.        — Ребят… — громко заявляет Мицури с кухни. Это и является нашей причиной пробуждения с полудрёмы. — Я нашла телефон Ойкавы…        — Ой… — лениво шевелюсь из объятий Кея. Потягиваю спину, руки в стороны.        — Блять, — встаёт Тсукки спешно.       Фактически бегу за ним. «Добродетели» с кухни фактически и не расходились, продолжили чаепитие. Только вот сейчас они все собрались вокруг Мицури у стола. Сон простирается с моих век, Кенма с каким-то осуждением смотрит на меня с Кеем.        — В-Вы просто прочитайте это… — у Мицури дрожит голос. — Это вчерашняя переписка. Он так и исчез, без телефона. Неизвестный номер Нам надо поговорить[00:03] Я стою у тебя под окнами, под дождём Или не у тебя, хуй знает вообзхе Вообще* Сука дождь Выходи быстрее блять я замёрз, мне тут ваще быть нельзя, я не ебу в каком доме ты живешь, меня охрана выгнала [00:04]

Вы ахахах что……… меня тоже отпиздеть собираетесь?) [00:05]

Неизвестный номер Да Будешь тупить я тебя нахуй с ноги Незуко, будь тут 19:00 Понял, нет? [00:05]