Один из нас проиграет

вчера

ТООРУ ОЙКАВА

Неизвестный номер Нам надо поговорить[00:03] Я стою у тебя под окнами, под дождём Или не у тебя, хуй знает вообзхе Вообще* Сука дождь Выходи быстрее блять я замёрз, мне тут ваще быть нельзя, я не ебу в каком доме ты живешь, меня охрана выгнала [00:04]

Вы ахахах что……… меня тоже отпиздеть собираетесь?) [00:05]

Неизвестный номер Да Будешь тупить я тебя нахуй с ноги Незуко, будь тут 19:00 Понял, нет? [00:05]       Понял. Видимо, я сегодня не высплюсь. Дайшо мирно сопит. Щёлкаю выключатель в комнате Куроо и Кенмы, пока иду в прихожую. На кухне Иноске наливает себе попить. Остальные спят, везде свет выключен. Заглядываю в зеркало, поправляю причёску. Беру с верхней полки шкафа-купе парфюм, брызгаюсь им и поправляю причёску. Накидываю мятную толстовку, натягиваю узкие джинсы, беру ещё одну куртку, кроссовки. Телефон вибрирует вновь, улыбаюсь и беру зонт. Молча выскакиваю из квартиры. Как же долго я этого ждал. Хотя, всего лишь дня три прошло с «Смертельной вечеринки». Иноске выглядывает из двери:        — Ты куда?        — Вернусь не скоро! Никому не говори, ты меня видел! — как удачно я влетаю в лифт на этих словах.       Я в ужасном предвкушении. Сердце так и бьётся. Закусываю губу. Бля, я же телефон забыл… Ну ладно, нет времени за ним возвращаться. Топчусь на месте. Почему лифт так медленно едет?! Сглазил — доехал. Пробегаю мимо обескураженного Гёмея с улыбкой. Оказываюсь на улице. Здесь очень сложно не наткнуться на лужу, а даже если и нет, то асфальт в любом случае кошмарно скользкий. И правда — льёт как из ведра. Раскрываю зонт — смотрю по сторонам.       Оглядываюсь вокруг, обхожу дом. Холодновато. Сжимаю в руке складной ножик с зонтиком. Впереди меня идёт какой-то человек, опустив голову в капюшоне. Знакомое телосложение. Не успеваю ничего сделать, как он сталкивается с моим плечом. Оцениваю его — он безоружен. Ну, как тут можно друг на друга смотреть, как на врагов? Широко улыбаюсь:        — Замёрз, Ива-чан? — обнимаю его за его мокрую куртку. Его тело, конечно, горячее, но боюсь, как бы он не простудился — вся его джинсовка сырая. — Ты совсем дебил джинсовку надевать?! Погоду видел, нет?! Зима скоро!        — Мне не до этого, — рычит он, отойдя от меня. Сердце теплеет от его изумрудных глаз, беру его за плечо, чувствую сырость на своей ладони. — Нам надо поговорить срочно. У меня мало времени. — Хаджиме оглядывается туда сюда. — Где нас никто не увидит вместе.        — Я прекрасно знаю, какое место может нам подойти, — протягиваю ему куртку, которую взял. — Ты пока согрейся, Ива-чан.        — Ты ёбнулся? Сам-то как? — Хаджиме так мило ворчит, не могу его воспринимать как опасность. Я молча сдерживаю смех. Тяну ему куртку. — Ой, т-только потому что мне холодно, а не потому что она твоя. — выдёргивает он куртку и небрежно напяливает на себя. Наклоняю голову, улыбаюсь. — И? — его вопрос созвучен с громом. — Что это за место?       Видимо, сегодня я спать точно не буду.

***

       — Ты, блять… Ты куда меня нахуй привёз? — с волос Хаджиме стекает вода, прямо на ковёр номера. — Ты понимаешь, как это рискованно?!        — Ты — каннибал, я — «Добродетель», — легкомысленно произношу я, пройдя вперёд. Звук дождя минует и остаётся лишь за окнами. Холод тоже покидает нас, ему остаётся каплями дождя стучать в окно. Оборачиваюсь на Иваизуми. — Только мы друг на друга можем иметь компромат, забыл? Остальные здесь обыкновенные, а мы — козырные.       Я привёз его в любовный отель. Точнее, попросил Гёмея вызвать нам такси, а также притвориться слепым на мой счёт. Ну, такси нас туда и привезло. Водитель явно боялся нас, ведь я слышал слово «комфорт» больше раз, чем говорил сам за всю свою жизнь. «Вам комфортна музыка?»; «Комфортная температура?»; «Если что-то нужно вам — вы говорите, всё для вашего комфорта». Единственное, что делал Хаджиме — это спрашивал, куда мы едем, и ёрзал. Когда я гладил его по колену, он хлопал меня по руке. Водитель притворялся, что ничего не видел, и не слышал. Молчание тоже стоило дяде за рулём приличную плату — жизнь.       Как и на ресепшене, ничего против не имели. Дрожащим голосом, девушки с галстуками лишь указали на номер и на все удобства. Ну, впридачу дали нам алко-меню, и обыкновенное. За номер с двуспальной кроватью, Иваизуми, конечно мне дал подзатыльник, но перечить поленился. Поэтому, мы просто заказали «Маргариту», с алкоголем и чаем. Ожидая пиццу, согреваемся за стеклянным столиком. Сидим друг напротив друга в белых мягких креслицах. Тут даже роза стоит в вазе, как это романтично. Переключаю на неоновое свечение при помощи пульта.        — Ива-чан, не тяни кота за яйца. Что случилось?        — Ладно, — Хаджиме мешает в своей кружке водоворот чая. — Кхм… — понизив голос, Иваизуми продолжает. — Каннибалы хотят войны.        — Вой… Чего? — захлёбываюсь я мартини.        — Тотально войны. Незуко не просто рабыня, они ищут другую, да, но они хотят вернуть её себе, — подтверждает Хаджиме, глядя мне в глаза. Вижу, как напрягается уголок его челюсти. — Они не успокоятся, пока не получат её обратно. Им плевать на средства — они действительно хотят вас убить.       Закидываю одну ногу на другую. Приходится допить теперь уже английский чай чуть ли не до дна. Горлу становится теплее. Войны, значит. Хмыкаю вслух. Иваизуми удручённо дышит. Я поднимаю взгляд на него ещё раз.        — Боже, мёдом на ней намазано что-ли? — ворчу я. — И-и ты на нашей стороне? — потираю подбородок.       Хаджиме смотрит на меня со взглядом, буквально говорящим «я знал, что ты это спросишь». Но отвечать он не торопится, лишь отводит взгляд к шторам и бормочет:        — Я не заодно с ними.        — М-м, — слегка поднимаю брови, откинувшись на спинку кресла. — Понятия не имею, что мне делать с этой информацией.        — Будьте начеку, и всё, — Хаджиме, как я заметил, не переставал смотреть на меня с начала нашего застолья. — Они хотят сделать это тогда, когда вы будете не готовы. Забудете, успокоитесь — и бац! — он резко хлопает в ладони, имитируя что-то словленное. Я не вздрагиваю от таких вещей. — И нож вам в спину.        — Сроки?        — Я же говорю, — не могу не подметить, что понижая голос и говоря спокойным тоном, Иваизуми начинает звучать сексуальнее. — Не знаю. Они сами без понятия, но готовы начать с минуты на минуту. Не теряйте бдительности никогда, хорошо?        — Волнуешься? — пора наливать шампанское, полагаю.        — За Незуко, — прочищает горло Хаджиме, игнорируя мою ухмылку.        — И за…? — сгибаю руку под подбородком.        — За то, что у Мудзана могут сбыться планы, — твёрдо проговаривает Иваизуми.        — И за…? — повторяю я в издевательском тоне.        — Не надейся, — Хаджиме будто мысли читает. Открывает шампанское и наливает себе.        — А мне? — Иваизуми пожимает плечами, и подливает. — Спасибо. Я почему о сроках-то спрашиваю… — он, вздёрнув бровями, отпивает свой бокал. — Кх, наши подопечные… Уедут скоро. — нужно всё-таки фильтровать информацию. Как бы ни был горяч Ива-чан — не нужно раскрывать все карты сразу. — И знаешь, не хочется лишних жертв. Незуко скоро же и уедет с ними.        — Это можно ускорить? — дую губы, отведя глаза от вопроса Хаджиме.        — Не уверен, — отпиваю эту шипящую гадость из бокала. Чай на фоне игристого всегда будет смотреться выигрышно. — Мне бы тоже того хотелось. Наши подопечные впечатлительны, вряд ли им удастся это так легко забыть. Особенно Мика — любое движение напомнит ей о неудачной зарядке, — подливаю ещё.        — Мне жаль, — сухо отвечает он.        — Не ты же спонсировал дочь нашего избалованного господина побить святошу, — выдвигаю спину вперёд, Иваизуми с усмешкой кивает. — Или я чего-то не знаю?        — Делать мне нечего, — закатывает он глаза, с еле заметной улыбкой. Какое-то время молча смотрим друг на друга. — А Незуко там как?        — Как уличный и измученный щеночек, только что попавший в хорошие руки, — верчу я лёд в стакане. — О тебе она ничего не говорила. — до него сначала не доходит, но потом мы вдвоём смеёмся с моей шутки.        — Нельзя так, Дерьмокава, — но он всё равно улыбается. Стойте, Дерьмокава? Он серьезно? — Как её восприняли обратно?        — А как бы ты воспринял то, что у тебя отобрал Мудзан обратно? — наклоняю голову, положив её на ладонь.        — Был бы счастлив, — кивает Хаджиме.        — Кстати, почему ты у каннибалов? Поведай-ка, — прикусываю я край стакана.        — Что-о ж, — для смелости выпивает ещё немного Иваизуми. — Я из того же мира, что и Незуко. — это заявление заставляет меня придвинуться ближе. — У моей мамы рак груди. Она не вставала с кровати, папа работал на трёх работах, я в пятнадцать лет продавал вещи из дома при морозе, раздавал листовки, даже, бывало, в какой-то забегаловке, на кухне помогал. Все накопленные сбережения мы отдали врачу, который в итоге обманул нас с деньгами. Труды пошли насмарку. — сердце сжимается, стоит мне это услышать. Хаджиме… — Оставалось начать откладывать деньги либо на лечение заново, либо на похороны. Похороны были дешевле, к тому же, вероятнее. Мама хворала всё больше. — он отводит взгляд, вздыхая. Видно, это не одна из тем, о которых он привык говорить. — Но я не терял надежду. Потом меня обнаружил Мудзан, в каком-то подземном переходе что-ли… — отведя взгляд, хмурится он. — И пообещал оплатить операцию и донорство маме, но в обмен потребовал меня, как своего воспитанника. Говорил он очень красиво моим родителям, обещал чуть ли не золотые горы, говорил, что со мной всё будет в порядке, я буду накормлен, но при условии, что они никогда в жизни со мной более не свяжутся. Выполнил ли он свое обещание или нет, я не знаю, он лишил меня всех контактов с семьёй. И я поздно понял, что это пиздец. Это не просто какой-то приют, это… В моём родном мире, как ты знаешь, такое не норма. — я ему киваю. — Я не хочу быть, как они. — он доверяется мне, говорит об этом так открыто. — Я пытался сбежать, правда, старался, но в итоге… — он набирает воздух в горло, чтобы дальше продолжить. — Я распинаюсь перед тобой здесь.       Блять, не умею я поддерживать, не умею! Эмпатии полно, а на деле — я ничего и сказать дельного не могу. Хотя, ему не нужна поддержка сейчас так, как нужна была тогда. Жмурюсь, отвожу взгляд. Стараюсь говорить спокойно.        — Я ушёл, Незуко ушла, и ты тоже, Ива-чан, — я кладу свою руку на его, он вздрагивает. — Ты просто не знал меня. — улыбаюсь я ему обнадёживающе.       Хотя, я вообще не уверен в своих словах. Это не так легко, как вызволять рабыню; а меня и вовсе выгнали. Но я не прощу себе, если мой соулмейт, моё «Незуко, будь тут 19:00» останется среди этих стервятников. Глупо, наверное, так привязываться к своему соулмейту только потому что он твой соулмейт. Но я не могу отделаться от этих чувств к нему, сильного сопереживания, и навязчивого желания, чтобы у него всё было хорошо. Ну, ещё я не могу перестать восхищаться его внешними данными, что мне плевать даже, сколько трупов он там в себя впихнул. Я бы даже сказал, что люблю его, хотя и сам понимаю — как это наивно. В фиолетовом полумраке, и одном взгляде на двоих — всё кажется иным. Откровенные разговоры, шампанское, да и стало теплее, чем было. Хаджиме легкомысленно откидывается на спинку креслица:        — Попробуй, — он доверяет мне? Я польщён! Ещё и ухмыляется. От разговора он немного отходит, хотя в глубине его бирюзовых глаз все ещё вижу эту печаль, которую он пытается перекрыть следующей фразой. — Нужно войну ещё предотвра…        — Нет, Ива-чан, — случайно перебиваю его я, так как невтерпеж. — Война была неизбежна, я и так это знал всегда. И знаешь? Предвкушаю, как именно это кончится. Я кое-что знаю, чего не знает никто из «Добродетелей», и почти никто из каннибалов.        — Почти?        — Даки знает, — я привык вынашивать в себе этот секрет, зная, что это раскроется лишь в самом конце. — Хочешь, чтобы я сказал?        — Нет, — я не могу поверить. Обескуражен, давлюсь слюной. Он серьёзно?! Гляжу на него в непонимании. Он, вздохнув, поясняет. — Когда это кончится или кто-то из нас будет умирать — так, пожалуйста.

chase atlantic — swim

      Меня озаряет. Классное напоминание, нечего больше сказать. Война сама по себе означает неизбежность человеческих жертв. Он или я легко можем начать истекать кровью. Или Дайшо, с которым я привык делить комнату. А может даже конопатый любимчик нашего динозавра. Сам очкарик, кстати, тоже может слечь, увы. Мне жутко от этих мыслей. Обещал не привязываться, знаю, но слишком поздно. Я обнимаю себя за локти, и гляжу на Иваизуми, который подливает себе ещё шампанского. Он ведь и не прожил жизнь счастливо, чтобы так быстро умирать. Хаджиме прикладывает бокал к губам. Ловит мой взгляд, и задумчиво глядит на меня. Несколько смущает меня это, но я не перестаю думать о том, как же ему не повезло. У него и права выбора не было. Видеть смерть матери собственными глазами с трудами насмарку или быть в таком положении, в каком он находится сейчас. Да… Он точно не заслужил таких мучений.       Не знаю, сколько ещё суждено продлиться нашему молчанию, но когда Иваизуми встаёт и направляется к кровати — я делаю то же самое незамедлительно. Приземляюсь около него, а он молча поворачивается ко мне. Что-то должно произойти. Не выдерживаю и обнимаю его. Он опешил, конечно, чувствую на своих руках его вздрагивания. Да и сердцебиение слышу.        — Бедный.        — Не надо меня жалеть.        — Я серьезно, — Хаджиме все ещё не может поверить в мои объятия. Даже если мы уже делали это. — Хочу, чтобы тебе жилось лучше, чем прежде и сейчас.        — И как ты это сделаешь? — Иваизуми переходит на шёпот.        — Доверься мне, — завершаю эту фразу плавным поцелуем. Хаджиме не рыпается, не пытается меня выплюнуть, видимо, уже смирился, что целуюсь я лучше всех.       Поглаживаю его щетины и не замечаю, как мы оказываемся лежащими на кровати. Закидываю ногу на него, и не хочу даже от него отрываться. Его кадык покрылся мурашками, а дыхание стало более тяжелым. Живот то поднимается, то опускается. Его руки теперь заходят мне под футболку, черт, он прекращает себя сдерживать. Чувствую тепло, нет, что-то горячее внизу живота. Перехожу с губ на шею, проходясь языком от мочки уха до кадыка. Хаджиме сильнее сжимает мои бока, и отрывисто мычит. Чувствую своим членом его стояк. Это вызывает улыбку:        — Ива-чан, ты мне тоже очень нравишься.       Гляжу в его возбужденные глаза. Стало будто темнее, мысли теряются в потоке. И затем слышу, как щёлкает пряжка от ремня. Знак сделать также. Расстегиваю ремень, пока мы целуемся. Слышу его глубокое дыхание. Его кожа такая горячая, а стоит мне коснуться низа его живота — он вздрагивает. Щекоча его намеренно, стягиваю с него уже сухую футболку.        — Ты хочешь меня? — снижаю голос.       Он отвечает мне французским поцелуем. Чувствую, как его язык исследует мои десны и проходится между губами. Поглаживаю его от пресса, к низу живота. У него прилично большой, чувствую через ткань. Иваизуми сдерживает стон между зубами, втягивая в себя воздух. Я стягиваю с него боксеры, но слышу стук в дверь и останавливаюсь на полпути.        — «Маргарита» готова!

***

      Поели пиццу мы без продолжения. И разъехались с чувством, что что-то утеряли. Насчёт него не знаю, но я — точно. Как бы ни хотелось, но задерживаться нельзя — да и делать, если честно, нам ничего лишнего не стоило. И всю дорогу я думал лишь о том, что нужно успеть сделать, чтобы нам было спокойно.       А сейчас, пожалуй, надо подумать о том, как войти бесшумно. Гёмей встретил меня без комментариев. Я полагаю, никто и не заметит, как я войду. Нужно просто спокойно, как в школьные годы с вечеринки, войти, как ни в чём не бывало. Раньше это мы делали с Дайшо и Куроо, и, не без их вины, конечно же, кого-то мы будили, но сейчас я один. И нужно действовать тихо — вот-вот, я открою дверь, увижу, как тут темно, буду идти в темноте и…        — Явился, — нет, меня встречает целая толпа. И Мицури, с скрещёнными руками на груди. При свете. Их лица искажены шокированным осуждением. Я поднимаю брови, чуть ли не падаю от такого изобилия людей в одном месте. И я серьёзно — здесь все наши. Они специально сторожили дверь всей толпой?! Комичная ситуация, слов нет. И как никто из них не сдался? Вот чёрт.        — Вас слишком много в одном месте, — закрываю за собой дверь и выпрямляюсь, размахивая мокрыми волосами. Так. Нужен план «б». Для начала, надо глядеть в глаза Мицури. Какой бы она ни была эмпаткой, распознающей ложь — надо вести себя увереннее. — Что-то случилось?        — Это что?! — возникает Мицури. И показывает мне мой телефон. С перепиской с Хаджиме.       Вот чёрт.        — И что ты от меня хочешь услышать? — боюсь расколоться, но пока держу ситуацию под контролем. Перевожу взгляд на недовольного Иноске. — Кто за язык-то тянул, мелкий?!        — А ты на него не наезжай! — с агрессией возникает Яку. Иноске же отмалчивается, не идёт в бой.        — Ты что, обратно к ним вернуться хочешь? — лишь угрюмо спрашивает Хашибира, и кажется, будто он обижен.        — И причём здесь Незуко? — а с чего ли это вообще дело Кенмы? И что он тут забыл? А, точно.        — Ты где был? — ещё и Куроо своим вопросом навалил.        — С тем, с кем перепис… — я не заметил в этой толпе Убуяшики. Это и заставляет меня остановиться говорить на секунду. — Ам-м… — он не улыбается, смотрит сквозь меня. — С кем переписывался, с тем и был.        — Ты Незуко ему отдал? Что за «Незуко, будь тут»?! — ну да, на месте кричащего Гию я бы всё так и понял.        — Ойкава, — я обещал себе в жизни не врать Убуяшики, ведь в моем положении это делать себе дороже. Всё же, я здесь как немец в семье евреев. — Я не хочу тебя обвинять в чём-то поспешно, но ты и сам знаешь, в какой ситуации мы находимся. И с нашей стороны очень справедливо требовать с тебя объяснений.       Часы тикают. Я вздыхаю. Не хотел, чтобы о нас с Иваизуми все узнали таким способом. Пусть даже они и не понимают, что это конкретно он, но ложью я здесь не выкручусь.        — Давайте присядем.

КЕЙДЖИ АКААШИ

      Пришлось разбудить бедную Незуко, чтобы она, на удивление, доказала невиновность Ойкавы. И для этого адвоката были свои адвокаты — Зеницу и Танджиро действительно пытались разобраться в ситуации. Лев предпочёл спать дальше, а Мика и Ямагучи присоединились в нашу светлую, тихую и большую кухню из интереса. А вместе с Тадаши, конечно, и Кей, которого я уже давно не видел в нашей квартире.       Но если говорить о ситуации, то всё разъяснилось. Хотя, я и до сих пор не знаю, что думать об Ойкаве на данный момент. Так ещё и с кем-то оттуда квитается. Незуко, конечно, готова до последнего выгораживать обоих, но я не могу выразить мнение чётко. Что-то здесь нечисто и меня это очень тревожит. Я вслух это и говорю:        — Какой мотив у этого Иваизуми так делать? — размешиваю ложкой сахар в чае. Незуко смотрит на меня с укором. — Прости, но я ему не доверяю.        — Акааши, у тебя есть все основания не доверять ему, — спокойствие Кагаи просто каменное с самого начала. Конечно, он был недоволен Ойкавой, но сейчас говорит так, будто бы всё так и должно быть. — Но я, признаюсь, наблюдал за этим Хаджиме. Он находится в стороне от каннибалов и, не сказать, что ему приносит удовольствие быть среди них.        — А кому там в удовольствие? — хмыкает Бокуто. Разговор Куроо нам не помог. Котаро всё ещё не хочет иметь со мной ничего общего. Если я смотрю в его сторону, он отводит взгляд. Чем дальше идёт время, тем больше мы отдаляемся друг от друга. Куроо в чём-то прав — всё снова повторяется, как оно было в начале.       Но мне не до этого.        — И раз уж он по своей воле позволил Незуко быть здесь, — немного погодя, продолжает Убуяшики. — Да и к тому же, предупредил Ойкаву быть начеку… Скорее всего, ему можно доверять.        — Доверять каннибалам?! — как ни посмотрю, Томиока сидит хмурый. — Отец, нам одного хватает.        — Я не понял, — встаёт из-за стола Тоору. — Что значит хватает? Гию, я не каннибал, напоминаю, и никогда им не был. — видимо, начинается конфронтация.        — Наверное, твой Иваизуми такого же мнения, — цинично рассматривает ситуацию Гию. Незуко гневно мычит, мотая головой. — То, что ты сестра Танджиро ещё не означает, что ты тут с благими намерениями.        — Что?! — возникает Танджиро. Да и его сестре эти слова не пришлись по нраву — уверен, будь у неё язык, она бы повторила за братом. — Да что ты такое говоришь? — Танджиро показывает рукой на Незуко. — Незуко там язык отрезали и непонятно что с ней ещё делали, ты хочешь сказать, что она на них ещё и работать будет? Она моя сестра, а этому человеку и Ойкаве я до конца жизни буду благодарен за то, что я снова вижу её.       Гию не стал спорить далее. То-ли из гордости, то-ли из признания поражения, то-ли потому что возник Танджиро. Тоору, кивнув, садится обратно и произносит:        — Когда он написал мне, я сразу понял, что имею дело с каннибалом, но не понял с кем именно. Я взял кинжал с собой на случай самообороны, и когда увидел Хаджиме, не перестал думать о самообороне. Я тоже ему не до конца доверяю, друзья, мы не скооперировались, я не предам вас, будьте спокойны, — активно жестикулирует Тоору, выдохнувши после слов.        — Но что означает «Незуко, будь тут»? — спрашиваю я, глядя прямо на Ойкаву. В воздухе напряжение улетучивается, остаётся только запах душистого чая с сахаром.        — Наше кодовое слово, когда мы вызволяли Незуко. Я не хочу вдаваться в подробности, уверен, малышке это не очень приятно вспоминать, — Камадо-младшая кивает. — И факт всё ещё остаётся фактом. Каннибалы хотят войны. Каннибалы хотят Незуко. — на этих словах, она ахает, а Танджиро крепко её обнимает.        — Ещё что они хотят?! — истерично произносит Зеницу.        — Да, Зеницу, когда я услышал это — я, поверь, спросил у Хаджиме то же самое, — Зеницу внимательно слушает Ойкаву. — Но нам нужно быть готовыми ко всему, ребят. В любой момент.       Теперь мы с Бокуто смотрим друг на друга, и никто не хочет отвести взгляд. Забавно, что я первым делом думаю не о том, как спасти себя. Я думаю о том, что я буду делать, если я его потеряю. И готов поспорить — он думает то же самое.

***

ХАДЖИМЕ ИВАЗУМИ

       — Ты разузнал? — с таким вопросом встречает меня Энму.        — Что… — опешил я с его голоса в темноте.        — Думаешь, — он резко включает ажурную лампу в прихожей, что я защищаю глаза ладонями от напора света. — Я не знаю, с кем ты переписывался? — он подходит ближе. — А зря ты не сказал, Хаджиме. — он плавно ходит вокруг меня, как вьющийся уж. Это напрягает, не могу и шага вперёд сделать. — Мы бы оценили твой вклад в нашу победу. Потому что, знаешь ли, всё больше и больше кажется… — а его голос такой до тошноты приторный, и затуманивающий. — Будто ты хочешь отдать победу и не нам вовсе.       В войне нет победивших. Глотаю эту мысль в селезёнку. Мне нельзя её говорить, иначе я лишусь этой же селезёнки. С каждым днём лицемерить становится всё труднее и труднее, но я всё ещё держусь:        — Я клянусь своим сердцем и печенью, что не предам каннибалов.        — Клясться могут все, Хаджиме, — наконец, останавливается он передо мной. Он заграждает собой лестницу. — Смотрю на тебя и вижу Тоору. — я глотаю от произнесённого имени, сердце пропускает удар. — Говорил точно такие же слова. И где же он, в результате? Купается в почестях, любви и богатстве. Ни в чём себе не отказывает. А мы давали ему всё. — я пытаюсь не начать часто дышать, честно, потому что меня от таких разговоров сейчас стошнит. — Воспитали. — рефлексы на удары розгами вряд ли есть воспитание. — Кормили. — стесняюсь истерически засмеяться, потому что на языке появляется вкус того, чем они там кормили. — Дали образование. — научили врать и прятаться? — А он? — он добился, чего хотел. — Вместо того, чтобы стать шпионом и предать их, он предал нас. Какая ирония, не правда ли? И ты… Ты пришёл на его место. — мне как-то это жутко осознавать. — Так будь добр, Хаджиме. — далее он переходит на шёпот по непонятной причине. Всё время смотрю лишь вперёд себя. — Не повтори его судьбу. Будь уж уверен — на войне вы познакомитесь ближе, и сойдётесь кинжалами. Докажи верность нам — убей его. Положи начало долгожданной войне. — меня передёргивает от его голоса, от того, что он ходит вокруг да около меня. Что я долго стою на пороге, и из-за него не могу и шага сделать. А особенно от его просьбы. — И ты увидишь маму.        — Она жива? — сам того не ожидав, восклицаю я.        — Если ты убьёшь Ойкаву, то она продолжит быть живой и, самое главное — здоровой, — меня очень нагнетает холод, идущий в спину от улицы. И слова Энму равны этому неприятному морозу. — Ты обретёшь свободу, как мы тебе и обещали. Подумай хорошенько об этом перед сном. — своей холодной и костлявой рукой он меня хлопает по плечу, улыбнувшись так, будто бы слова «убьёшь» сейчас только и не говорил. — Спокойной ночи, Хаджиме. Не гуляй больше перед сном в ту сторону.       Он уходит, оставив меня одного. Мама жива. Всё это было не напрасно. Мне позволят увидеть её. Только если…       Блять. Дверь Энму хлопается вдали.