Один из нас проиграет

10 лет назад

yot club — ykwim?

       — Выскочка!        — Да и пошли вы нахуй, — Куроо матерится уже с восьми лет, и нет, ему не стыдно. — Помочь хотел! Ага! — раздражённо фыркнул Куроо. Злила пустота, в которую он вливал свой гнев.        — А как тебе такое? — надеть на голову мальчику в пустом школьном коридоре мусорный пакет с отходами — это всего лишь шутка, вы ничего не понимаете в юморе десятилетних детей!       Вообще-то, восьмилетнего Куроо. Остальным там формально десять, но дети всегда будут тянуться к тем, кто старше них. Куроо считался в своём классе самым крутым, чем и внушал к себе страх. С первого класса Куроо был самым общительным и отзывчивым. Все любят общительных, это факт. И несмотря на то, что родители ненавидели жалобы учителей, и ругали его даже сильнее, Куроо не менялся. Харизма у него была сильнее воспитания родителей, чему бы кто-то смог позавидовать. Запри его дома — он сбежит из окна. Мама скажет ему «опять двойка», папа даст подзатыльник, а Куроо выйдет во двор со словами «да и пофиг». И будет продолжать подшучивать над остальными, и пинать камни под ботинками. Но если и говорить, что дети самые жестокие существа на свете, то восьмилетний Куроо стоит первым в этом списке. Стоял, пока не понял, как это плохо.        — По-моему, с него хватит, — Куроо озадачился слезам своей жертвы, на которую выливал мусорку.       Руки мгновенно опустились. Гогот вокруг продолжался. Мальчик с банановой кожурой, и грязью на лице и на голове начал тереть лицо и подступившие слёзы. Куроо разозлился, что его никто не услышал. И дёрнул пакетом прямо на одного из хулиганов.        — Ты чё?! — раззадорился самый высокий. Мальчик, сидящий на полу, испуганно перестал плакать. — Берега попутал?       Весь школьный коридор затих. Каждый школьник, даже четвероклассник боялся и движение лишнее сделать. Тетсуро оглянулся и подумал, что даже длинные зелёные шкафчики по стене здесь бы побоялись за Тетсуро.        — Неправильно это, кретин! — Куроо столкнулся с злыми взглядами сверстников. — Он чем это заслужил, а? Нафиг его доводить? — Куроо тут же повернулся к мальчику на полу. — Давай, сейчас лицо помоем. Встать мож… — Куроо протянул руку, но по ней мгновенно прошёлся звонкий удар.       Маленький Тетсуро вообще ничего не понял, почему он крайним остался. Обиженный мальчик побежал прочь, так и не приняв руку Куроо. Тетсуро скривил спину, и нахмурил брови, вопросительно открыв рот:        — Это чё было? — и оборачивался к остальным детям, крутился, думал, будто обернётся — и сейчас ему ответят.       Но Куроо обернулся только к обидчикам-бывшим друзьям, и вместо ответа залетел только кулак.        — Ведёшь себя, как выскочка.       Эхо слова «выскочка» летело в спину мальчику. Тени отдаляли Куроо от дома всё больше. Куроо быстро потерял интерес к летевшему от пинка камню, и лишь продолжал смотреть себе под ноги, понурив голову. Ноги шатались. Ресницы просыхали от слез. Ветер дул в глаза, отчего зрачкам было холодно. Тетсуро долго шмыгал, пока с засунутыми руками по карманам проходил мимо кучи домов. И в какой-то момент ноги слишком заныли. Да и игнорировать усталость и тяжесть в теле перестало быть возможным. Куроо, пройдя ещё пару шагов, проигрывает самому себе. Пришел за какой-то дом, и присел прямо за мусоропроводом. Поджав ноги к себе, восьмилетний мальчик оглянулся. Солнце садилось там, где была гора. Холмы массивными плечами прятали за собой заходящее солнце, что от него оставались лишь его лучи. Дом был уже очень далеко. Если бы Куроо пошёл обратно, он бы выдохся. Пройдена половина пути. Куда ведёт другая половина — об этом Тетсуро мысли ещё не пришли. Тем более, себе дороже. Дома бы его за побег встретило осуждение, а потом снова тумаки.       Куроо смотрел на голые стены перед собой. Пока он шёл, машин было всё больше. Он был уже в городе, так долго шёл с гор сюда. Он прошёл даже мост над водоёмом, а леса и горы были позади. Небо розовело. В воздухе пахло грустью, одиночеством, свободой и отходами. Незнакомцы проходили мимо этого поворота. И у каждого из них была своя жизнь, всем плевать на Тетсуро. Он никогда не станет играть роль в их жизнях. Куроо поджал ноги, и поднял голову к розовеющему небу. Золотые глаза видели много за сегодня, а красные уши слышали то, что не хотелось бы запоминать.       «Выскочка! Выскочка!» — кричали Куроо вслед, когда толкнули его туда же, где был жертва.       Ну, а чем он плох? Он встал. Пытался врезать ближайшему худощавому мальчику, но за его спиной оказалась его мама. Его мама — директор этой начальной школы. Тут ни одно «он побил мальчика, я его защитил» не поможет. Сразу недовольный взгляд; взрослая рука, берущая ребёнка за шкирку от своего детёныша; и родителей в школу. Последнее было самое ужасное. И так было всегда — родители из этого рисовали картины позора красными, и другими яркими красками.        — Ваш сын… Просто отвратителен! Он ведёт себя, как самый последний дикарь! — Куроо так спал и видел, как учительница, вместе с директрисой, посвятила всё собрание класса одному лишь Куроо. И со стороны эгоцентризма, это было бы замечательно! Но с объективной стороны… — Столько на него жалоб! Уроки срывает, детей избивает! — ну, да, всего лишь мусор на голову, подзатыльник, пинок под зад, буллинг, воровство еды — кто в детстве не грешил? — Он ведёт себя, будто он здесь самый главный. Везде слово вставит, не умолчит же никак. Думает, будто мир вокруг него вертится!        — Господи, — сжимал стыдливо кожу на лбу отец, уткнувшись в стол.        — Простите, бога ради! — и ведь, у Куроо был стержень, характер. Который мама тоже пыталась запрятать в закатанных глазах, заставить слиться с остальными. — Мы с ним обязательно поговорим! — мама готова была под землю провалиться, лишь бы исчезнуть с глаз остальных родителей.       Поговорили. В лучших семейных традициях, родители не встали на сторону сына. Куроо ещё и побили дополнительно, смахнув это на «о боже, подзатыльник тебе дал пару раз, что ты драматизируешь? Выскочка, сиди тихо». Ничего больше не значит. Выскочка. Как же надоело это слово, неужели новое нельзя придумать? Ну, там, хулиган, шпана?       И это происходило не один день. Слово «выскочка» преследовало его все эти дни. Пристало, как назойливая колючка к одежде. А сегодня настала кульминация, когда Куроо просто не выдержал и убежал. В школе было плохо сегодня, он лишился абсолютно всего лишь из-за пацифизма. Куроо ещё не понимал, что это не та сторона мира, где он нужен. Родители отказывались что-то объяснять, как и всегда, впрочем. Кулак летел в него за лишние вопросы, его пинали в угол за каждую оплошность. Тетсуро вообще еле осознавал, что он им нужен.        — Миу?       Куроо вздрагивает, шмыгнув. Звук дошёл до мальчика с правой стороны. Тетсуро посмотрел на подошедшего к нему кота. Или, вернее, кошки. Трёхцветная кошка, черепашка. Белой лапкой касается колена Куроо, и мяукает. Куроо с интересом рассматривает, как мордочка кошки поровну поделена на шёрстку белого и чёрного цвета. А туловище же окрашено и в рыжий, и в белый цвет. Кошка кажется молодой, только выросшей из котёнка. Тетсуро наклоняет голову, что делает и кошка.        — Привет, котёнок, — улыбается Куроо. Рука поднимается над мордочкой, но кошка цапает его прямо по пальцу.        — Ауч! — взялся за больное место Кенма.        — Что такое? — скатывается с горки Тадаши, подбегая ближе.        — А? — Мика спешно спускается с лесенки, с интересом глядя на Кенму.       Из линии пальца мальчика вырастает маленькая полевая ромашка. Ямагучи смотрит на это с глазами-шарами. Мика чуть ли носом не тыкает в его колено. Зеницу, тоже подбежавший сюда, ахает. И показывает пальцем в Кенму, с криком:        — Дедуля, у Кенмы в руке ромашка растёт!        — Как же больно! — с писком и выступающими слезами жмурится Кенма. — Мама и папа меня накажут!        — Разве так бывает? — удивленно моргает Ямака.        — Дети, расступитесь! — аккуратно отодвигает детишек дедушка. Хватает даже секунды, чтобы понять ситуацию. — Ой! Кенма, не иначе, как твой соулмейт начал проявляться! — дедушка задумчиво, и одновременно с удивлением потирает бороду. — Дай-ка посмотреть…        — А когда мой появится, дедуль? — протягивает Зеницу, смотря на ногу Кенмы.        — Больно! — когда дедушка касается ромашки, Кенма скукоживается.        — Ау! — дёргается Куроо. На указательной пальце кривой линией выступает кровь. — Ты охренела, кошара?! — замахивается Куроо на кошку. Он почти пинает её, но опоминается, лишь фыркает. — Я из тебя шаурму сделаю, э! — он закатывает глаза. Кошка же не боится. Даже подходит ближе. — Ну, чё тебе?       Кошка начинает мурлыкать, и хвостом ластиться около колена Тетсуро. Мальчик несмело протягивает руку, та гладится головой об его ладошку. Куроо болезненно улыбается, поглаживая кошку.        — А я ведь из тебя шубу нормальную сделать могу, заработаю ништяк, — кошка поднимает голову на Куроо. Мальчик смотрит в её большие янтарные глаза. — Котёнок… — кошка мокрым носом тыкается в коленку Куроо. Шершавым языком проходится несколько раз, будто подгоняя. — Я ничем не могу покормить тебя, извиняй.       Кошка выходит вперёд, и уходит влево, оборачиваясь на сидящего Куроо. Тетсуро приподнимается с удивлением. Кошка довольно поворачивает мордочку, поднимает хвост, и идёт. Мальчишка спешит за ней. И не ошибается. Люди проходят мимо, Куроо даже толкается с кем-то, выбросив беглое «простите!». Но появляется страх потерять кошку в ногах остальных. Кошечка выходит на широкую дорогу, в которой уместился бы дом Куроо.        — Ты куда?! — Тетсуро почти касается шёрстки кошечки, в попытке остановить её.       Красный человечек на верхнем кружочке светофора приказывает стоять. Но Куроо спешит за кошкой. Сигналящие машины пугают Куроо, этим же и торопят. Но скрип шин пронёсся над ухом раньше, чем Куроо понял, что он отлетает от капота белой машины. Приземляется на коленях, проехав по неровностям дороги. Кошка безразлично проходит вперёд. Машины успевают остановиться перед ней, а ей всё нипочём. Шина почти касается спинки кошки. Тетсуро удивленно моргает.        — А-Ай! — Куроо при ударе опирается и на ладонь, которая тут же начинает гореть.        — Пацан, ты что творишь?! — протяжный машинный сигнал режет уши.        — Мальчик! — из той самой белой машины взволнованно выходит Кагая Убуяшики.        — Боже! — к Куроо подбегает быстрее Цутако Томиока, чем Кагая Убуяшики. — Ему нужно в больницу срочно, Кагая…       Но Куроо ничего не слышит. То-ли из-за непонятным образом полученного удара головой, то-ли от шока. И всё же, Тетсуро смотрит только вперёд себя. Опирается на менее поврежденную руку. Та самая кошка вертит своим пятнистым хвостом, повернувшись мордочкой к Куроо так, словно насмехаясь. Её янтарные глаза хитро смотрят на Куроо, а затем, кошка огибает светофор.

***

почти месяц назад

       — Вы тоже нарушаете, говоря с нами, — Козуме тоже пытается защитить себя и не дать им знать о слабости. Ему трудно смотреть незнакомой компании в глаза, но он сжимает кулаки. Но его слова поднимаются на смех.        — Милочка, мы о законах с рождения не слышали, — Куроо наклонился на один уровень глаз с Кенмой. И взглянув в янтарные глаза, увидел в них ту самую кошку. Их обмен взглядами длился для обоих долго. Куроо был готов утонуть в глазах незнакомца.       Всё стало понятно за секунду, нет, даже за половину. Если Куроо пойдёт за Кенмой, его задавит машина, как сделала много лет назад. Но давайте вспомним конец этой истории. Если бы котёнок не повёл Куроо за собой, то Убуяшики бы не сбил его; не отвёз в больницу; не забрал к себе; а Тетсуро так бы и шлялся без места.       Кажется, цель обнаружена.

ГИЮ ТОМИОКА

       — Такое бывает — заключённые не всегда возвращаются домой, — очень плохо для моральной поддержки для полицейских. — Примите наши соболезнования. — лучше бы Мичимия молчала? Или соболезнования из приличия ей никак не помогут.       Хотя, что вообще говорят люди, которым нужно вежливо сказать, что у вас умер единственный ребёнок? Ненавижу слово «соболезную». Бесполезное, глупое, дурацкое. Что угодно, как угодно, даже «плевать мне на смерть вашей семьи» будет звучать лучше этого слова. Тут ещё и холодно — потираю большим пальцем остальные. Что бы сделал отец на моём месте? Он ведь предполагал этот вариант, в любом случае. Как бы он ни обещал им безопасность, всё всегда могло пойти не так. И он всегда мог составить речь к этому «могло пойти не так». Подготовиться к тем крикам:        — Что? Да что вообще значит «бывает»? — это, кажется, сестра Льва — они внешне очень похожи. — Такое каждый день случается, что у Вас умирает брат, партнёр? Боже, девушка, у Вас хотя бы кто-нибудь родной есть?        — Какого… Что вы наделали с нашими детьми?! Кенма, объясни же! Почему ты… — ещё и мама Ямагучи роняет сумку со звонким ударом. Сколько криков. Голова болела.        — Девушка, успокойтесь… — какая же эта Мичимия неопытная. Думала, что безоружный жест руками её спасёт.        — Что произошло? Я требую объяснений! — мама Танджиро же твёрдо глядит на меня. Я и слова вставить не успеваю. Незуко привстаёт вперёд меня. Я не вижу её выражения лица, но судя по взгляду её матери — Незуко держится уверенно. — Незуко…        — М-м! — она хватает меня за запястье.       Глядеть на них мне глаза колет. Танджиро с сестрой оба пошли в мать. Заботливые, добрые, большие нежно-розовые глаза. Так я могу описать и Кае Камадо, и Незуко Камадо, и Танджиро Камадо — удивительно будет увидеть всю их семью. Не могу ни на кого из них смотреть — я всё равно увижу его.        — Вы меня ещё и брата лишили, да? Ироды! — взмахивает руками Алиса, кажется, её зовут. Её глаза блестят от слёз. И она начинает учащённо дышать. Сжав кулаки, та обиженно смотрит на всех нас. Выдержать я её взгляда не смог — стыдливо отвёл глаза, прикусив нижнюю губу до боли.        — А они ведь похожи… — тихо прокомментировал Бокуто.       Его сестра была такой же высокой, как и Лев, да и выглядят они одинаково. Светлые волосы, всё это выглядит так по-русски. Большие, но такие печальные глаза. Лев смотрел на нас так же, когда предал. Как будто сломалась их детская мечта. И оба у них в глазах читался один лишь вопрос. «Почему?». Почему мой брат должен был умереть? Почему я должен это делать? В этом мы с ней похожи. Как я знаю, у неё тоже убили девушку. Её лишили и брата, и соулмейта, и со стороны это звучит грустно. Переживать это больнее в разы. И я ей не завидую, и не сочувствую. Вряд ли бы она приняла мои слова «я переживаю то же самое, что и ты». Я тоже задавался вопросом, кричал, почему у меня больше нет сестры. От холода и губы трескаются.        — Лев предал нас! — резко восклицает Кенма. Поэтому, Алиса раскрывает рот. — Ради тебя перешёл к каннибалам. — мгновение — и Козуме хлопает ладонью по рту. Алиса же почти бегом оказывается возле Кенмы. Она тянет его за локти, пусть руки у того и дрожат. — О-Они угрожали… Ему, что… Если он нас не предаст, тебя убьют. Смерть в твою честь.        — А Тадаши? Что с Тадаши, Кенма? — с другой стороны обступает его веснушчатая дама.       Кенма начинает учащённо дышать. У того веки нервно дёргаются от светящего солнца в глаза. Возле него стоит Куроо, который без стеснения круговыми движениями потирает плечи Кенмы. Мне это не нравится.        — Пожалуйста! — приходит, нет, прибегает на помощь, Мика. Мама Тадаши смотрит на неё с любопытством. Ямака поднимает сумку женщины, и протягивает её даме. — Пос-слушайте… Давайте мы пойдём к вам, и мы в-всё… Разберём, расскажем. Ладно? — у Мики голос дрожит.       Ямака буквально готова разреветься, судя по голосу. Мика кивает, ей же кивает и дамочка. Ямака панически дышит, и женщина берёт её за руки. Вроде холодно, но душно. Ненавижу здешнюю погоду.        — Каннибалы до сих пор есть? — меня удивил вопрос дедушки Зеницу.        — Почему ты спрашиваешь? — Зеницу шокирован не меньше моего.        — А вы их знаете? — задаётся тем же вопросом Иноске.        — Так, всё! — Незуко около меня вздрагивает от произнесённого чьего-то баса. А, да! Это плохой коп, я его запомнил. Самый злой, кричащий, и басистый, и зовут его Савамура Даичи. — Они тут что забыли? — он сразу же всполошился при нашем виде, взмахнув руками.        — Опять вы, — разряжает обстановку Куроо, улыбнувшись. — До-оброе утро! — Кенма поворачивается вместе с Куроо к дверям. — Как там кофеёк в отделе из аппаратов?        — Опять ты, — менее радушно улыбается ему Даичи, а затем, обращается к Мичимие вновь. — А, Юи-сан? Что они забыли здесь?        — Они настояли на этом, Даичи… — голос Юи стихает. Мичимия сжимает руки около груди при виде Савамуры. Похож на злого босса. — Кхм, в любом случае, да. — пытается выпрямить спину полицейская. — Пройдёмте за нами, а вы… — показывает пальцами на нас девушка, хотя без него она стояла тихо. — Уходите. Уезжайте! — повышает голос он, глядя мне в глаза. — Скоро для вас всё будет окончено! Мне для вас наряд вызвать, или уйдёте сами?       Тот день прошёл тяжело для всех нас. Я никогда не хотел остаться, и одновременно уйти так сильно. Мне здесь было не место, но здесь было и то, что дало бы мне призрачные воспоминания о Танджиро. Прошло три дня, и начались уроки. Я заходил к нему в класс. Просто так. Ходил по его этажу, и коридорам. Это всё не мои воспоминания с ним, где меня никогда не было. Незуко подобно Танджиро затянула меня к себе, за запястье. Был польщён пойти за ней, как когда-то пошёл вместе с Танджиро. Пусть и удовольствие долго не длилось.        — Спасибо, что пригласили, — сегодня же дела обстоят несколько иначе.       Кае Камадо любезно наливает нам с Незуко мятный чай из стеклянного чайника. Я наблюдаю за тем, как листик мяты плавает в заварке. В чайных тарелочках у нас с Незуко красиво блестят куски чизкейков с ягодкой черники на белой верхушке.        — Это братик Гию? — выглядывает из двери мини-Танджиро. Или, как его зовут, Такео Камадо.        — С того мира… — Ханако выглядывает второй головой прямо за Такео, удивлённо приоткрыв рот. Я сдержанно ей улыбаюсь.        — А он вместо Танджиро будет? — не люблю детей за такие нетактичные вопросы, как у выбежавшего Шигеру Камадо. И шепчутся они слишком громко.        — А Танджиро больше не придёт? — резко отворачиваюсь на вопросе другого выглянувшего мини-Танджиро по имени Рокута.        — Дети! — наконец, присаживается Кае напротив нас, размахнув рукой. — Тут взрослые разговоры! — все дети, ойкнув, тут же со свистом ветра, исчезли за угол. — Приступайте к чизкейкам. — пока я только киваю, Незуко свой чизкейк уже запихивает себе в рот. Я аккуратно разрезаю маленькой вилочкой поперёк кусок чизкейка. — Надеюсь, Вам позволено здесь быть.        — Можно, но ненадолго, — честно отвечаю я. Та кивает. Мы договорились с водителем подождать нас хотя бы до шести вечера, сейчас хотя бы ещё два. Здесь рискованно задерживаться.        — Я бы оставила Вас здесь даже на ночёвку, — я поднимаю брови. Заметив моё удивление, Кае кладёт руки около моих. — Незуко… Попыталась сказать… Мне о вас с Танджиро. — голос Кае заметно стихает на его имени. Я киваю. — Расскажи мне, Гию, каким он был в свой последний день?       «Я не собираюсь умирать. К тому же, я ещё не познакомил тебя со своей семьёй! Ты бы им очень понравился».        — Он… — я задерживаю ком в горле. И вздыхаю. — Он сказал о вас. Сказал, что я бы понравился вам… — перед глазами так и стоит он, и его искренняя улыбка с этими словами. Еле выдавливаю слова из себя.       «Я не собираюсь умирать».        — Он не соврал, — печально улыбается Кае. Прямо как он. — Я рада, что он нашёл Вас за всю жизнь. Не все могут похвастаться тем, что нашли своего истинного человека.       Я оглядываюсь. Возможно, я сижу за этим круглым столом прямо на месте Танджиро. Пытаюсь вдохнуть ноздрями запах потенциального воспоминания, его духа, будто бы он был здесь. Я представляю, как он, прозвенев серьгами, улыбался, и о чём-то любезничал с матушкой. Поворачиваюсь к Незуко, она держит чашку обеими руками, выпивая её всю так, будто не пила воды никогда. Кае продолжает:        — Незуко тоже… Попыталась рассказать мне обо всём, что с ней происходило, — это она так называет каждый раз, когда она достаёт телефон, и пишет все свои мысли? — Это по истине ужасно. Я до сих пор обязана Вам жизнью за то, что спасли её из горящей больницы. — слышно, как у Кае сердце кровью обливается, когда она говорит об этом.        — Ойкава спас её из рабства — ему нужно отдавать свои благодарности. Будь он жив, — Незуко энергично кивает, когда я называю это имя.        — Я благодарна Ойкаве за это. Да упокоится его душа в счастье, — складывает вместе ладони Кае, прикрыв глаза. Мы с Незуко молча переглядываемся, и до меня доходит. Она вновь открывает глаза.        — Как Вы себя чувствуете сами? — потерять двух детей, и обрести вновь лишь одного потерянного ребёнка, весьма противоречиво. — Как дом? Как они…?        — Знаешь, — впервые она ко мне обращается на «ты». Так даже лучше. — Я пытаюсь не загнуться. Мужа нет. Старший ребёнок погиб, пропавшая дочь вернулась, остались младшенькие. Незуко старается помочь мне чем может, отправила её в школу, как всех нормальных детей, возобновила её восьмой класс. Дочка поддерживает меня, да и соседи. И дети у меня учатся делать всё по дому. Но они…        — На меня рассчитывайте тоже, — случайно я её перебиваю. — Продолжайте.        — Но они не могут поверить в его смерть до сих пор, — кивает Кае, вздохнув. Она выдерживает какую-то паузу. — Я тоже.        — И я, — сразу отвечаю ей я.        — Вам тоже нелегко, — ну, вот, только этого мне не хватало. Сильнее всего я ненавижу, когда другой человек озвучивает мне мои проблемы в таких разговорах. Я вообще не люблю такие разговоры. — Знаешь… Я не представляю, каково это потерять семью, и всех своих друзей разом. Какой ценой была п-победа…? — женщина вскидывает шею назад, размахивая ладонями над глазами.        — Один из нас проиграет, — теперь я ненавижу эту фразу. Сглотнув её, я приступаю к чизкейку.       Далее трапеза проходит в молчании. Незуко, сидящая рядом, теперь смотрит в окно. Холодный чизкейк тепло тает на языке, и я проглатываю ягодки черники. Запах мятного чая приятно обволакивает ноздри. Танджиро бы тоже понравился запах. Он прочуял его бы острее, чем я. Дети за стеной шумят. Я надеюсь, это последняя смерть близкого человека, которую они застанут. Они живут в мире безопаснее нашего — в этом я за них спокоен. Я прохожусь салфеткой по нижней губе. Складываю ладони вместе, и кланяюсь:        — Спасибо Вам, Кае.        — Ты всегда можешь приехать и остаться у нас, — поджимаю губы, и киваю. Кае какое-то время молчит, и смотрит сквозь меня. Та наконец вздыхает, и произносит. — Хочешь посмотреть на комнату Танджиро?        — Да, конечно, — это меня вдохновляет.        — Отведи его, Незуко, — та обращается взглядом к дочери, и Незуко берёт меня под руку.       Комната Танджиро оказывается прямо за поворотом от кухни. Незуко медленно открывает передо мной дверь, и я с каким-то страхом захожу в комнату. Я вдыхаю запах… Пустоты. Иначе я не могу объяснить чистоту этого воздуха. Задёрнутые жалюзи, здесь печально темно. Разглядываю в комнате две кровати — обе около стенки. Заглядываю направо — шкаф с одеждой. Гляжу налево — компьютерный стол с принадлежностями. Вижу здесь волейбольный мяч, и какую-то большую тумбочку с косметикой. На стене висит длинная книжная полка. Девочка тихо закрывает за собой дверь. Незуко показывает пальцем на кровать, стоящую ближе к окну. Койка даже не помята, ровно заправлена, словно в ней никогда никто и не спал. Около неё, под изголовьем, стоит свеча под стеклянной крышкой, которая никогда не погаснет. Аккуратно обхожу её, и сажусь на кровать. На ней лежит его сложенное зелёное клетчатое хаори. Камадо выходит из комнаты, оставив меня одного. Наедине с призраком Танджиро.       Тишина. Я ложусь прямо на его хаори, прижав его к себе. Головой мну подушку — слёзы безостановочно брызгают сами. И идут, и идут. Губы дрожат, пытаюсь заткнуть всхлипы. Смотрю на стеллаж из книг перед собой. На глаза попадается книга «Сто лет одиночества». Она будто паршиво надо мной смеётся. У этой книги корешок потрёпан — представляю, как Танджиро читал её перед сном. На этом же месте, где я лежу сейчас. Я поворачиваюсь к потолку. Танджиро тоже смотрел на него в бессонные ночи, думал о чём-то с добротой в душе. Или он засыпал сразу? Я ведь никогда не спал с ним. Лишь лежал в обнимку в тот день.        — Танджиро… — я обнимал его сзади, когда он лежал лицом к стене. У меня был в горле ком. Я хотел сказать всего одну фразу. Но я не мог и выдавить из себя ничего. Стеснялся, боялся. Будто это будет стоп-слово для нас двоих.        — Что? — я уже неделю не слышал голоса Танджиро. Уже неделю не видел квартиру «Мечников». Как она сияет белым цветом от солнечного света, выглядывающим из окна.        — М-м… — я прерывисто промычал. И слова из себя лишнего не мог вытолкнуть. Мне будто схватили горло. Знаю, кто или что даже меня схватил — моя гордость. Сжала горло, перекрыла доступ к воздуху. Или это был страх? — Знаешь, я… И ты… — ну, же, скажи это!        — Что? — повернулся ко мне он, на локтях. Он тепло улыбнулся мне, и любопытно нагнул свою голову.        — Как ты ко мне относишься? — я был готов себя перерезать. Это не то, что я хотел сказать.        — С любовью и чуткостью, — согнул он локоть под головой, смотря мне в глаза. Но он догадался. — Можешь не торопиться, ты скажешь, когда будешь готов. — поцеловал меня в лоб Танджиро. Искренне улыбаясь. Я не могу больше ругаться на эту улыбку.        — Я люблю твою улыбку, — это было именно то, что я хотел сказать.       Я его послушал. Сказал это, когда готов. В его комнате. Без него самого. Вдыхаю в себя недавно постиранное хаори. Танджиро уже нет неделю. Отворачиваюсь к стене, в обнимку с хаори. И закрываю глаза.        — Я знаю. Поэтому, я всегда улыбаюсь тебе, — я резко дёргаюсь. Под головой тепло. Больше не так мягко, как на подушке. Хаори подо мной будто бы… Так, я лежу на его коленях.        — Танджиро! — как я давно его не видел.       Мы сидим на той же скамейке парка «Ладо», где сидели наедине, когда колодники ещё были с нами. Подумать только, почти месяц прошёл. Я встаю с его колен, и быстро обнимаю его за шею к себе.        — Танджиро… — в глазах продолжает копиться белена. Его рубиновый цвет глаз с солнцем в зрачках — это он сам. Танджиро. Самый настоящий.       Я смотрю перед собой. Небо было тогда выкрашено в море оранжевых, и розоватых красок с примесью фиолетового. Птички вдали поют. Ветер развевает листья деревьев, и я слышу их шорох. Как шорох серёжек Камадо по ветру. Танджиро, конечно, вздрагивает. Но улыбается. Я отстраняюсь от него, гляжу ему прямо в глаза, и говорю:        — Танджиро! Я в тебя влюблён, серьёзно говорю, — Камадо усмехается, а я кричу громче. — Я правда в тебя влюблён! Серьёзно! Несмешно!        — Я тоже в тебя влюблён, — проводит он по моей щеке, и оставляет поцелуй у меня на носу. Я тянусь к его губам, крепко схватив за руки, но он продолжает говорить. — Не ломайся. Всё будет в порядке.        — Танджиро, — слёзы начинают течь не на шутку. — Что мне сделать, чтобы ты вернулся? Я буду помогать твоей семье, хочешь? — я готов буквально на колени встать перед Танджиро. Но лишь крепко хватаю его за колени.        — Помогай, — ветер играет с его волосами.        — Хочешь, я буду любить тебя открыто? Всегда буду открыт с эмоциями! — лепестки паучьей лилии летят на ветру.        — Да, — смеётся он, и тут же кладёт мне голову на плечо.        — Ты вернёшься? — я кричал наивно, как маленький ребёнок. Совсем себя не узнавал. — Я это сделаю, и ты вернёшься? Что ты хочешь, чтобы я сделал, чтоб ты вернулся? Скажи мне, и я всё сделаю, обещаю.        — Гию-сан, — он сплетает со мной пальцы, и протягивает передо мной. Он поднимает голову. Улыбка кажется печальной. — Я всегда рядом с тобой. — он целует меня в кулак.        — Нет, Тандж… — он тепло целует меня, и слёзы стекают нам прямо в губы.        — Иди дальше. Не ради меня, а ради себя. Я всегда рядом. Буду тебе улыбаться до самого конца, — оранжевый свет освещал его покойную улыбку.        — Перестань! — я уже задыхался в собственных криках. — Мне нужен ты живой!        — Ты тоже мне нужен живой, — целует меня Танджиро в лоб. — Я всегда рядом. Мы обязательно встретимся, но не сейчас, ладно?        — Танджиро… — касаюсь я его ресниц.       Звонок по телефону. Я резко вздрагиваю от своего рингтона. Сердце сначала резко бьётся, а потом и успокаивается вовсе. Надоедливая мелодия бьёт по ушам. Я дёргаюсь, и сонно потираю глаза. Подушка подо мной мокрая. Не до конца соображаю, что произошло. Дрожащими руками тянусь к телефону. Куроо звонит. Я снимаю трубку:        — Что?        — Ты там давай быстрее, здешние журналисты в нас чересчур заинтересованы.       О Господи. Этого мне ещё не хватало. Надо будет поговорить с Куроо и Иноске насчёт отношений с колодниками. Кажется, что всё это ненадолго.

МИКА ЯМАКА

      Мы получили характеристики, паспорта, да и всё-всё, что составлял нам Убуяшики. В школе дни проходят туго. Да и всё идёт туго. Раньше я думала, что Каори мне подруга. Но она начала раздражать меня со своими постоянными допросами. Мне своих, местных хватает. Я так и не зашла к маме Тадаши, не проведала её, хотя, надо было. В доме все тактично пытаются обходить произошедшее, будто этого и не было. Потому что и так хреново. Здесь холоднее, чем в тёмном мире. Уже ноябрь, как никак. Но лучше я буду мёрзнуть здесь на крыше, чем спущусь вниз. Это обеденный перерыв, я распоряжаюсь им, как хочу. Хочу — смотрю на то самое место, где нас поймали с поличным. Смотрю на то место, где стоял Дайшо, и раздражал меня. И смотрю на свое место, где я стояла, и боялась их. Перешёптывалась с Ямагучи. Увидела Игуро. Слушала Льва. И смотрела, как Танджиро и Гию скрепляют клятву, что никто ничего не скажет. В итоге, всё равно нас увидели почти через мгновение. Придерживаюсь за решётки ограждения крыши.        — Кто же то видео заснял полицейским? — сидит около меня на полу Зеницу, заводя руки в волосы лежащего на нём Иноске.        — Да кто ж его знает? — отвечаю я ему, задумчиво смотря в бледные многоэтажки перед собой.       Весь этот мир потух. И будто здесь нет больше ничего, что удерживало бы меня тут. Пару минут рая протекли быстро. Сильнее всего в жизни хочу теперь увидеть Ямагучи, Танджиро и Дайшо, и остальных. Даже могилы посетить не могу. Куроо сидит на полу, и выдыхает колечки дыма. А на его колене лежит Кенма, и безостановочно играет в одну из своих игр. Томиока то подходит, то отходит к разным краям крыши. Губы трескаются, и сушатся. Незуко скромно ютится на полу, около Куроо. Тетсуро поглаживает девочку по голове. Бокуто подлетает ко мне, и спрашивает:        — Тебе не холодно? — он уже протягивает мне свою кофту. — Стоишь в капронках, дура, Ми… — как хорошо, что у нас Мицури одинаково начинаются имена, и Бокуто ещё может отмазаться. А я всегда могу притвориться, что ничего и не поняла. — Мика, совсем замёрзла! — я смеюсь, заправив за ухо локон. Вообще, я игнорирую дрожь в ногах с холоду, потому что я хочу к нему привыкнуть. Потому что тёплые деньки мне не скоро светят.        — А как же ты? — но он беспрестанно протягивает мне кофту, надув губы. — Ладно-ладно. — сдаюсь я, и забираю у него белую олимпийку, накинув на себя. — Гию. — парень откликается на своё имя. — Ты ходил к Танджиро?        — Да, захожу, — Гию не стал относится к нам теплее к нам после смертей.        — А ты? — иногда я не замечаю Кея рядом с нами, он сидит очень тихо.        — Приютил Белка, — пробормотал Кей, глядя в книгу.        — Что?! — дёргает головой Кенма. — Ты приютил Белка?        — Белый кот? — вопросительно вертит головой Зеницу.       — Да, — Кей поднимает глаза исподлобья. — Какие-то проблемы?        — «Какие-то проблемы»? — сморщив лицо, Кенма искажает голос, вытянув язык. Куроо усмешливо фыркает. Тсукишима закатывает глаза. Забавно наблюдать за перепалками этих двоих. — Нахрена это тебе?        — Акитеру сказал, что Тадаши любил Белка, — не сводя взгляда с книги, бормочет Кей. — Хотел приютить. Доверил его мне. Ямагучи не был бы против.        — Оу-у… — жалостливо произношу я.        — Молодец, — встаёт около меня Бокуто. — Я тоже хочу от Акааши что-нибудь да взять себе. — на этом моменте я вздыхаю.       Когда разговор сводится к мёртвым друзьям и партнёрам, прежнее настроение поддерживать практически невозможно. Я половину вещей Дайшо забрала себе. Забрала бы все, но и им это нужно. Каждый раз я плачу в его футболке. Сплю, и плачу. Боюсь стирать, и смыть его запах, поэтому ношу по минимуму. И до сих пор — я встаю спиной к зеркалу, убираю волосы с затылка, и смотрю на свою прожённую восьмёрку. Будто молюсь, что она исчезнет вместе с Дайшо. Затянется шрамом, напоминающим о первой любви. Я знаю, что я сделаю в его честь.        — Кстати об этом, — Гию теперь ходит вдоль нас, скрестив руки за спиной. — Иноске.        — Нет, — Иноске не шевелится с колен Зеницу.       — Иноске, ты ведь понимаешь, что… — встаёт над ним Томиока.        — Хренос-два, не буду этого делать! — Иноске уверенно глядит в глаза Гию.        — Умница! — широко улыбается Бокуто. — Сразу видно — мое воспитание!        — Куроо, — обречённо отворачивается к нему Гию. Тетсуро лениво улыбается, закатив глаза.        — О чём вы? — морщит брови Кенма.        — Добрый день! — я аж подскочила от чьего-то женского голоса. — У нас к вам всего пара вопросов.       Сердце на минуту остановилось. Только не это. Это журналисты. Чего я и боялась. Любопытная журналистка с микрофоном в руке; такая очкастая, русая, с длинными волосами, ободком и с глупым винтажным кардиганом; старомодным свитером, и дурацкими шерстяными колготками. Так и подстать образу медийной злодейки. По её большим безумным глазам можно и увидеть, что она из меня всю кровь высосет ради нужной информации. Сенсации! У неё погибли друзья в пожаре! И парень! Она так и осталась девственницей, ха-ха! И съемочная группка, которая так упорно тащит свою тяжёлую, и никому ненужную камеру. Все очкарики, прямо как Кей — думаю, поэтому я тоже к нему нехорошо отношусь. Я отошла к Бокуто поближе.        — Э, чё за хуйня? — услышала, как и Зеницу с Иноске заторопились.        — О-о, нет-нет, — Куроо встаёт около Кенмы, взмахнув перед собой безоружным жестом. — У меня нет настроения для вопросов.        — Куроо! — шипит Гию на него. — Мы молчим! Этого нам не хватало. — продолжает он шёпотом.        — Эй, у вас здесь нет права находиться! — показывает пальцем на журналистов Бокуто. И притыкается лицом прямо в кадр.        — Как и у вас, — когда я слышу это из толпы, я резко вздыхаю. На горло будто наступают.       — Что… — перенимает мой испуг Гию.       Объектив камеры направляют прямо на нас. На крыше теперь будто люди плодятся. Я вздрагиваю. Их здесь слишком много. Незнакомые мне взрослые нашли нас. И снимают. Боже. А люди сзади увеличиваются. Но теперь я вижу людей с моей школы. Они умножаются с каждой секундой. И смотрят на всё это, как на зрелище. Кто нас опять выдал? Что за хрень здесь происходит?! Я оступаюсь на ботинки Бокуто. Незуко сзади издаёт испуганный звук. Мы превращаемся в одну небольшую кучку против толпы врагов. Никто из людей в школе не встанет на нашу сторону. Всем нужны сенсации. Мы прямо как на «Смертельной вечеринке».        — Смотри, к нам телевидение приехало… — мерзкий шёпоток со всех сторон.        — Да, глянь…        — Они реально преступники?        — Пиздец…        — Что они здесь делают?        — Меня тоже посадят, что у меня Куроо ручку попросил?        — Незуко, только не бойся… Они тебя не тронут, — я оборачиваюсь на Незуко, та же со страхом прижимается за плечо Томиоки.        — Вы что?! Камеру убрали! — кричит позади меня Зеницу. — Нас нельзя снимать! Это незаконно! Несовершеннолетних нужно снимать только с разрешения родителей! — на него как раз камеру и наставляют, но он на неё прыгает, убирая.        — Перед нами стоят по какой-то причине ученики этой школы — преступники, и выжившие из того мира. Скажите, пожалуйста… — когда я вижу в толпе сзади журналистов Каори, показывающую мне два пальца, я точно убеждаюсь в том, что она мне не подруга. Журналистка смотрит мне прямо в глаза, тыкая мне микрофоном прямо под грудь. — Вы чувствуете себя виноватой, что из семерых выжили только трое?       Я виновата, что выжила. Мог выжить Тадаши. Или Дайшо. Они могли бы. Сугуру мог бы выжить, если бы не отвлёкся на меня. И Ямагучи… Танджиро тоже мог выжить, если бы мы оказались рядом вовремя.        — Это вообще чё за вопросы?! — удар в камеру. Это сделал Иноске.        — Что вы… Делаете?! — охнула мгновенно съемочная группа этих однообразных очкастых чудиков.       Я пользуюсь секундой слабости этих нетактичных придурков, и выбегаю, растолкав их, к выходу с крыши. К чёрту. Хотя, скорее, это было эмоционально и импульсивно. Потому что у меня от этого вопроса пошли такие мысли. Бегу, спотыкаясь об ступеньки. Люди мимо меня продолжают смотреть в меня, словно я телевизор. Я хотела популярности в танцах, но явно не такую славу. Они воспринимают меня, как объект интересных обсуждений. Всех нас. Плевать им на причинно-следственную связь. Новая школьная сплетня. И если здесь журналисты, то это не отмоется от нас до конца дней. Журналисты… Неужели полиция донесла до них это дело? Зачем? Разве ли они не договаривались о конфиденциальности? Почему нельзя оставить их в покое?! Зачем снова это смешивать? Общаясь с ними, я не чувствую разницы, якобы это зэки, преступники — после пережитого нами, я не могу к ним не привязаться. Почему нельзя принять их, как людей? Кому они сделали плохого, если они даже не колодники? Господи, как же это раздражает.        — Мика! — я слышу, как кто-то бежит за мной.       Но это не кто-то из моих друзей. Это знакомый мне голос. Как давно я его не слышала. Останавливаюсь как раз между третьим и вторым этажом. У подоконника, между лестницами. Здесь свободно, и людей хотя бы не так много. Я сжимаю кулаки, и с удивлением поворачиваюсь. Сердце уходит в пятки. Сейчас мне даже не до этого. Да. Знакомое лицо.        — Кугури.       Наояси Кугури — мой единственный бывший парень, дамы и господа. Он и не изменился с тех самых пор, когда мы встречались. То же смазливое лицо, пшеничные взъерошенные волосы, и чёрные глаза, красиво сливающиеся с зрачком. Рубашка, на которой всегда верхняя пуговица расстёгнута — и эти чёрные брюки в клетку. Он окончил школу, и больше здесь не учится. И я даже не понимаю, что он вообще здесь забыл в такой час-пик. Сколько ему вообще сейчас лет? Девятнадцать? После нашего расставания я долго прокручивала в голове нашу потенциальную встречу. Я представляла себя явно не заплаканную, и не взъерошенную.        — Что ты здесь делаешь? — я сгибаю палец на нижнем веке, пытаясь утереть слёзы.        — Я к маме пришёл, — Кугури спускается ко мне. Да, действительно, я забыла, что он сын нашего завуча. Я слишком многое о нём успела позабыть — так давно не виделись. — И что я уже успел пропустить? — я умалчиваю ответ. Кугури встаёт близко ко мне, засунув руки по карманам. От него так и пахнет свежим одеколоном. — Ладно, в телике всё равно покажут.        — Придурок, — вообще не изменился. Я закатываю глаза, и отворачиваюсь.        — Ну, стой! — он перехватывает моё запястье. Я дёргаю запястье, но останавливаюсь. — Знаю, у нас были плохие отношения. Но… Мы были детьми. И я поменялся. Правда, Мика…        — Кугури, — закатываю я глаза. — Сейчас не время. — я поворачиваюсь к нему. — Ты запрещал мне общаться с моими друзьями, ты вообще полный сексист! — Наояси проникновенно смотрит мне в глаза. Кажется, что всех моих слов недостаточно, поэтому, я прибавляю. — К тому же, я уже нашла соулмейта.        — М-м… — расстроенно кивает Кугури. — И где он? — очень хороший вопрос. В гробу. Сердце ушло в пятки. Тут же телефон завибрировал. Спасибо, что спасли меня от этого тупого вопроса! — Это он написал?        — Нет, — я открываю экран блокировки. Сообщение от Зеницу. zenitsuper_2003 Мика, пожалуйста, не обращай внимание на этих уродов, не задумывайся над этим вопросом. Им бы заголовки поинтереснее, ты же знаешь. Встртимся после уроков, хрошо? Хорошо? * В кофейню сходим, выпьем лавандовый раф. Всем сейчас хреново. Не делай себе хуже[15:39]       Я улыбаюсь экрану. Вздыхаю, и поднимаю голову к Кугури, сжав телефон в руках:        — Кугури, у меня есть парень.        — Я и не предлагаю тебе встречаться, — звенит звонок. Люди с крыши расходятся. Теперь, толпа перемещается сюда. Кугури раздражительно вздыхает. — Всего одна встреча. Завтра. Ты ничего не потеряешь. Если что-то не понравится — ты всегда можешь уйти. Отвлечёшься от происходящего. — я натянуто улыбаюсь. Может, он даже и прав? За себя постоять я смогу. Кугури близко подходит ко мне, и говорит на ухо. — Я рад, что каннибалов больше нет.        — Чт… — испуганно дёргаюсь я, но он удерживает меня за спину.        — Позже обсудим. Я тебе напишу, Мика-чан, — лучезарно улыбается мне Кугури, заправив мне за ухо локон. — Иди на химию. — он ещё и расписание моё смотрел.       Кугури разворачивается, и уходит. Спускается. И на третьей ступени останавливается, и подмигивает мне. Я испуганно стою на месте. Люди все смотрят на меня, словно на приехавшую в школу Дженнифер Лоуренс. Она хотя бы осознанно звезда, а я нет. Да и вообще, откуда мой бывший это знает?! Какого хрена вообще? Почему я должна за это волноваться? Открываю диалог с Зеницу снова. И ввожу:

Вы ты ни за что не поверишь, кого я только что встретила [15:42]

КЕНМА КОЗУМЕ

(g)i-dle — uh-oh

      Шипение красного баллончика распыляет краску по стене. Как давно я не слышал этого звука. Я очень по нему соскучился. По запаху устаревших стен, стершейся краски, подвальному запаху. Так и готов вдыхать его до потери пульса. Вперемешку с химическим запахом. Меня очень успокаивает очередное заброшенное здание, новые баллончики у меня в руках. И он:        — Кто-то рэп читал, кто-то рисовал граффити, — я усмехнулся в маску, но продолжил рисовать. — Я должен сейчас рэпчик зачитать?       Взял с собой Куроо, и включил какую-то корейскую песню, чтобы не сгинуть в тишине. Тетсуро сидит позади меня прямо на ступеньках этого заброшенного первого этажа, пока я красным раскрашиваю свой никнейм. «Kodzuken». Я не намечал заранее рисунок на скетчбуке, спихнул это на спонтанность, и на способ отвлечься. Получается курсивом, большими буквами на всю стену, выделил всё белым. Сейчас осталось только прибавить оранжевого, и чёрного. К тому же, красный уже кончается. Выделяю буквы снизу тенями, подрисовав чёрный. Когда из красного баллончика шипит только воздух, и он отчаянно бросает свои пару капель, я вынужденно кидаю его на ступеньку выше. Надев насадку поменьше на оранжевый баллончик, я задумываюсь о том, как я вообще пришёл домой пару дней назад.        — Я дома, — лучше бы не заходил. Посмотрел в открытую дверь зала, где на привычном месте лежал отец.        — Добро. Пиво сгоняешь, купишь, Кенма, пока обувь не снял? — закатил глаза, вздохнув. Папа не пытался даже потянуть свою вонючую шею, чтобы меня увидеть.        — Я из тюрьмы вышел, — ответил я громче. — Меня убить могли.        — Ладно. За пивом-то сходишь? — добро пожаловать домой, Кенма.       Я проигнорировал его вопрос, и прошёл в свою комнату, хлопнув дверью. Много же здесь я проплакал, и нервных клеток убил. Я с отчаянием смотрел на свой нетронутый диван. Прошел к дивану я с нерешительностью, будто к чему-то новому. И как лег на него — так и не вставал. Сил не было. Так и оставил сумку возле двери. И лишь шептал:        — Как я ненавижу этот дом.       Хмурю брови. Не хочу думать о доме. Верхушка «k» окрашивается в оранжевый. А за ней вожу оранжевым и по дальнейшим буквам. Куроо то подходит ко мне, то садится обратно, то продолжает ходить туда-сюда. В момент рисования я не функционирую для речи, поэтому, говорит сейчас только он:        — «Преступники разгуливают по улицам города. Сколько стоит молчание: запретная любовь? Что делать, если твоим соулмейтом оказался жилец чёрного мира? Колодники — так они нас называют? Почему полиция игнорирует преступников? «Добродетели» — преступная банда красавцев? Правда ли, что в тюрьме промышляют каннибализмом? Топ-10 самых красивых преступников» — смеётся Куроо, читая заголовки каждой новой бредовой статьи.        — Блять, ради бога, выключи эту хуйню, — впервые что-то говорю я, но отстранённо.       Палец сильнее давит на кнопку. Не могу эти тупые статьи слушать. Чего только не придумают. Эта неделя и без того прошла напряжно. Игнорировать звонки, сообщения, и живых журналистов с одной фразой «Могу ли я взять у вас интервью?». Нет, сучка, не можешь. Даже с Куроо было опасно всю эту неделю ходить по городу — нас как-то раз сфотографировали, как будто мы какая-то популярная пара. Поэтому, и скрываемся с Куроо здесь. Рисую, успокаиваюсь здесь, рядом с ним.        — Нет, мне даже интересна последняя, — Тетсуро говорит громче, я же даже не поворачиваюсь. Последние буквы теперь полностью переходят из оранжевого в красный. — Номер один — Сугуру Дайшо… — на этом моменте Куроо сам выкидывает телефон около себя. Я улыбаюсь. — Реально хуйня какая-то. Почему все на него ведутся? Он же… Да, соглашусь, смазливый мудак, но он же так себе! Там я на первом месте должен быть! — я смеюсь в маску.       Что мне нравится в Куроо, так это отсутствие тяжести в нашем разговоре. Даже если Дайшо умер, он не хочет нагнетать, и говорит о нём, словно он жив. Может со стороны прозвучать и аморально, но это я в нём и люблю. Я поворачиваюсь, чтобы сменить насадку на более тонкую. Смотрю на Куроо, и бормочу в маску:        — Даже не думал, как я ненавижу журналистов до этого… Случая.        — Я тоже, пудинг, — встает он передо мной, я же беру другой баллончик. — Не, ну ты видел! Я не на первом месте!        — Боже, успокойся, для меня ты самый сексуальный мужик в мире, — чем больше я провожу с ним времени, тем меньше хочется ёрничать. Говорить ванильные слова, а потом тянуться за поцелуями. Фу, кем я стал.        — Мнение независимого и доверенного эксперта, — мне нравится его самоуверенность, и открытая любовь к себе.       И ко мне — до сих пор слабо верю, что мы сейчас он стоит напротив меня. Он ерошит мне волосы, через капюшон. Поднимаюсь, и уже разворачиваюсь, но он берёт меня за подбородок. Стягивает маску, и горячо целует. Приталкивает к стенке около рисунка:        — Блять, Куроо, — я держусь за его лицо, нащупываю ладонями щетину, и радуюсь.        — Я хотел это сделать с тобой ещё в первый день встречи, — наши губы снова идут навстречу друг другу. И горячо «обнимают» друг друга, обволакивают собой. Он исколол мне все щёки собой, но это гораздо лучше, чем обжигать щёки слезами в одиночестве. — Пудинг, блять, ну, влюбился я в тебя, ещё с той заброшки. Когда у тебя была эта маска, это худи, эти баллончики, эти перчатки без пальцев. — он пробегается по моим пальцам, и резко задирает их у меня над головой.        — Вы тоже нарушаете, говоря с нами, — он скрещивает мои запястья у меня над головой, что я несдержанно улыбаюсь. Вроде, это была моя первая фраза, сказанная ему.        — Милочка, мы о законах с рождения не слышали, — Куроо касается губами моего рта. Я тянусь к большему, но он переходит на шею.        — Милочка, — откидываюсь назад, ухмыльнувшись. — Боже…        — Так и назову тебя в контактах, — прикусывает он у меня кожу под подбородком. Он поднимает голову, и, схватив меня за шею, целует меня снова. Не могу оторваться, дышу им. Лишь бы этот момент длился вечно. Я хватаюсь за его щетину снова и снова, сжимаю в руках крепко. Он отрывается от меня, и мы оба прерывисто дышим. — Боже, котёнок. У тебя глаза… — он проводит двумя пальцами по моей щеке. — Красивые.        — Что на тебя нашло? — Куроо действительно не такой, как обычно.       Вернее, нет, он всегда любвеобильный, но сейчас он смотрит на меня со всей накопленной любовью, которая у него была. Он не жалеет ничего из своих чувств сейчас на меня. Без влечения, хотя, может, и с ним, но он не отрывает взгляда от меня ни на секунду.        — Правда, котёнок. Ты не представляешь, как я тебя люблю, Кенма Козуме, — он называет меня по имени. Это уже серьёзно. Он снова гладит меня по голове. — Но так долго не может длиться.        — О чём… — он мгновенно натягивает на моё лицо маску. Я протестующе рыпаюсь.

sufjan stevens — fourth of july

       — Убуяшики заплатил нормальную такую сумму, чтобы о нас не было разглашения, мы учились здесь. Но в итоге — мы под прицелом ваших СМИ постоянно. Им даже не заплатить — ты знаешь интернет. Скажешь одно — другой подхватит, — я пытаюсь запротестовать снова, но Куроо лишь целует меня через маску. — Котёнок. Мы уже забрали документы из школы. Нас с минуты на минуту могут забрать. — моя грудная клетка вздрагивает. Пусть он замолчит, пожалуйста. — Это для вашей же безопасности. Так мало учились толком. — я уже мычу, но он держит меня за руки. — Мне здесь нравилось. Нравился ты, крыша, быть с тобой по переменам. Я к этому привязался… Мы как Ромео и Джульетта, пудинг. — Куроо никогда таким не был. Никогда он не вытягивал из себя слова с такой тяжестью. Так, что самому слушать тошно. Не смотрел на меня так, будто вот-вот собирался сказать о смерти котёнка.        — Они умерли, кретин! — мне в маске душно.        — Да, Кенма. Они умерли. Но мы — нет. Все умерли вокруг нас. Скольким ещё людям нужно умереть? Не быть нам вместе, короче, — я не хочу верить в то, что он это говорит.        — Что ты хочешь сказать этим? — я наконец-то, освобождаюсь из его рук. — Должны быть другие варианты! Адвокат! — я отчаянно кричу в лицо Куроо. Моё лицо мгновенно меняется.        — Да какой нам адвокат, Кенма? Защитите нас, пожалуйста, мы на незаконной территории учились осознанно, и продолжительно, — я мотаю головой, и дрожаще хватаюсь за его руки.        — Поддельные паспорта? — не замечаю, как повышаю голос.        — Все и так нас знают, — вымученно вздыхает Куроо. Он на секунду замолкает.        — Нет… Куроо, нет, пожалуйста, — умело пользуюсь этой секундой. — Давай хотя бы номерами обменяемся.        — Тебя тоже повяжут за связь со мной, — я будто добровольно отправляю Куроо на казнь. Или он сам выдумывает эти отговорки, лишь бы избежать меня. Пусть он и прав.        — Ну и пусть! — продолжаю стоять я на своём.        — Ты ведь не убьёшь кого-то ради меня? — даже улыбается он сдавленно. Я скриплю зубами.        — Ты знаешь же, меня здесь ничего не держит! Дай мне пойти с тобой, пожалуйста! Не уходи! — почти падаю я на колени, но Куроо хватается за мои предплечья. Уже задыхаюсь в маске, но поднимаю на него болезненный взгляд. И не снимаю маску.        — Котёнок, не нужно это ни тебе, ни мне, — я даже дышать перестаю.        — Ни… Тебе? — в эту секунду я был готов убить ради него. Лишь бы он остался.        — У меня вредная привычка быть спасателем, — я мотаю головой. — А ты… Очень мне хорошо подошёл. Соулмейт всё таки… — я кривлю лицо. Веки сжимаются сами до бликов слёз в глазах. Куроо замедляет речь. — Ты же говорил мне усмирить синдром спасателя? Я… — он спотыкается в словах, глядя мне в глаза. — Это… Чёрт! — шипит он, и тут же обнимает. Весь дрожит, а у меня даже рука не поднимается обнять его в ответ. Я лишь двигаюсь вперед, и закрываю глаза. — Мне нужно сделать тебе больно, пудинг. Чтобы ты меня возненавидел, и легко отпустил. Жил дальше. Но, сука, я не могу. Я же тебя знаю… Кенма, я тебя лю…        — Знаешь, ты прав, — у меня сердце уходит в пятки, и я его слабо отталкиваю. Ему удалось это сделать. Указать на то, о чём я предупреждал. Надавить на слабое место. От меня одни проблемы, а он и хочет этого. — Ты любишь не меня. А идею, что ты можешь кого-то спасти! — кричу я до эха по этажу. — Ты реально так думаешь, да? Я же предупреждал… — Куроо жалостливо смотрит на меня, спустившись на ступень ниже.        — Прости меня, котёнок, — этого мне ещё не хватало.        — Уходи, — резко отрезаю я, сдержав слёзы.       Тетсуро проглатывает тишину. Он неверяще смотрит на меня. Но к этому и шел разговор. Я положил ему конец. Если он останется — я буду до последнего его выгонять, то быть нам вместе, обсуждать всевозможные конфликты, как и положено здоровым парам. А если он уйдёт, то…        — Вот… И всё? — выдавливает он из себя слова. У меня горло начинает покалывать при его виде.        — Вот и всё.        — Береги себя, котёнок, — спускается он на другой лестничный пролёт.        — Прощай, Куро, — я провожаю его взглядом.       Когда он уходит, я понимаю, что видел его в последний раз. Его запах ушёл вместе с ним. Шаги на лестничной площадке стихают. Я никогда в жизни больше не услышу эти шаги. Блять. Я же ему говорил. Не надо меня спасать. Я не стою искренней любви к себе, только такое и получаю. У меня больше нет ни Ямагучи, ни Куроо. Всё кончено. Цепляться в жизни не за что. Я остался здесь совершенно один. Куроо сам захотел уйти. Нам бы и так не было позволено было быть вместе.        — Сука! — пинаю я баллон краски, и он отлетает на три ступеньки вниз.       Я шарюсь по карманам. Вроде как, я взял с собой лезвие. Это же именно это худи! Оно всегда со мной, в этом худи! Неужели… Куроо, обняв меня, забрал его незаметно? Вот, сука! Раньше я лечился об физическую боль. А потом об Куроо. Если я не буду лечиться вообще, значит… Я скатываюсь по стенке, и слабо смотрю в выбитое стекло подъездного окна. Шмыгаю носом. Слёзы текут прямо под маску. Облизываю накопившуюся соль на губах. Морщу нос, и кладу голову на стену. Пусть и останется у меня краска на капюшоне, плевать. Больше нет Тетсуро.       Телефон вибрирует в кармане брюк. Я раздражённо тянусь к нему, привстав. Совсем не до этого сейчас. Мы с Куроо даже не додумались номерами обменяться. А Ямагучи мне не напишет подавно. Беседа затихла. Мне больше ничего неинтересно. Спам. Очередное приглашение на интервью. Уведомление от игры. Неизвестный номер привеm. я слыш@л, ты рисуешь gраффити. и pa3бираешься в IT. тebe это м0жет п0йти н@ рукy в другом мире. свRжись со мной. [16:02]       Какого чёрта?

ЗЕНИЦУ АГАЦУМА

begaetpopolyuveselokaban4ik: Моницу. Кароче, я скоро буду Адрес скажи, этаж, квартира [09:43]

Вы Что? [09:45]

begaetpopolyuveselokaban4ik: Ты чё тупой Адрес Этаж Квартира Номер Быстро Блять [09:45]       От звуков сообщений я быстро разлепляю глаза. Мика сонно ворчит в другой кровати:        — Выключи…       Руки затряслись. Вот это утро. Ненавижу свою привычку забывать выключать телефон! Я вздыхаю, и… Погодите, Иноске?! Серьёзно?! Я оглядываюсь по сторонам. А вдруг, это подстава? После того, как журналистам стало так интересно всё наше времяпровождение, они просто могут словить нас на слабости.

Вы Докажите, что Вы являетесь Иноске. [09:46]

begaetpopolyuveselokaban4ik: Блять… Я не могу с тебя, чел [09:46] МОНИЦУ ТЕБЕ НИ О ЧЁМ НЕ ГОВОРИТ? КАКОЙ ВЫ НАХУЙ Я ТУТ ОДИН ГДЕ ТЫ ТУТ ИНОСКЕ МНОГО ВИДИШЬ [09:47]       На меня будто наорали. Я окончательно встаю с кровати. Однако, он продолжает что-то печатать. Две минуты я смотрю в экран. Сердце тяжело бьётся. Неужели… Иноске здесь? begaetpopolyuveselokaban4ik: Мы сосёмся постоянно в той квартире, где ты играешь на барабанах. Мы можем говорить мысленно, я всё ещё иногда ревную тебя к Незуко, но для меня ты самый любимый истероид МОНИЦУ А ещё, ты обещал, что мы потрахаемся, я жду Чё всё???? [09:49]       Я лучезарно улыбаюсь. Иноске здесь. Мне мало было его в школе держать за руку на уроках. Очень мало было каждый день слышать подобные диалоги в голове:       «Дай списать»; У нас разные варианты, дебил! «Дай, говорю. И списать». Иноске, выключай похабщину свою! «Ну, дашь… Списать?». У Иноске видимо гормоны шалили, что он на моё колено клал руку, и сжимал потом. А я улыбался. И утыкался лицом в тетрадь, лишь бы никто не видел. Я по-настоящему счастлив только с ним. Среди происходящего он мой якорь. Я переписывался ночами с ним. Улыбался, засыпая в диалоге с ним.

Вы ИНОСКЕЖВДУЩЫЗЩААЗК ТАК БОЖЕ ААААААААА [09:52] Кхм. [09:53] Второй микрорайон, третья улица, семнадцать-тридцать три. Этаж восьмой, квартира двести тридцать девятая. [09:54]

begaetpopolyuveselokaban4ik: О так я на том адресе а хули такой серьезный [09:54] Ща жди [09:55]       Звонок в домофон. Вот это он быстрый. Я не осмеливаюсь подойти к домофону. Мика недовольно корчит рожу, и лениво поднимается на локтях:        — Как вы меня все заебали… В воскресенье хотя бы дайте поспать…        — А ты точно не с полицией? — под домофон, я записываю голосовое Иноске.        — Кто? — но дедуля снимает трубку. — А, ты что-ли. — и тут же вешает.        — Кто пришёл? — Мика сонно разлепляет глаза, встав около двери.        — Этот твой, — выжидающе стоит дедушка у двери, двинув подбородком в мою сторону. — Ты чего не сказал-то, что Иноске придёт?        — Иноске придёт?! — ободряется Мика сзади меня. — А предупредить?!        — Да я сам не знал! — оправдываюсь я перед ними двумя. Мика закатывает глаза, и заворачивает в ванную.        — Открывайте, дядя, двери, — хотя, Иноске входит сам, как к себе. Будто он здесь уже бывал. «Не-а». Затащив за собой сумку на плече. — Я к вашему сыну, ой, внуку ночевать.        — Чего?! — ошарашен я.        — Здравствуйте, — мы с дедом переглядываемся.       Дедуля хмуро смотрит в меня. Как-то мне страшно. Ты же и так с того мира, дедушка может начать хуже ко мне относиться! И смотрит так злобно… Я же стою в одних трусах, и футболке. Неловко сминаюсь с ноги на ногу. Иноске, ты…        — Ты чего раньше не сказал?! Мало ли, вдруг, что… — доканчиваю я свою мысль вслух. Обращаюсь к дедушке. — Это Иноске, он мой… Соулмейт. Помнишь его? Но мы друзь… — Иноске, не прекращая улыбаться, подходит ко мне.        — Привет, солнышко, — Иноске ставит на пол свою огромную сумку. Целует меня. Блять, стоп. Иноске! Тут дедушка. Боже… Как я ему это объясню? «И что?». Я отталкиваю Иноске от себя. Меня всего трясёт. — Ой, да чё стесняться-то?       Я мгновенно смотрю на реакцию дедушки, так и вставшего около двери. Он расслабляет руки по бокам, и… Начинает смеяться?!        — Так у тебя соулмейт — он?! — тот хватается за лоб, и громко безудержно хохочет. Я непонимающе стою на месте. Меня всего трясёт.        — Ха! Да! А чё смеёмся? — Иноске начинает тоже хохотать, а я ему врезаю локтем по рёбрам.        — Чего ж ты сразу-то не сказал?! — когда дедушка подходит к Иноске, я готов с стеной слиться. «Ой, не ссы». — Я Джигоро Агацума! Можешь называть меня дедом! — они дают друг другу звонкую пятерню.        — Дедуля, — напоминаю я о себе. — Он — парень. — «и чё ты оправдываешься?». — Внешность обманчива, но он парень. Это он. И мы только что…        — Сынок! — радостно подходит дедушка ко мне, с тем же задорным смехом. — Да как я рад, что твой соулмейт, хоть парень, но не отсюда! Как это прекрасно! Соскучился я по кровинушке-то моей родно-ой! А то надоели эти святоши! — дедуля задорно хлопает меня по щекам.        — Привет, Иноске, — выходит из ванной Мика с самодельным хвостом.        — А ты когда в дом соулмейта приведёшь? — мы с Иноске переводим осуждающий взгляд на дедушку. О, нет.        — Дедуля… — осаживаю его я. — Лучше не надо.        — Никогда, — закатывает Мика глаза, и уходит на кухню. С утра она особенно злая. Ещё и с такими темами.        — А ты проходи, не стесняйся! — более любвеобильно обращается к Хашибире дедуля. Не верю, что ты здесь.

***

       — Дедуля, не рамси, Зеницу-то мой малой, я за него, да, было дело, было дело, загасил некоторых чуханов уж, но ты уж, дядь, не посуди, не мы такие, жизнь такая, — дедушка наливает Иноске самогон из банки, и присаживается напротив.        — Малой, да я ж давно такие моменты за жили-были не обкашливал! Вот она, молодость! Я бы щас сам какого-то чушпана на кулак бы навернул! — от такого жаргона мы с Микой неловко переглядываемся. Дедуля мог что-то выдать в такой, старпёрской манере, что в детстве мы ещё долго повторяли это слово, и смеялись, пускай и получали подзатыльники его газетами.        — А на каком языке вы вообще говорите? — будто бы это Иноске внук моего деда, а не мы с Микой. Так уж, зашли на огонёк — и не более… Боже, мыслей мне в таком стиле не хватало!        — Моме-е-ент! — но они хорошо проводят беседу, и без моих вопросов. Они радостно проговаривают это в один тон, стукаются чашками, и одновременно выпивают. И тут же смеются.       А я-то думал, он тебя не примет… «Надо знать как общаться с мужичками старого расклада. Двигаться, чисто, на короткой ноге…». Всё, хватит мне твоего сленга! Голова уже болит! «Моницу, не вафли, давай, это, выпивай, раскумаримся!». Ты в своём мире так даже не говорил, прекрати! «Да шучу я, шучу, солнышко. Выпей с нами!».        — Иноске-ч, — вот только не говорите, что дедушка напился. — А айда ты с нами поживёшь! У нас там и койка свободная есть! Посидим, чаи гонять вечерами будем! Что ж ты как неродной-то, в самом-то деле?        — А давай, дедуль! Я тут на выходные точно! — ты напился? Уж больно локтями весело замахался. «Мне без разницы на алкоголь было, и будет всегда. У меня к нему, это, как говорил Акааши… Ну, природная толпарерантность!». Толерантность! «А я так и подумал!».        — Деда, хватит нас позорить, прошу! — не выдерживает этого Мика, звонко стукнув кулаком по столу.        — А ты бабёнка ядрёная растёшь! — мы с Микой переглядываемся в понимающих взглядах и во взаимном желании уйти.        — Я к Каори, — а Мика даже действует.        — К кому?! — я надеюсь, я ослышался. Оборачиваюсь на неё — они же больше не подруги?       Тут посиди, ясно? Вы и так с дедом общий язык нашли. А я встаю из-за стола, и иду за сестрой. Иноске кивает мне, и они продолжают свой преступный переговор. Мы оказываемся в прихожей. Ямака кладет руки на пояс, и оборачивается на меня, устало вздохнув:        — Что опять?        — Вы с Кугури сошлись? Серьёзно? — как же я ненавижу, когда она мне врёт. И поведение у неё в эти моменты более, чем очевидное. Так же отворачивается. — В глаза!        — Я сказала Каори, — она заходит в комнату.        — Если вы с Кугури сошлись, то ничего страшного, — закрываю я дверь, и голос затихает.        — Мы не сошлись, — отворачивается Мика, и стягивает с себя домашнюю футболку. Она тянется за футболкой Дайшо с Трэвисом Скоттом. Надевает на себя. — Но да, я к нему. Мы просто друзья. — она присаживается, и надевает на себя джинсы. — Мне не особо хочется наблюдать за чужими парочками, когда я своего в дом никогда уже не приведу. — саркастично улыбается она, застегнув ширинку.        — Чёрт, Мика… — подхожу я ближе.        — Даже Кугури в дом не приведёшь, его все ненавидят. В том числе — я, — Мика подходит к зеркалу, и берёт с полки помаду.        — Просто не занимайся самообманом, — я смотрю в глаза её отпажения. — Бывшие не могут быть друзьями. Он тебя хочет.        — Я знаю, — сжимает губы вместе, и прихлопывает ими Мика. — А я его нет. — она закрывает флакончик помады, и ставит на полку. — Обещаю — я не сойдусь с ним. — прикладывает два пальца к шее Мика.        — Ладно, — с улыбкой я прикладываю два пальца к шее тоже.        — Я пошла, — выходит из комнаты Мика. Иноске же наоборот сюда заходит. «Чё случилось?». — Удачи! — Мика поглаживает волосы Иноске.        — И тебе.

***

       — Надолго ты тут у нас? — уже час дня. Иноске разглядывает мои детские фотографии в альбоме, сложив ногу на ногу.       Навевает воспоминаниями с той квартиры. Только здесь не так просторно, как там. Да и я сплю не один, здесь две кровати. Между ними большое расстояние, из-за чего комната после приезда кажется пустой. До сих пор. У Мики, конечно, тумба с косметикой и игрушками у изголовья кровати, да и здесь шифоньер во всю длину у двери. Но в той квартире было лучше. «И так нормально». Голые стены, которые было бы неплохо украсить плакатами. Единственное, что мне здесь нравится — это мягкий коврик под кроватью. И то, что здесь всегда светло — окна глядят в южную сторону. Мике это не нравится, всегда по утрам хочет закрыть окно шторами. Только они здесь прозрачные.        — Ты ж обещал, что мы здесь будем, обещание сдержал, — но ответа не следует. Иноске тыкает пальцем в моё детское фото. Мы с Микой стоим в панамках возле песочницы. Я тогда плакал, но меня буквально подставляли под камеру. Мика тогда меня ещё била подзатыльниками, и говорила «ну, хватит!». Иноске засмеялся. — Ну, чудной! — так ты здесь надолго?       «А прикольный у вас тут хавчик» — проглатывает рыбу дедушки Иноске. Почему ты мне не отвечаешь?       Он поворачивается ко мне, сыто и довольно улыбаясь. В его глазах играют искры, это так красиво. «Чё ты завис и не хаваешь?». Что же я буду без тебя делать… «Ой, бля, дай человеку поесть». Я будто глух к его мыслям, и целую его, уложив ему руки на колени. «Господи, да не уйду и не умру я, не дождёшься, заканчивай эту херню. Ты чё ревешь, то? Я ж жив, здоров, рыбу ем». Рыбу ешь… У меня дома… Ой, у меня и правда скатываются слёзы со щёк. Иноске улыбается через поцелуй, отрывается, чтобы вытереть слёзы большим пальцем.        — Хватит, я здесь. И буду здесь.       Я шмыгаю одной ноздрёй. Опять я плачу, чёрт, нельзя же так. Уже сам этот процесс не контролирую. «Ну-ка, ешь!». Я поел, я не люблю голову рыбы! «Нет, ешь-ешь!». Встаю из-за стола и ухожу к себе. «Ой, горе ты, горе». Я прихожу к себе на кровать, и отворачиваюсь к стенке. Присаживаюсь на ноги, и слёзы сами сжигают щёки. Иноске садится около меня, садится на ноги, как и я. Я поворачиваюсь к нему:        — Ты считаешь меня плаксой?        — Блять, ты убил Кайгаку, источник этих слов, и продолжаешь за это париться? — губа дрожит. Я резко дёргаю головой. Тише, вдруг дед услышит? Насколько твоё время в этом мире ограничено?        — Это не ответ, — да, понимаю, я заебал своим нытьём, но… Я не могу от этого отделаться.        — Да, ты плакса, — я со вздохом киваю, но он с силой поднимает мой подбородок, чтобы я посмотрел на него. — Но это охуенно! Открыто выражать свои эмоции! Я тебе завидую, чувак! Да-да если б не ты! Я бы до сих пор не знал, что я реально чувствую, а что должен чувствовать! Поэтому, респект тебе, солнце! — он энергично тормошит мои волосы. Я шмыгаю, как же ты красиво улыбаешься. — И харэ этой херни, типа «я его лишусь», да не дождёшься!        — Но я не хочу быть… Плаксой… — я хочу запомнить каждую деталь в лице Иноске.        — Не знаю, я люблю, как ты ярко выражаешь эмоции, — прижимает меня к своему плечу Иноске, притянув за пояс. — И буду любить, честно, я это обожаю в тебе.        — Иноске… — мои слёзы капают ему на плечо, и он целует меня в каждую слезинку, стекающую по щекам, будто впитывая своими губами. — Ты ведь… Я не хочу… Лечиться через тебя! Ты ведь отдельный человек, ты не обязан меня спасать! — «ты че несёшь?».        — Если честно, мне похуй, какой ты там херни начитался из психологии, я тебя ну, прям, того, это самое, люблю, а остальное… Не-а, я не откажусь от всего, что тебя касается, а остальное мне неважно! Вот! Что будем делать? У тебя есть барабаны здесь?        — Нет, — нарочито пожимаю я плечами.        — Всему своё время, — загадочно улыбается мне Иноске.

***

      Остаток дня мы просто болтали. Дедуля кормил нас больше обычного. Мы даже включали телевизор, и смотрели какую-то романтическую комедию, лениво обнимаясь. За день я наконец забыл о тревоге. Кроме той, что боюсь его потерять. Не особо могу спать в последние дни, но сейчас хотя бы могу себе позволить бездельно лежать рядом с ним.       Ночь. Ветер бурно завывает за окном, буран превращается в свист. Дед тревожно храпит за стенкой, иногда прерываясь на сопение. Чем-то он мне напоминает Иноске. Не могу уснуть, смотря на него напротив меня. Засыпать, слыша его спокойное дыхание — поверьте, я не знал до него о понятии спокойного сна так сильно, как сейчас. Иногда открывать глаза, и смотреть, какой же он прекрасный. Красота его черт заставляет меня улыбнуться. До сих пор еле верю, что он мой парень. Именно… Мой. Я действительно приятно удивлён, что дедушка разделил мою любовь, даже несмотря на то, что Иноске парень. Пусть мой дед и из их мира, не покидают сомнения, что дед ошибочно думает, что Иноске это девушка. Не верится просто, он так просто принял Иноске к себе, да и Иноске-то… Глаза сейчас открыл. Я застываю. Смотрю в его большие зелёные глаза. Под одеялом даже жарче, весь воздух освежает наши плечи. Его рука сжимает мой затылок, и притягивает к себе. Я смотрю в его глаза, и опускаю взгляд к губам. Наши лица близки друг к другу, но я продолжаю не предпринимать никаких действий. «Моницу, ты чё тут такое чудишь?». Начинаю слышать его глубокое дыхание. Иноске приопускает веки, почти закрыв глаза, и приближается своим носом к моему. Какое-то время он хранит расстояние, проведя носом по моим губам. Он разрезает ткань тишины своим шёпотом мне прямо в губы:        — Пошабим?        — Пошёл вон! — яростно шиплю я, а Иноске же взрывается со смеху. Всю атмосферу испортил! Хватит, я же просил! — Ни капли несмешно! Сейчас разбуд…       Но теперь мой язык ударяется не об моё нёбо. А об его губы. Да и голос тоже исчезает прямо в его поцелуе. Я прикрываю глаза, он не отпускает мой затылок. «Ты кому это рассказываешь, Моницу?». Хватит! Сжимаю его за луковицы волос, а он передвигается, оказавшись надо мной. Я отрываюсь, только потому что моё сердце бьётся громче положенного. В глотке нетерпимо сушит. Даже его слюни уже не помогут, пусть и губы у него очень горячие. Открываю глаза, как Иноске надвисает надо мной. Иноске наклоняет голову с этой самоуверенной улыбкой. Замечаю, как крепко сжались его руки у меня на предплечье. Да и дыхание у него стало тяжелее… Иноске, ты чего? «А ты чего?». Я…        — Н-Ничего, — смущённо поворачиваюсь я к стене, сказав вслух.

hayley kiyoko — cliffs edge

      Иноске поворачивает мою голову к себе. Его губы чересчур горячи, да и грудь тяжело на меня наседает. Готов под ним задохнуться. Он отрывается от меня, я тянусь к нему, но он переходит губами к моей шее. В глазах темнеет так, что я уже и очертаний потолка не вижу. Живот приятно бурлит, и… «У меня тоже встал». Так, погоди… Нет, я не могу думать. Да что это такое? Когда он надкусывает меня у плеча, я откидываюсь назад. Ты так ещё не делал. «Не означает, что не хотел». Прикусываю губу, лишь бы не застонать. Откидываю шею к изголовью кровати, пусть и ударяюсь головой.        — Аккуратнее, солнце, — хрипит он у меня под ухом, тут же надкусив его.       Волна мурашек пробегается у меня ещё и… Иноске, хватит, это слишком! Твои руки далеко зашли! Иноске берёт меня за живот, отодвинув от изголовья кровати. Я лежу под ним, и я заставляю себя думать. Мыслительные способности буквально утекают из меня. Иноске… «Ты хочешь сейчас?». Я очень хочу, но я боюсь кого-то разбудить. И время ли? Иноске…        — Я… — с удовольствием бы под тобой расстаял, какой же ты, сука, горячий, ещё и под одеялом. Но вожделение заставляет смутиться, и отвести взгляд. Поток неконтролируемых мыслей, ещё и стояк. Никогда такого не чувствовал. — У меня ни с кем не было.        — И у меня, — ты серьёзно? Поворачиваюсь обратно, он оставляет невесомый поцелуй на губах. — Да, Зеницу. — я так тащусь от этого, что ты называешь меня по настоящему имени. Полушёпот с маленькой сладкой щепоткой хрипотцы. — Акааши и Бокуто рассказывали, как это делать. И… Я хочу это попробовать с тобой.        — Сейчас? — я снова гляжу ему и в губы, и в глаза.        — Я всегда этого хочу, — шепчет он мне на ухо, снова оставив след губ на мочке.        — Х-Хорошо, — я протягиваю руку вверх, касаясь его пресса. — Только тихо.        — Это тебе придётся быть тише, — Иноске улыбается правым уголком губ, выхватив у меня поцелуй из губ.       Кубики подрагивают у меня под руками. Нежно глажу их. Какие же они заметные, красивые. Я прикрываю глаза, и забываюсь. Пусть он стягивает с меня футболку. Да на здоровье, пусть и одеялом нас укроет. Я уже устал тревожиться. Будь что будет. Как много я горевал за эти дни, сколько слёз пролито. Я хочу его, я люблю его. Эти ощущения неизвестные мне, от которых ноги сдвигаются сами. Приятные мурашки колят меня своими иглами удовольствия во всех участках тела. Они следуют прямо за его руками. Руки Иноске поглаживают меня по груди. Какой же я, оказывается, чувствительный! Мычу, но напоминающе кусаю себе губу, лишь бы замолчать. И не только себе. Да не верю, чтоб у тебя никого не было! «А я рад быть твоим первым». Под одеялом становится жарко. От его сходящих с шеи поцелуев ещё жарче. Руки останавливаются у меня на бёдрах. Я чувствую, как он останавливается на каких-то участках тела, прикусывая их дольше остальных. Укусы даже на боках. Это так щекотно, никуда деться не могу от этих ощущений (да и не хочу). Шея откидывается назад, приминая подушку. Он начинает водить языком по моему низу живота. Я резко вздыхаю, тут же закрыв рот ладонью. Слегка поднимаю шею, и гляжу в глаза Иноске. Он смотрит мне тоже в глаза, спуская с меня шорты вместе с боксёрами. Ноги сами дёргаются от его прикосновений. Как тебе не душно там? «Плевать». Иноске водит языком прямо возле моего члена. Оказывается, у меня там очень эрогенная зона. Я вскидываю голову назад так сильно, что шея затекает. Глаза бегают туда-сюда. Вместе с этим, он мягко поглаживает меня по ягодицам, и бёдрам. Я снова готов скрестить ноги, но Иноске мне их с силой раздвигает. Он приподнимается на коленях, и поглаживает мою промежность круговыми мягкими движениями. И входит пальцем. Я вообще теряюсь. Это что такое?! Рот широко открыт, стон сам застывает в горле. «Ты как?». Я… Я не могу думать. Это непривычно, даже не знаю, с чем это сравнить.        — П-Продолжай, — без мыслей срывается у меня лишь это.        — Отлично, — твой хриплый голос меня возбуждает больше.       Во мне оказывается и второй палец. Они у тебя такие сильные, ты бы знал. Судороги подхватывают моё тело, когда Иноске продолжает быстрыми движениями вталкивать их в меня. Это очень сильно чувствуется. «Тебе не больно?». У меня глаза раскрываются шире. Нет… Войди уже так! «Тебе может быть больно». Я недовольно поднимаю шею спустя пару секунд. И почти кричу:        — Да войди в меня, кому сказано!       Иноске довольно улыбается. Щёки возбуждённо горят. Иноске сосредоточенно смотрит на мои ноги. Он придерживает своими коленями моих, и я тут же чувствую его член, медленно входящий в себя. Хашибира ложится прямо на меня, касаясь своей уже мокрой от пота грудью моей. И… Это пиздец. Я не могу глядеть в глаза Иноске, так и хочу отвернуться, но он придерживает меня за лицо. Чёрт. Больно!        — А… Пх… — гласная почти вырывается звонко, но он умело перехватывает языком мой стон.       Я обхватываю его за лицо, и торопливыми движениями целую так, словно всю жизнь голодал по нему. Это понемногу снижает боль. Под одеялом ещё и давление поднимается. С каждым новым движением боль утихомиривается, и градиентом переходит в оргазм. Это не сравнится ни с какой дрочкой, или пальцами! Это охуенно! У него и член очень даже приличного размера, так приятно чувствовать его внутри! Кровать под нами бесконтрольно скрипит, но я не могу это предотвратить. Движения такие резкие, быстрые, что я тут же подстраиваюсь под ритм. Вижу, как и Иноске будто в тумане, когда в глаза мне глядит.        — Не останавливайся… Что угодно, но не останавливайся… — от этих слов Иноске ускоряет темп. Я еле говорить могу, только звуки отрывистые. Почти забываю, что надо говорить шёпотом, но это уже не страшно.       «Тебе не больно?». Нет. Мне приятно, очень. Я… Я еле думать могу. Иноске улыбается, двигаясь надо мной. Тут же кусаю обе его губы, его язык идёт навстречу моим зубам. Я тоже пытаюсь сделать что-то и языком. Иноске крепко сжимает мой позвоночник, подогнув под себя. Нам вдвоём очень жарко. Поэтому, он локтем спихивает с нас одеяло, не выходя из меня. Даже не прекращая меня целовать. Наконец, прохлада нас навещает. Я гляжу в его возбуждённые глаза, с приоткрытым ртом. Его волосы почти падают мне на лицо. Он пыхтит, сдувая волосы с лица. Да и я, не замечая для себя…        — А… Мгх… Ах, — я правда пытаюсь быть тише! Кусаю ладонь. «Когда на ту квартиру приедем, то не сдерживай себя». — Да…        — Ты такой… Знаешь… Я всегда прикалываюсь, когда говорю «Моницу». Ты… Единственный, чьё имя я запомнил быстрее ост-остальных, — я вижу, как ему даётся с трудом даже сказать это, но так искренне. Это вызывает у меня улыбку, а после и поцелуй в каждый миллиметр губ.       Боль вспоминается только тогда, когда он вытаскивает. Неприятное тягучее чувство требует обратного, но он кончает около меня. Его волосы совсем растрепались, наверняка, это же произошло с моими. Я требовательно тянусь к нему, тут же притянув его затылок к себе. Он почти целует меня, но тут же резко отстраняется. Что за херня?! И чего ты так улыбаешься?! Ах, вот оно что… Он рукой касается моего члена. Хватает крепко, и начинает водить движениями вверх-вниз, о боже. Я и без этого чувствителен, а коснувшись члена, так вообще… Блять. Я брызгаю в него слишком быстро, настолько Иноске хорош. Мы выдыхаемся, и Иноске сваливается рядом. Как хорошо, что он вовремя убрал одеяло. Хотя, простыня под нами, конечно, пострадала — от нас обоих, причём. Но честно, пока что плевать. В глазах витают вертолётики. Этой осенней ночью только что была потеряна девственность. Мне с утра надо в школу. «Мне тоже. Давай потрахаемся в школе?». Иноске!        — Я не шучу, — Иноске говорит в потолок.       Складываю руки на животе. Ничего не хочу делать. «Это было… Это прям, как Бокуто и Акааши говорили, что это не описать, я пойму всё на практике. Тебе не было больно?». От сухости и трения, скорее. Но это быстро кончилось! А тебе? «Ты поймёшь, когда будешь сверху». Уже хочу. Когда я прекращаю слышать учащённое дыхание Иноске, я поворачиваюсь к нему. Жажда нагло душит меня. Иноске проницательно смотрит на меня, поджав губы:        — И чё?        — Мне понравилось, Иноске, — я протяжно целую его в лоб с улыбкой. Убираю с его лица пряди, мешающие ему. Обхватываю подбородок с искренней улыбкой. — Я люблю тебя.        — И мне… — Иноске тянется за выброшенным одеялом, и мгновенно накрывает нас им. Я прикрываю глаза, когда он целует меня в лоб, в веко, в переносицу, в щёки, в скулы, в подбородок, в губы. Он обнимает меня под одеялом, и мне даже не хочется думать о том, что мы голые. — Я сильнее тебя люблю, Зеницу. — и после этих слов, я и засыпаю.

closing in, closer to you this could take all night caving in, crumbling in your hips, your lips, they're mine

ИНОСКЕ ХАШИБИРА

       — Бокуто, а это… — с кухни уходят все, кроме Куроо, Бокуто и Акааши. Кейджи заинтересованно повернулся к нам, Бокуто же вопросительно дёрнул головой. — Вы ж с Акааши это… Того…        — У-у, наш малыш уже интересуется пестиками и тычинками, — произнёс Куроо, и Бокуто фыркнул со смеху.        — Мы с Акааши — да, — как хорошо, что мне не пришлось сказать это вслух. Кейджи присел около Бокуто. — И сейчас мы тоже это, того… — с какой любовью Бокуто смотрел на Акааши, мне до сих пор за него грустно.        — Ну, хватит! — недовольно я стукнул по столу кулаком. — Какой у вас был первый раз, когда вы…        — О-о, — с улыбкой закатил глаза Кейджи. — Лучше не надо. — Бокуто резко и недовольно повернул на него голову. — Я имею ввиду, мне это понравилось, но ошибок моих не повторяй. Это было спонтанно. В школьном душе, он подошёл сзади…        — Ты уронил мыло? — отшутился Куроо.        — Вышел вон отсюда, — Кейджи перестал улыбаться, глядя на Куроо.        — Блять, — усмехнулся Бокуто в руку. — Прости, это смешно.        — Реально? — воодушевился я.        — Так, хватит меня перебивать! — громко подметил Акааши. — Ну, вот. А к чему ты спрашиваешь?        — Ну, мы с Моницу же, и так, и так… — я отвёл взгляд.        — О-о-о! — кричат в один глас Бокуто и Куроо. Акааши раздражительно нахмурился. Я натянуто улыбнулся.        — Если ты сверху, то ты должен быть всегда готов! А ты будешь сверху, это точно, — вставляет свои пять копеек Куроо.        — Гигиена, чистота — всё на высшем уровне! — продолжает Бокуто.        — Для этого должна быть определенная атмосфера, общий настрой для вас двоих, — более спокойно говорит Акааши. — Это не должно быть спонтанно, как было у нас. Такое должно обговариваться. Какая у тебя половая конституция, какая половая конституция у него? — он читает вопросы в моих нахмуренных бровях. — Как часто ты хочешь этого, как часто хочет этого он? В этом нет ничего постыдного и стеснительного обсуждать это. Самое главное — у вас должно быть стопроцентное взаимное желание. Если он не хочет, то он не хочет. Будет лучше принять это, чем снова заставлять. Всему своё время. Уверен, у вас всё получится. Главное — не торопись, не вставляй резко. — я впитывал в себя каждое слово Акааши, словно губка. — Начинай с петтинга, мягких прикосновений, поцелуев, массажа, настраивай на себя. Потом впускай в ход пальцы. Обязательно имей смазку при себе. Ты поймёшь на практике. В общем, это дело времени.        — А никому не интересен мой первый раз? — насмешливо прикусил губу Куроо.        — Нет, — в один голос сказали Бокуто и Акааши.        — Да всем похуй, — поддакивал я.       Встаю я гораздо раньше Зеницу. Бонусы посмотреть на него спящим. Я вожу рукой по его груди. А ещё, его шея почти вся синяя. И живот. Нам надо в школу скоро, и даже не знаю, будить ли его? Ай, ладно, у меня желудок урчит! Кстати, так хорошо, что Мичи, его сеструха уехала там… Куда-то там… К своей подруге на ночёвку. А то они вместе живут! А как нам трахаться, извольте спросить?! Зеницу тревожно морщится, и я тут же целую его по лицу:        — Ай-й, спи, спи, — я тут же о кое-чём вспоминаю. — Знаешь, Зеницу… — я прибираю его рассыпавшиеся волосы со лба, словно крупу. — У меня для тебя есть сюрприз. И даже если к тому времени меня заберут отсюда… — никогда не понимал старших ребят, когда они печально улыбались. Говорили о чём-то с грустью в голосе, но лыбу давили, будто рады! — У меня для тебя подарок. — но сейчас я делаю то же самое, что и они. Я хочу быть с тобой, Зеницу. Но я и правда не знаю, надолго ли я тут. И не хочу говорить с тобой об этом — ты расстроишься, будешь загоняться.        — М-м… — он не открывает глаз. Но вижу, что он всё же меня подслушивает. — Подарок…? — просто глаза открыть ленится.        — Да, — лежу на груди, но уже почти встаю. — У меня для тебя в школе кое-что есть. — чего мне стоило добыть это! Но нестрашно, это всё того стоит. — Пойдём в школу, и ты сразу поймёшь. Спишь пока?       — Угу, — он тревожно спал, ворочился в последние дни. Он заслуживает быть засоней.       Зеницу и дышать размереннее начинает. Я переступаю через него, и натягиваю на себя трусы, а потом иду на кухню. Оттуда уже пахнет яичницей. Это тема! Иду, прискакивая. На кухне уже сидит Мика, которая пьёт кофе. Она одета, видимо, только вернулась. Ямака поворачивается ко мне:        — Доброе утро, Иноске!        — О, кабанёнок! — выглядывает из-под газеты дед. Я задорно смеюсь, присев около него. Мы даём друг другу краба. — Что будешь? Рыбку, яйцо?        — Рыбка осталась? — я широко улыбаюсь такому событию. Дед кивает, тут же подойдя к сковороде. — Айда рыбку!        — Рыбку, — улыбается он мне сквозь свои усы. — А наш лентяй спит? В школу пора, проспит же! Тебе тоже, Иноске!        — Нам ко второму, — отмахиваюсь я. Пусть и к первому. Я в школу уже не пойду, не учусь там больше. А Зеницу… Будет слишком подавлен, чтобы идти. Мне жаль.       Мика оглядывается к коридору. Сонное солнышко, надев мою футболку, потирает глаза. Его рот превращается в огромную букву «о», он зевает на весь коридор. Проходит на кухню, не прекращая зевать слова:        — Доброе утро.        — Ты! — вскакивает с дивана Мика. И Зеницу от резкого возгласа шире открывает глаза. Мика показывает пальцем и на меня. — И ты! Вы…        — Гляди-ка, — подначивает дед. — А Зеницу-то наш парня раньше тебя в дом привёл.       Я вижу, что они все смотрят на шею. Да, моя работа. У Зеницу оголена шея, переполненная засосами. Они спускаются и до уровня груди. «Погоди… Нет, это не может быть правдой!». Зеницу открывает дверь в ванную. Мы с дедом переглядываемся понимающе, оба готовы засмеяться. Буквально секунда проходит, как он включает свет, и начинает кричать. «Иноске, ты охренел?!».        — Это не то, что вы подумали! — трепещит Зеницу, выбежав из двери. — Это…        — Ты лишился девственности раньше меня! Как тебе не стыдно! — гласит Мика на всю кухню. Мы с дедом вообще со смеху взрываемся. — Старшую сестру обогнал! Ещё и с парнем! — она встаёт, растопырив руки по бокам. — Всё! Мне противно здесь находиться! — она с укором смотрит на нас с дедом. Лицо у неё надувается, она выгибает голову вперёд. — Вы чё ржёте?        — Ни капельки несмешно! — соглашается Зеницу. Теперь, он вообще разноцветный. Лицо красное, шея синяя. — Иноске! Мы в школу опаздываем!        — Ночка была такой хорошей, ты уверен? — Зеницу начинает постукивать меня газетой по затылку, и я не могу перестать смеяться с его злого, красного лица. У него буквально пар из ушей идёт.        — Мика! — девушка уходит с кухни, а Зеницу кричит на весь дом. — Тоналку дай!        — Найдёшь сам в косметичке! — так же громко отвечает она с прихожей.       Стук в дверь. Тяжёлый. Ещё и звонок дважды. Я выпрямляюсь. «Нет… Нет… Нет. Кто к нам стучит в такую рань?». Так, спокойно. У вас есть дед, есть я — накрываю руку Зеницу своей. Видимо, они уже пришли за мной. «Что? О чём ты?».        — Это… Что? — тихо произносит дед, смотря на нас.        — Откройте, полиция! — словно слышит мужик за дверью дедушку.        — Мика, открой! — шипит ей с кухни Зеницу. И поворачивается ко мне. У него напряжённо дрожит нижняя челюсть. «Это же не за тобой? Пожалуйста». Да ладно, сейчас разберёмся.        — Иноске… Тут сиди! Зеницу, иди! — понимает наш обмен взглядами дедуля. — А я рыбу дожарю.        — Думаю, я должен их встретить, — противоречу я Джигоро. Прости, дедуль.        — Ты с ума сошёл?! — испуганно кричит мне дед. Я же, тяжело вздохнув, иду к двери. — Кабанёнок, стой!       «Нет! Сиди тут, молю». Чувствую страх Зеницу по его начинающемуся дрожанию, и частому подниманию и опусканию груди. «Рыба сгорит сейчас… Так, стой!». Зеницу поднимается с места, и почти бежит за мной. «Блять… Блять. Блять. Блять. Блять. Блять». Перестань. Всё нормально. «Ничего не нормально!».       Мика открывает дверь. Все взгляды обращены к звуку. Дед тоже выходит в прихожую. Свет включён. Дядя в фуражке, вроде как, Асахи, недолго ищет меня взглядом. Он обращается ко мне:        — Пора, сынок.        — Стойте, нет! — буквально нападает на меня сзади Зеницу. Я мягкими движениями хлопаю по его руке, и вынужденно отталкиваю от себя. Прости, Зеницу. Но я ухожу. — Нет! — он снова хватает меня сзади за плечи. — Не отбирайте его у нас, пожалуйста! — Асахи заходит за порог.        — Как же так… — дед произносит сзади. Всего за день я успел к нему привязаться.        — Я буду скучать, — прости. Даже списываться нам нельзя будет. Отхожу от Зеницу, но он снова тянется ко мне. Перехватывает запястье со всей силы. «Не уходи, пожалуйста!».        — Зеницу, — дед с пониманием глядит на меня. И оттаскивает его от меня. Мика смотрит на меня с отчаянием, и тоже хватает Зеницу за руки. — Он должен уйти.        — Пусть будет с нами! — мне больно смотреть на его истерику, и я отворачиваюсь. Как трус! — Он наш родственник, он имеет право здесь быть!        — Зеницу, — я беру сумку, и подхожу к нему. В последний раз целую в нос. Его слёзы текут мне прямо на щёки. Зеницу внимательно глядит на меня, и тяжело дышит. Ноздри сверкают от стекающей воды. Агацума шмыгает пару раз, и ни слова не произносит. — Не забывай обо мне… Лады? — тот весь дрожит.       Лицо у него совсем покраснело. И капилляры в глазах лопнули. Не думал, что это будет так тяжело уйти от тебя. Смотрю на Мику сзади него. Её карие глаза сами наполняются слезами. Совсем не придумал прощальную речь. Только и выходит что-то вроде:        — Следи за ним, Мика, — и смотрю на деда, который сам сдерживает скупую мужскую. — Спасибо вам. Большое.       Я отхожу от них. Беру сумку, и натягиваю на плечо. Смотрю на них в последний раз. Зеницу продолжает качать головой, будто это что-то изменит. Я забыл, что такое плакать, слёзы, но, видимо, это я и делаю сейчас. Перевожу взгляд на ожидающего Асахи у дверей, и киваю:        — Идёмте.

did you get enough love, my little dove? why do you cry? and I'm sorry I left, but it was for the best though it never felt right