Один из нас проиграет

ТЕТСУРО КУРОО

       — М-да, — это у меня четвёртые похороны за жизнь. Хотя, если считать сколько людей за эти похороны уже закопали, то двадцать третьи.       До того, как я попал к «Добродетелям», мы с родителями хоронили дедушку. Я ничего не понимал в свои четыре года, за что меня потом отругали. Так много спрашивал «а почему дедушка спит?»; «а мы тоже уснём?»; «а где твоя могила, папа?» (я бы тоже своего сына из дома выгнал за такой несмышлённый вопрос); «а дедушка сейчас на небе?». Я дотошно любознателен с самого детства. Повзрослел я, думаю, к тому моменту, когда научился на многие вопросы отвечать сам.       А когда уже попал к «Добродетелям», я был на похоронах Цутако Томиоки. Я увидел всю красу костлявой бабушки-смерти только тогда, когда понял, что Цутако больше нет. Заботливая женщина, что всегда любезно отвечала на мои тысяча вопросов теперь не ответит ни на один. Ужасное было зрелище — Гию и Мицури много плакали. Отличие только в том, что сейчас плачет один лишь Гию. Над Мицури. Около той же могилы.       Потом мы уже хоронили Макомо — мне было неприятно находиться там. И я искренне понимаю Иноске, который тоже не хотел до последнего глядеть в гроб, где мертвенно лежит Аой. Я тоже, как он, громко отказывался прощаться, отворачивался от гроба. Сабито хоронили мы уже спокойнее, исключая всю ту же истерику Гию. Все свои эмоции он, видимо, бережёт для каждых похорон. Иначе не объясню, почему он на людях такой холодный, а в такие дни, как этот, вырывает из себя все накопленные эмоции. И я ему не завидую.       Девятнадцать человек закопали за одни похороны. И пару-тройку каннибалов, но они никому неинтересны.       Похороны — это обязательный этап, даже не нужно удивляться, что мы туда в любом случае попадём — при нашем-то образе жизни. Вопрос состоит только в том, кого мы будем хоронить следующим, и как сильно мы любили этого человека. Так любил говорить Убуяшики. Гию всегда просил закончить с этими темами. Идёт дождь, но только я прикрываюсь зонтиком. Вообще, похороны плюс дождь равно такое клише на самом деле. Это бы сказал Ойкава, и он бы знатно разозлился, как скучно проходят его похороны. Кенма сидит в машине Яку, и смотрит за всем из тонированных окон. Он отказался выйти, потому что он не хочет видеть то же, что вижу я сейчас.        — Выйдешь? — как только мы приехали, все в машине торопливо зашевелились. Кроме Кенмы, который и с места не сдвинулся.        — Я не хочу смотреть на чужие похороны, — Козуме отвернулся к окну, словно разговаривая со своим отражением.        — Стадия отрицания? — не понимаю, как у меня были силы шутить.        — Куро, там никто и не умер, — резко повернулся Кенма ко мне, схватившись обеими руками за сидушку кресла. — Это не отрицание, там никого из наших нет! — он мотал головой, как только намеревался поставить точку в своём предложении.        — Моё дело предложить, — этот спор мог длиться вечно. И частично из-за того, что мне хотелось верить в то же самое, что и Кенма.       А вижу я сейчас кучу маленьких горок из земли около надгробных плит. Я насчитал девятнадцать памятников, вычитал девятнадцать имён. И нет хуже зрелища, чем их год рождения тире этот год. Их осталось всего ничего. Все они разбросаны по кладбищу. Хотел собрать всех друзей вместе — сходил сюда в любой день. Только у «Мечников» не будет прикурить, возьми сигареты сам. Да Саеко даже ругаться не будет, если около её с Танакой могил прикурить. Читая имена Атсуму и Осаму на могильных плитах, я до сих пор в голове слышу их громкий гогот над очередной глупой шуткой. Если бы они понимали, что происходит, это выглядело бы так:        — Чего грустишь, как на похоронах — мать что-ли сдохла? — Атсуму бы первый локтем толкнул Осаму.        — А твоя-я? Ха… Ха-ха-ха, — а Осаму бы продолжил, и начал хохотать.        — Короче, рассказываю анекдот, — вмешалась бы Юкиэ. — Два пьяницы приходят на похороны своего друга. Они глядят на него, и один другому говорит «А он хорошо выглядит», а другой и отвечает «Ещё бы, он со среды не пил!».        — Вы позорники нахуй, я вас выгоню со своих похорон, — даже скучаю по Суне.       Родители Ринтаро, да-да, они у него есть, попросили похоронить сына около Киты. Да и у Суны, на удивление, были весьма здоровые отношения с родителями. Я даже завидую Суне — вряд ли мои бы родители пришли на мои похороны. Подхожу к семье Суны. Они оборачиваются на меня. Иногда я сравниваю их с семейкой Адамс. Отличие лишь в том, что папа у него худой, ещё и с круглыми очками на переносице; да и Суна единственный ребёнок в семье. Его забавный папа в очках, чуть ниже меня, пожимает мне руку:        — Куроо, выглядишь как новый лидер. Хотя, почему как? — я натянуто улыбаюсь.        — А я ставила на Гию после ухода Убуяшики, — попыталась поддержать разговор чернокурая женщина, поклонившись мне. Её глаза прикрыты тёмной шалью от шляпы, а тёмно-красные губы выделяются на фоне белоснежного лица. У неё и лицо вытянуто, прямо как у Суны.        — Гию отказался, — поворачиваюсь я к могилам Суны и Киты, засунув руки по карманам. — Да-а… — дождь поливает венки цветов около могилы. Капли стекают прямо по ограде. На скольких похоронах побыл, сколько с людьми общался, а поминальной речи меня так и не учили. Вот и выдавливается что-то подобное. — Суна умер достойно, знаете. Он мне нравился. — мне не быть ритуальным агентом.        — Наш Ринтаро прямо как Гию — может же, когда хочет. Точнее, мог бы, если бы хотел, — я болезненно смотрю на то, как круглешки дождя блестят на траве прямо около имени «Ринтаро Суна».        — Всё хотел спросить вас, — оба родителя оборачиваются ко мне с вопросительными лицами. — Вы… Жалеете, что ваш сын связался с группировками?        — Вот уж скажешь, — я не ожидал усмешки его отца в ответ. Он рукой прижимает к себе жену за талию. — Мы готовили его к такой жизни.        — А, — его родители такие нетипичные, даже казались мне странными. Но это же и не убирает их взаимоуважающих отношений в семье Суны.        — Мы сами в своё время так жили, — прибавляет дамочка. Затем, та что-то нашёптывает мужу на ухо. А затем, приподнимает шляпу руками, и смотрит своими серо-желтыми глазами на меня. Разрезом глаз Суна точно пошёл в мать, у неё они так сужены, будто она всегда что-то хитро замышляет. — Будьте готовы спать на лезвиях.        — Но мы уже избавились от всех врагов. Всё кончено, вы видели, — так, мне уже не нравится этот диалог. Больше всего я ненавижу у старпёров это идиотское подчёркивание, будто они всё знают лучше моего. Такое я прощал только Убуяшики, но когда мне читали наставления другие с умным видом…        — Это ты так думаешь, Тетсуро, — закидывает голову назад его отец. Вижу своё замешанное отражение в его очках через капли дождя. — И ты всегда знаешь, что и мы будем только рады вспомнить старину, и приблизить тебя к семейной жизни, без всяких заноз в заднице. Это я тебе как бывший лидер говорю. Будь начеку, угу? — тут он подходит ко мне, и бормочет около уха. — Колодники это всегда интересно.        — Они убили самого интересного им, — я повторяю, пока его отец стоит прямо плечом к плечу ко мне. Теперь же, я вижу только его жену.        — Это ты так думаешь, Тетсуро, — двусмысленно повторяет за мужем его жена. Она загадочно улыбается, словно не около могилы сына стоит. — Мы тебе зла не желаем, поэтому не серчай от таких тем.        — Вы соулмейты? — вовремя перевожу я тему. Всё, надоело. Мужчина встаёт прямо напротив меня, натянув ту же вежливую улыбку.        — Это было легко — её имя и фамилия у меня на лодыжке были написаны с самого рождения. С взрослением я подправил только её фамилию, — они усмехнулись одновременно. У них свой кислород, которым дышат только они. И мне даже нет места в их воздухе. — Ладно, мы пошли. Если что, на связи.       Они проходят мимо меня, по очереди опираясь рукой об моё плечо, словно о декор около них. Я в прострации гляжу перед собой, намокая под дождём. Стоит мне обернуться, как они уже идут к своей машине. О чём-то так мило воркуют, даже не оборачиваясь на меня. Вот это да. Родители, искренне любящие своё дитя (а они точно его любили), не пролили ни капли слёз около его могилы. Ещё раз читаю имя Суны на надгробии, будто от этого что-то изменится. И говорю, как несколько раз уже говорил ему живому:        — Твои родители реально фриковатые, чувак.

fleurie — hurts like hell

      Всех хоронили в закрытом гробу. Потому что все они сгорели до неузнаваемости. С Китой было то же самое — мы даже толком на него посмотреть не смогли, как он оказался в гробу. Хотя бы на лица Яку, Юкиэ, Кая, Аой и Канао можно было взглянуть, что-то там и узнать.        — Ты обещала, что ты выйдешь к нам, — Гию кладёт цветы на семейную могилу. — Обещала! — у него действительно никого кроме «Добродетелей» от прошлого не осталось. — Как же ты…       Его мама, сам Ояката-сама, Мицури, ещё и Игуро к ним каким-то боком уместился — они все на одной поляне, огражденной от остальных. Тут местечко и для Гию есть — Убуяшики об этом позаботился. Гию присаживается напротив них, в паучьи лилии. Даже Игуро его не занял, пусть и приструнился рядом. Он постукивает по могильным камням. И иронично хмыкает, прочитав и имя Игуро:        — Ты тоже член нашей семьи. Я тебя даже толком узнать не успел, а ты уже умер. Это проклятье какое-то или что?       Незуко издаёт болезненный писк. Теперь, уже есть время оплакать брата. Она губами проговаривает имя брата про себя, и натыкаясь на год рождения, и год смерти — вновь и вновь начинает плакать. Остановиться не может. Холодно, но даже отойти от могилы брата нет желания. Капли слёз вместе с дождём делают землю ещё мокрее. Зеницу тоже плачет рядом, проговаривая про себя:        — К-Как же так?! Как же ты так… Почему ты? — Зеницу стучит по надгробию. — Танджиро… Как же ты… Как же… — Иноске лучше быть с ним, чем в лишний раз даже смотреть на могилу Аой.       Бокуто присаживается на корточки напротив могилы Кейджи. Постукивает надгробие, словно это плечо соулмейта. Смотрит на своё отражение в золотой надписи «АКААШИ КЕЙДЖИ 2002 — 2020». И видит только свои такие же золотые глаза. В зеркало ему тоже смотреться не хочется. Акааши буквально умер у него на руках. Мне очень больно акцентировать на этом внимание. Они буквально толком не поговорили после той глупой и затянутой ссоры. В последний день жизни Акааши, перед нападением каннибалов, я услышал, думаю, их последний диалог:        — Его член… Лучше, чем мой? — я тогда усмехнулся, услышав это от Бокуто.        — Даже не смей сравнивать, Бокуто-сан, твой член самый-самый большой, и самый лучший, — они бы даже могли в очередной раз переспать, поцеловаться, понежиться друг у друга. Но отложили это на потом.       Очень-очень зря. Потом уже напали эти уроды, Акааши ринулся защищать Ямагучи. Который тоже в итоге сгорел. Я смотрю на Тсукишиму, который непрестанно приговаривает:        — Это не ты. Там не ты. Ты жив. Ты жив! — Кей привязался к нему, хоть и знал его не так долго.       Забавно наблюдать. Тсукишима больше никогда не захочет услышать «Тсукки» — если до Ямагучи это было просто из разряда «бля, отъебись», то сейчас это будет что-то вроде «только он меня так мог называть». Кенма поэтому-то и не хочет выходить из машины. Ямагучи тоже значил для него очень много. У Кенмы всегда огоньки в глазах горели, когда он общался с Ямагучи, такого я не заметил за ним, когда он общался с кем-то ещё.        — Он… Он не может умереть! Неправда! — Кенма выбежал вперёд, что мне пришлось его удерживать за плечи. — Пусти! Он же там… Он там!        — Никого в живых нет. Мы бы знали, специально скорую вызвали! — разводит плечами мужичок. — Кремирование делать будете, или хоронить?        — Какой хоронить, мужик, ты что несёшь?! — пожарный видит смерти чаще, чем спросивший Бокуто. У него тоже возник триггер. Потому что и он отрицал смерть Акааши до талого.       А как Зеницу с Микой-то истерили около могилы Ямагучи…        — Она на тебя реально похожа, — я устал ходить, поэтому только останавливаюсь у могилы Дайшо.       Мика теперь уже сидит на скамейке прямо у могилы его матери, и его самого. Интересно, какие у неё эмоции от фотографии Макото Дайшо? Она умерла уже в возрасте, но она всегда выглядела моложе своих лет. Двадцать пять, но никак не более. Хорошо сохранилась — прям помню её, как милую тётушку-ветеринара, которая всегда лечила котят, и рассказывала мне об этом. Портили её только нервы, и побои отца Сугуру. Как хорошо, что он похоронен отдельно от сына с матерью. Дайшо бы хотел того же. Рад, что Мика не видит могилу его упыря-отца — он точная внешняя копия Сугуру. Меня бы испугало такое сходство.        — Хватит, — отрезает Мика. Ладно, я не подумал, совсем уже перестал речь фильтровать. Тут же оборачивается. — Извини, я…        — Не извиняйся, — Мика тут же укладывает мне голову на плечо. — Ты действительно любила его?        — Я поняла это только сейчас, — Мика прикрывает ладонями нос, и безостановочно плачет. — Любила. Очень. И люблю до сих пор. Я так долго… Думала, что он… Он… Ну, ты понял.        — Всё нормально, — прихлопываю я её по волосам. — С тобой ещё побыть, или хочешь наедине с ним попрощаться?       Наверняка, с небес Дайшо очень бесится этому. Вон, даже дождь сильнее полил! Я и не понимаю, почему он так её ко мне ревновал? Он сам знал, что я при сильных чувствах всегда гиперфиксируюсь на одном человеке, несмотря на свои ошибки молодости. Но и Сугуру… Чёрт. Дайшо же такой… Ладно, скупую мужскую слезу всё-таки пустить можно. Его нет — совсем нет. Он больше не начнёт свою спермотоксикозную хуйню посреди разговора; больше не будет подкатывать к Мике; больше не будет глупить на элементарных вещах; больше не будет таким гадким… Гадким. Я скучаю, гадкий. Блять, да многих здесь нет! Нас по пальцам пересчитать осталось.       Я — раз. Котёнок в машине — два. Девушка этого гадёныша — три. Бедный Гию — четыре. Сестра погибшего — пять. Иноске — шесть. Зеницу — семь. Очкарик — восемь. Мой братан — девять. Нас всего девять осталось. Даже меньше, чем сейчас лежит под землёй. А если считать только нас, без колодников, то… Блять, это пиздец. Пять. Нас всего пять.        — Х-Хочу побыть одна.       Мы с Кенмой больше не пошутим над асексуальностью Тсукишимы и Ямагучи. Больше мне не придётся затыкать уши подушкой от очередных «ах-ох» Бокуто и Акааши. Я больше не назову Мицури малой. Больше мы не будем с Дайшо обсуждать насущные проблемы на кухне, с сигареткой и чаем. Да блять, я больше не смогу подбесить Ойкаву, а он меня. Чёрт, мы даже в магазин выйти не сможем — там чужие, блять, лица. Танаки не будут обсуждать сплетни, откуда нам теперь узнавать новости от мира сего? Яку же больше не поведёт машину, как ему удавалось делать чаще до колодников. Да блять, я больше не подшучу над его ростом! Яку, эх, Яку… Да и соулмейт у тебя так себе, как мне передал Кенма. Но я даже рад этому. Потому что сейчас я просто могу взять, и сказать:        — Тогда я в машину, угу? — Мика кивает, дальше разглядывая могилу Дайшо.       Я могу просто открыть его машину, и увидеть Кенму на переднем сидении, около моего. Кенма оборачивается на звук — всё-таки, да. Я благодарен Льву и Яку, что прямо сейчас Кенма сидит около меня. Пусть и не самыми красивыми обстоятельствами, но мы познакомились. Если бы не каннибалы, конечно, так шикарно бы зажили. А кто-то бы просто зажил, если бы не каннибалы… Козуме откидывается на спинку кресла:        — Когда мы отсюда уедем? Я хочу домой.        — Куда «домой?» — поворачиваю я ключ, и газы приходят в движения — машина заводится. — К вам?        — Нет, — Кенма обнимает колени и оборачивается, как в машину заходят Иноске с Зеницу и Незуко, впуская в машину капли дождя. — К вам.       И спустя пару минут молчания, в машину постепенно входят ребята. Сигнал о незастегнутом ремне начинает пикать. На самом деле, я люблю этот семиместный чёрный хёндай, потому что водить его максимально комфортно, удобно, машина никогда не подводила (уж надеюсь, что это не поменяется с водителем). Вспоминается, как я всегда хотел сесть за руль, но Яку прогонял меня, и в редких случаях сидел на месте Кенмы, внимательно следя за мной. Теперь здесь от нас остался лишь Гию, который всегда усаживается на одно и то же место — отдельное кресло сзади водителя, а Кей садится на отдельное кресло позади Кенмы. Бокуто садится около окна, сильно хлопнув дверью. Мика кое-как помещается сзади между Иноске и Зеницу, а рядом сжимается и Незуко. Иноске же всегда откидывался на спинку кресла свободнее остальных. Когда машина даёт движение, это не исключение:        — Лучше бы… Это… — Иноске первым подаёт голос, как мы пристёгиваемся. Смотрю в зеркало, как он отводит взгляд, хмуро показывая свой мыслительный процесс на лицо. — Моницу, как оно называется?        — Что? — шмыгнул Зеницу, заплаканно скосив глаза на соулмейта.        — Ну, когда это самое… Ты понял? — я не сдерживаю усмешку. Тут же смотрю на Кенму — он и не слушает, равнодушно смотря вперёд. — Когда… Людей сжигают, и порошок из них! Крем ещё!        — Кремирование, — Гию сидит практически сзади меня, поэтому на его лицо я посмотреть не могу.        — Родители Суны сказали то же самое, — поворачиваюсь с улыбкой к Кею на мгновение.        — У Суны есть родители? — удивлённо восклицает Зеницу.        — Да, есть. Я тоже с ними разговаривал, — мы выезжаем из ворот кладбища. Могилы наших друзей отдаляются в боковом зеркале. Камадо присаживается на колени, и смотрит из окна багажника, словно провожая могилы взглядом. — Они тебе что-нибудь говорили?        — Когда соулмейт умирает, умираешь и ты сам, — я поднимаю брови. Шины криво проезжаются по песочной дороге, явно минуя камни. — Такое чувство, что они в своём духе нам что-то хотят сказать, но говорят прозрачно.        — Ляпнули так ляпнули! — раздражённо фыркает Бокуто. Боюсь, что без Акааши его личность того самого агрессора-тюремщика будет выходить наружу. Замечаю это по резкому удару по его колену. Он тут же поворачивается к Зеницу. — Да, сынок, у Суны родители… Они, ну, с прибабахом.        — У кого тут ещё есть родители? — я поворачиваю вправо. — Кенма?        — Лучше бы не было, — мрачно бурчит Кенма. Я утешающе глажу соулмейта свободной рукой по колену. Это тема для нашего следующего разговора.        — И всё? — громко я объявляю на всю машину. — Незуко?        — М-м! Угу! — энергично она кивает.        — Во-от! — я превращаю это в эстафету. — Бокуто?        — Ответ такой же, как у Кенмы. А вообще, хуй знает, сдохла наверное, — его мать сдала его в колонию для несовершеннолетних. Он очень пренебрежительно к ней относится. — Куроо, твои?        — Тот же ответ, бро. Не знаю, че с ними, надо было их имена поискать, — Кенма мгновенно поворачивается ко мне, и берёт меня под руку. Я улыбаюсь ему на секунду. — Мика, Зеницу? — теперь нас встречают леса по обеим сторонам дороги.        — Я приёмная! — объявляет на всю машину Мика.        — И я! Нас воспитывает дед, который кровно ничей, — Зеницу загорается, и мрачное выражение лица сходит у него на нет. — Ни мой, ни её. — я дёргаю бровями от такой информации, не отрываясь от дороги. — Кстати, долго нам ехать?        — Столько же, сколько и утром, — чётко проговаривает Гию. — Кстати, мы не ходили в школу уже три дня. Завтра и послезавтра выходные, но… — опять в Гию включается душнила. Всё настроение испортил! — Нам надо ходить в школу, ребят.

***

      Весь вчерашний день был потрачен на уборку от крови и разбитых стёкол, да и прочей грязи. К счастью, большую часть работы за нас сделали клинеры, которые работают на этот жилой комплекс. Трупы-то ладно — их из квартиры завезли к себе сразу же, как мы поехали в ту треклятую больницу. Но потом, пришлось на весь день оставить окно открытым, чтобы выветрить этот запах крови, и налить невъебенное количество очистителей. Поэтому-то, форточка в коридоре никогда не закрывалась — чтобы запах быстрее ушёл. Убираться же уже некому — рабынь у нас тоже уже нет.       Я никогда не помнил ощущения, когда я один дома — и ненавидел это, всегда становилось жутко. Даже если я и решал отоспаться, то я всегда через сон слышал, какой шумный у меня дом. Как просыпался — было спокойно от звуков готовки Аой на кухне, или уборки Канао в разных уголках квартиры. Да я и Убуяшики мог обнаружить в его кабинете, за этим его величественным столом! Один я не был, и в молчании дом никогда не находился. После приезда колодников там и тем более о тишине речи не было. И это я полюбил. Если честно, я боялся, что тишина настанет, и дом опустеет. Мы молчим, как заходим в квартиру. Здесь уже пахнет хлоркой. Гию устало вздыхает. Этот день длился бесконечно долго, я его понимаю. Тсукишима оборачивается на дверь, и на меня. И Незуко опустошённо глядит в потолок, стоя чуть левее от них двоих. А Иноске, никогда не умолкающий Иноске, вертит головой по сторонам. Чую, так и хочет спросить, кто дома. А дома-то и никого кроме нас нет. Кидаю ключи по привычке около шифоньера:        — И-так! Кто-нибудь умеет готовить? — Кенма проходит вперёд вместе со мной. Он и с Микой словом не обмолвился, как я заметил. В последний раз они лишь перекинулись фразочками вчера, у горящего госпиталя. Я останавливаюсь перед переобувающимися парнями, и двумя дамами.        — Акааши… Умел… Бы… — у Бокуто голос надламывается. — Извините, я забываю…        — Ничего, — я тоже об этом забываю.       Оборачиваюсь, и по привычке хочу увидеть около него Кейджи. Нет, никого. Да и у Бокуто очень редко глаза желтоватые, я и забывал, что он родился с такими. Пусть я и дотошно прямолинеен, но это единственное, что я не скажу своему другу вслух.        — Я, пожалуй, туда, — Кей и до этих слов мялся на месте, словно не решался сказать это. Он, не дождавшись ответа, выходит, и идёт в квартиру напротив.        — Если можно, то я… К Дайшо, — я киваю ей, расставив руки по бокам. Мика проходит вперёд, мимо меня. Всё таки, теперь эта комната полностью свободна.        — Я в кабинет отца, — снимает с себя обувь Гию. Я и его провожаю взглядом и кивком.        — А мы… — Иноске и Зеницу переглядываются. Иноске договаривает сам. — Мы туда. — и поднимает палец в потолок. Незуко кивает.        — Куда «туда»?! — я не понимаю. Блять, не может же быть. Я тыкаю пальцем в потолок тоже. — Куда туда?! — повторяю я, резко дёргая рукой. — Рано вам «туда»! Вы совсем оборзели?! А ну, дома сидеть! — повышаю я голос так, что Иноске в первый раз за день улыбается.        — Не-не, вам «Туда» не надо, вы молодые ещё! — Бокуто тоже пугается. — Я понимаю, мне тоже тяжело, но «туда», чтоб до такого…        — Идиоты, мы на квартиру сверху! — хлопает себя по лицу Иноске. — Вот балда же…        — Тупой, и ещё тупее, — тихо комментирует Кенма, и я щипаю его в бок под футболкой. Он хлопает меня по руке.        — Вы нас так не пугайте… — Бокуто размахивает рукой воздух, как веером. И тут же останавливается. — А зачем вам… Туда? — Кенма тоже в первый раз за день улыбается, когда Бокуто поднимает палец вверх. — Вы там что забыли?        — Там квартиры в аренду, мы там были вдвоём уже, — Зеницу тянет за руку Иноске. Я озаряюсь улыбкой. Иноске тоже улыбается. Незуко глядит на них обоих, и хихикает. Бокуто ахает, схватившись за сердце. Зеницу останавливается. — Вы что?! Не в том смысле! Незуко, нет! — он тут же разражается этими смешными истеричными воплями, что аж Незуко издаёт хихиканье.        — Я не поняла! — выкрикивает Мика из двери. — Зеницу, а мне сказать?! — от этого хихикает даже Кенма. В воротник. Короткий, милый смешок.        — Всё, отставить! — а Зеницу-то как засмущался, раскраснелся, надул щёки. — Не так всё!        — В планах, всё, в планах, — подмигивает Иноске Бокуто, и тут же исчезает с ними двумя за дверью. Да и Мика тоже уходит обратно в комнату Дайшо и Ойкавы.        — Чтоб дома были к десяти! — кричит Бокуто в дверь. — Эх, молодость. Гормоны шалят… — Бокуто на пару секунд зависает к двери. Прекрасно знаю, о чём он думает. Я подхожу, и хлопаю его по плечам. Паршиво видеть, как он оборачивается с золотыми глазами. — Ну, готовить-то кто умеет из нас троих? Я — пас!        — И я пас, — обращаемся взглядами к Кенме.        — Закажем еду, — почему-то это меня умиляет, как он говорит это в воротник, и я беру его под руку, сплетая пальцы.

КЕНМА КОЗУМЕ

      После кучи лапши и роллов, а так же попыток отвлечься, всё сводится к одному. Отвлекающие разговоры, шутки втроём, вид, будто ничего не было, все просто спят, и скоро придут к нам. До сих пор привычка ожидать их. Только я не дождусь. Ни Ойкавы, который будет травить байки о жизни у каннбилов (как жаль, что изначально я думал, что он просто стервятник); ни Акааши, подошедшего обнять Бокуто со спины (а он мне правда нравился); ни Танджиро, доброта которого вселяла комфорт; ни Ямагучи, с которым мы больше ничего не пообсуждаем наедине. В последний раз это было до «Смертельной вечеринки».       Да и вообще, в последние дни мы отдалялись, что меня это жутко пугало. Но сейчас… Пути нет обратно. Вспоминать пережитое, когда Лев запер нас, и забрал его с Даки — это странно. Будто сон такой, кошмар, нереальный - вот-вот проснусь, увижу Ямагучи, и всё забуду. Льва теперь будто для меня не существует и вовсе — перечёркнут совсем. Будто я его придумал, о нём никто не говорит. И Ямагучи где-то бродит, снова с Кеем… Я не хотел даже убеждаться в обратном, выйдя с остальными на похороны. Не хотел смотреть на могилы. Пусть они и будут далеко от меня, но никак не мертвы. Они не мертвы. Не мертвы… Их нет. Это пиздец. Нам скоро домой ехать. Я не сяду с ним рядом, не буду лезть к нему с тактильностью, потому что его нет. Его просто нет.       Бокуто часами сидит на балконе, и залипает в пустую точку. Курит, курит, и возвращается за новой пачкой. Уже пачку Тетсуро выкурил, пусть там и оставалось всего-ничего. Никто не хочет покидать пределы этой квартиры, потому что боятся столкнуться с пустотой снаружи. Ямагучи там нет, остались его вещи, к которым он уже не притронется. Танджиро нет. Игуро тоже нет, да, блять, пусть мы и не общались, но мне жалко за то, что мы так и не сблизились. Я не хочу думать о том, что мой ровесник из той же художественной школы, что и я, уже мёртв.       Я очень боюсь возвращаться в ту комнату, будто увижу призрака Ямагучи. Да её и, наверняка, уже Кей занял, а с ним тет-а-тет оставаться тоже смысла не вижу. Поэтому, когда мы расходимся по комнатам, я просто мнусь между дверью из квартиры и его комнатой. Я нерешительно поглядываю на Куроо. Сам не понимаю, куда делся тот пылкий нрав в его сторону. Всё, это отбой, я проиграл в этой игре. Кенма месяц назад бы меня не уважал, но тайно хотел не отлипать от него целый день. Я не могу даже отойти от него, и не потому что мы связаны. Блять, я просто не хочу. Мне страшно остаться одному. Потому что я боюсь себя. И если я останусь наедине с собой, то я порежу вены, я серьёзно.       Словно читая мысли, Куроо же поднимает меня за подбородок:        — Пойдём спать, котёнок? — я улыбаюсь.       Он включает свет в комнате, как мы заходим. Ему хорошо — Кей жив, просто не здесь. Куроо не будет находиться плохо у себя в комнате. Я неуверенно присаживаюсь на кровать. И тут же ложусь — она стала такой уютной, что я даже скучать по ней начал за день, когда мы находились у «Мечников» на тесном диване. Я провожу пальцем по подушке, Куроо ложится рядом. Он обнимает меня со спины, как самая настоящая большая ложка. Проводит мне по руке. Я поворачиваюсь, и, внимание, добровольно, самостоятельно, целуюсь с ним. Даже он с этого в шоке, но охотно принимает.        — Не выключай свет, ладно? — я отрываюсь от него, и он кивает.       Раньше я слышал тихий храп Дайшо за стенкой. Или сопение Ойкавы. Кашель редкий у Яку. Или их шаги, как они вставали в туалет, или на кухню. Сейчас я слышу, как Мика там просто… Сопит. Раньше меня напрягало то, как их тут так много — а сейчас я скучаю. Невозможно скучаю по этому шумному дому. Я поворачиваюсь к Куроо, и провожу по его волосам, и лицу, спускаясь к шее. А потом снова играю с волосами. Он тоже убирает мне локоны за уши. Целует меня в лоб, и по лицу.        — Ты стал таким мягкошёрстным котёнком, где злой и урчащий котяра?        — Тебе нравилось, когда тебя посылали нахуй? — Куроо кивает, тут же прижав меня к себе. Я закрываю глаза, и позволяю себе думать, что каждый день таким и будет.       И может, я оказался прав. Каждый день похож на предыдущий. Ребята ходят в школу, возвращаются вечерами. Я засыпаю с Куроо, просыпаюсь один. Спокойнее становится, когда он возвращается. Каждый день он собирает оставшихся «Добродетелей» на кухне, и они о чём-то серьёзно говорят. Ещё, Тетсуро часто вместе с Гию зависает в кабинете. Мельком я наблюдал, что они оба буквально закрыты документами от меня.       Когда они приезжают, мы снова пытаемся имитировать, что всё в порядке. Никто не горел пару дней назад в больнице. И похорон никаких не было, о чём вы? Не знаю, сколько прошло, и боюсь заглядывать. Будто бы если посмотрю в календарь — время скоротится, и я тотчас поеду домой. Всё стоит на месте. И мне плохо от рутинности, в одиночестве. Потому что Зеницу тоже, в основном, живёт наверху, иногда заходит к нам, иногда зовёт к себе. Заходит и к Мике, которая тоже здесь поселилась. Мика носит одежду Дайшо, уверен, она что-то у него возьмёт к себе.       Вообще, я бы согласился с предложением Зеницу, но я боялся выйти из квартиры, натолкнуться взглядом на дверь и… Будто что-то страшное произойдет. Словно тотчас меня лишат остального в жизни. Оказывается, я так много всего боюсь. Даже глядеть в диалог с Ямагучи в телефоне я избегаю. Как и эту беседу я просто быстро пролистываю, и тревожно выключаю телефон. Блять, я не разговаривал с родителями ни разу нормально, и не хочу даже звонить им. Я не хочу ехать туда, где язык не поворачивается назвать это место домом. Когда Куроо спросил меня, ещё в машине, хочу ли я домой обратно туда, в утопию, я удивился. И что там будет? Ямагучи уже нет, дома я опять во всём виноват за то, что мне нравятся парни, так я ещё и уголовник. Около Куроо я…       Понимаю, какой я созависимый.       Я начал очень много делать всего по дому, чужому дому. Ненавидел убираться у себя дома, а здесь с удовольствием и посуду мою, и в комнате у Куроо прибрался. Когда я ночевал у Зеницу с Микой или у Ямагучи — и там я тоже с удовольствием прибирался. А если придти ко мне домой, то это чёртово болото. Неаккуратное, грязное, но топкое. Лягу на кровать, и не захочу выходить. Будут кричать на меня, но буду чувствовать в ответ лишь привычку. Отвечать спокойно на все эти провокации «выглядишь как социопат»; «посмотри на друзей своих, они молодцы, а ты… вставьте любое известное вам бессмысленное оскорбление».       Прямо сейчас стою и вымываю чашки. Я хочу здесь находиться, и что-то делать, а дома нет. Мне страшно ехать домой. Страшно, что я окажусь там, и больше никогда не увижу Куроо. Ямагучи и так уже здесь не вижу, но там… Я останусь совершенно один. Мне некуда будет пойти, если меня снова выгонят из дома. У меня нет никаких амбиций и планов на будущее, кроме как бежать. Бежать туда, где хорошо, а там и адаптироваться. Не знаю куда, главное бежать. Бежать от себя самого. Смотрю в отражение в кране. И давно я таким стал? Корни растут всё больше, но подкрашивать пока не хочу. Так много дней отдаляют меня от прежнего себя. Себя, которого бесило само существование Тетсуро Куроо. И себя, который всегда был с Тадаши Ямагучи. Которого сейчас нет. И меня, видимо, нет, раз я так цепляюсь за других людей. Ямагучи бы так не хотел, чтобы я искал опору только в нём — и мы много раз уже об этом говорили. Когда он был жив. И когда мы хорошо общались. Что мешало мне в последние дни с ним хорошо общаться, а? А с Танджиро? Если бы не ты, он бы был сейчас жив. Но нет, ты же решил дальше сладко поспать! Танджиро бы был жив, если бы не я. Шикаю от собственных мыслей.       Натыкаюсь взглядом на нож в раковине. Прекрати. Нет. И не надо его брать. Бью себя по руке. Я ставлю чашки в шкафчик с кружками, и закрываю его. Снова наталкиваюсь взглядом на нож в раковине. Всего лишь положить к приборам. Мне нужно выдвинуть полку с ложками, вилками, ножами, такими же ножами. Нож взять, положить спокойно, чтобы он не лежат в раковине. Он сияет при свете. Стальной, вот сейчас я отвернусь, возьму его и…       Да блять! Сколько можно! Я уже это не контролирую! И опять, я во всём виноват. Я виноват в смерти Танджиро, в том, какой я несамостоятельный и созависимый. Я, я и только я! Вожу по отметкам на запястье, которые уже сливаются с цветом кожи. Рубиновый цвет крови вылезает с покалыванием. Не полосой, конечно, а маленькими бусинками. Сжимаю руку, чтобы крови было больше, а мне больнее. Режу глубже. Теперь, это похоже на маленький фонтан. На, получи!       Ой. У меня же есть Куроо, который сейчас, кстати говоря, в школе… Блять, как же я не подумал! Чем он это заслужил? Он наиболее здоровый человек, которого я когда-либо встречал! Наши отношения будут тянуть его на дно. Боже, как же мне стыдно. Так и стою, как вкопанный, смотря на свои израненные запястья. Я подхожу к раковине, и мгновенно смываю кровь с рук. Вместе с потоком воды кровь течёт в слив. Я тяжело дышу. Когда-нибудь я умру от потери крови. Почему не сейчас?       И как назло, на кухню заходит Мика. Она выглядит устало, заспанно в футболке Дайшо, с рисунком Трэвиса Скотта. Её пучок взлохматился на голове, она с ним ходит уже со вчерашнего дня. Мика резко встаёт в дверях. Я бросаю нож подальше. Тут же выключаю кран. Пусть я и убираю руку за спину — это уже мне не поможет. Она ахает, быстро вбежав в двери. Я криво улыбаюсь ей:        — Эм-м… Поможешь рану обработать? Я порезался…        — Ты опять за своё?! — она повышает голос.       Мика мгновенно оказывается около стола. На её лице читается ужас. Мика тут же метается по кухне, открыв все шкафчики. Ещё и человека разволновал. Хочу уйти, просто пройти мимо неё, и сказать, что ей показалось. Пойти в нашу с Куроо комнату, или ванную, и дальше в одиночестве кровью истекать где-то там.        — Ладно, прости, — лишь выходит у меня. — Я просто резал…        — Что ты там резал, себя?! Я вижу! — я отвожу взгляд. Да, врать бессмысленно. У Мики самой руки дрожат от торопливости. Я кладу руку на стол, присев. Вещи летят по разным сторонам. — Так! — в кои-то веки, она находит в нижней полке медицинский ящик. Рулон бинта оказывается прямо около моей руки. — Кенма, я тебя не осуждаю. — мне неуютно от происходящего. Ей самой нелегко. — Но пожалуйста… Прекрати.        — Мика, это не так легко, как ты думаешь, — она ставит и бутылку перекиси водорода передо мной.        — А разве я это сказала? — она раскручивает крышку перекиси, и жидкость капает мне прямо в рану. Я сдерживаю болезненный звук.       Стараюсь не смотреть на её дрожащие руки, чтобы не смущать её. Акцентирую взгляд на салфетках, бережно сложенных в салфетнице. Это дело рук Незуко — она тоже пытается чем-то убить время, и всегда молча слушает наши разговоры. Она никогда не бывает одна, Зеницу все эти дни буквально волочит её везде за собой. У неё есть смелость спать на нашей старой квартире, этого мы с Микой не разделяем. Да и Зеницу спит там же. Чувствую обматывание марли вокруг моих ран. Ей же самой сейчас, действительно, сложно. Я не хочу проблем вокруг меня больше:        — Не говори Зеницу…        — Я-то не скажу, — её ногти почти касаются моей руки. — Кенма, Кенма… — она мгновенно тянется меня обнять, повернувшись ко мне. Я неловко тлею в её объятиях. Она уныло вздыхает. — Твои родители это видели?        — Если и смотрели, то ничего не говорили, — понимаю я, чего она добивается от меня этим разговором. — Они… Я ненавижу их, а не боюсь. Мне уже не двенадцать. — именно в том возрасте я продолжал их оправдывать.        — Мама Ямагучи тебя любит, и дедушка тоже, — прискорбно слушать, как чужие люди готовы меня принять больше родных по крови. — Наш дом — твой дом. Мы ведь завтра уже…        — Завтра? — рана будто жжётся сильнее, когда я отстраняюсь. Я смотрю на Мику в ошарашенности. Сердце отдаёт удар. — Погоди, мы завтра уезжаем?        — Да, — Мика выглядит куда более усталой, когда она отвечает мне. Её синяки под глазами уже преувеличивают размер её разреза глаз. — Разве ты это пропустил? — я продолжаю глядеть на неё. — Месяц с семнадцатого числа того месяца пройдёт уже завтра. Тридцать дней, сегодня двадцать девятый. — она будто озвучивает мой смертный приговор. Надо будет обратно зайти, вещи собрать…       Всё вокруг исчезает. Мика что-то говорит, но я расфокусировал на ней взгляд. Уже завтра. Блять. Обратно. Туда. Я согласен под эшафот, да, на смертельную инъекцию, на газовую камеру. Что угодно, только не домой. Я почти молюсь об этом вслух. Но я слышу, как открывается дверь. Даже не знаю, что хуже. Сердце совсем закололо, вздыхаю. Коридор наполняется голосами Бокуто и Куроо, Гию как всегда тих.        — Всем привет! — Иноске с этими словами влетает на кухню.        — Привет, — я закрываю чемоданчик аптечки.        — Привет, — тише отвечает ему Мика, увидев намёк. Она кладёт аптечку на то же место. — Зеницу в той квартире.        — Так зови его на ужин! — Иноске своими словами призывает и вышедшую Незуко. — О, привет, немая. — Незуко улыбается, кивает, и проходит на кухню.        — Ужина нет, простите, — я словно говорю это столу, а не Иноске.        — Накашеварим! — зная Иноске, у него и тост чёрным станет. Сгорит, прямо как все наши друзья.        — Здравствуй, Незуко, — Томиока заходит вместе с Куроо, Кеем и Бокуто на кухню следом. Я резко отворачиваюсь, разглядывая стол перед собой. — Ничего страшного, мы всё приготовим. Или закажем, как обычно. — Гию открывает холодильник, а Куроо пооходит дальше. — На нас всех, на сегодня что-то осталось.        — Да и не только его позовите… А, это же вы все, я… Забываюсь, — Бокуто так часто заканчивает предложения словами «забываюсь».       Куроо тщательно пропиливает взглядом во мне дыру, но я игнорирую этот взгляд. Мне так стыдно. Столько проблем вокруг него крутятся, а я прибавил ещё одну. Он меня не заслуживает, я не заслуживаю его. В венах до сих пор покалывает. Ладно, ещё и не такое было.        — Всем привет! — Зеницу присаживается около Иноске, прибежав к нам на квартиру. Дверь хлопается за ним.        — Теперь точно все, — наблюдательно замечает Куроо. Кей тихо присаживается напротив меня. Тетсуро же, как и полагается лидеру, сидит посередине стола. Между нами сидят Иноске и Зеницу, чему я благодарен. — Так, вы уже в курсе, что завтра за вами приедут ваши легавые? — заткнись. Пожалуйста. Так и хочу сказать «ни слова более». Засунуть наушники в уши, и включить максимально громкую песню.        — Во сколько? — Мика кладёт пятки на стул.        — Утра в десять должны. Придётся вам сегодня собрать вещи, завтра встать пораньше, и-и… Отпуск окончен! — Куроо так легко об этом говорит, прихлопнув по столу. Передумай. Возьми слова обратно. Прошу тебя.       Я не хочу на него смотреть. Он словно обижен на это, и старается меня сейчас задеть. Заслуживаю. Я крепко держусь за столик. У меня всё в горле сжимается от слов Куроо. Только не это. Я жалобливо поднимаю глаза на него. Он ловит мой взгляд. Будто надеюсь, что он передумает.        — А как же… Вы? — у Зеницу тоже голос надламливается.        — А что мы? — моет овощи Гию. — Мы всего лишь содержали вас месяц, были соседями.        — Ты бы и Танджиро так сказал? — после слов Зеницу, Томиока выключает кран.        — У-у… — протягивает Бокуто, который сидит прямо около Куроо.        — Не нужно меня провоцировать, — пусть Гию и процеживает, но к Зеницу он не поворачивается.        — Так, тихо, — спокойно обращает к себе внимание Куроо, положив руки на стол. — Никто и не говорил, что мы на вас забили, мы вас не любим. Мы… Я лично тоже не хочу, чтобы кое-кто уезжал. — все и без слов понимают, что речь про меня, и глядят на меня. — Но… Так, смотрите. Мы и так хотели вас проводить, доехать, но это как легавые скажут. Тем более, не забывайте, мы с вами ещё свидимся в школе. Ещё полгода — и вы от нас не отделаетесь. А от Иноске ещё и три. Пятеро из вас поедут домой.        — Пятеро? — у Мики округляются глаза.        — Считайте, что вместе с вами тремя и Незуко с очкариком усядут, — со слов Куроо, я смотрю на Кея, но он в ответ ни на кого, сложил руки у себя под носом, и безучастно смотрит в пустую точку. Совсем погас. — Тем более, мы ещё не прощаемся. У нас весь вечер и вся ночь впереди! Собирайте вещи, забыть можно, всё равно передадим в школе. Все свободны, Козуме ко мне. — ну, вот, пожалуйста. Ещё и по фамилии меня назвали. Я чувствую, как будто меня отчитывают, как совсем маленького. — До ужина нас не беспокоить, все вопросы после ужина. И двойной эспрессо мне в кабинет. — встаёт он из-за стола, продолжая говорить в полуобороте.        — Бро, ты совсем зазвездился, — прыскает с усмешкой эти слова Бокуто.        — Ещё чё? — закатывает глаза Иноске, положив ноги на стол.        — Ну, мы не в офисе же, — согласно перешучиваюсь я с Бокуто. И словив строгий взгляд Куроо, я кусаю язык.       Вздыхаю, и иду в нашу комнату. Он закрывает за нами дверь. На его лице нет и тени улыбки. Как-то даже страшно. Сегодня он с утра сжёг благовония с запахом сирени, поэтому, сегодня целый день сирень меня преследует. Я присаживаюсь на край кровати. Он следит взглядом за каждым моим движением, и подлетает к запястьям. Куроо присаживается на колени напротив меня. Говорит он тише, твёрдо глядя мне в глаза. Он берёт меня за руки, и вздыхает:        — И что это за выступление сегодня было?        — Прости, я… Я в тот момент забыл, — мне сложно смотреть ему в глаза, поэтому я смотрю на ковёр.        — Забыл? — наклоняет голову Куроо, слегка сощурив глаза.        — Забыл, — повторяю я. — Забыл о цветах. Что… Ты на уроках, и я мог тебя поставить в неловкое положение.        — Кенма, посмотри на меня, — это тяжело, действительно. — А о себе ты не забыл? — твёрдо смотрит на меня Куроо. — Ладно я, я вообще в это время только приехал. Но… Почему ты так себя не любишь?        — Да не в этом дело, — хотя, это и является правдой. — Я не могу отделаться от этих тильтов. Стоит мне остаться одному, наедине с ножом, оно само… Мне стыдно за свои мысли, и я себя, ну…        — Я помню цветы со своих шестнадцати. Ты уже резал вены в пятнадцать? — я чувствую себя на допросе. Дышать даже сложнее, буквально заставляю себя вдохнуть.        — Наверное, где-то так.        — Почему ты начал резать вены? — теперь, Куроо встаёт на уровень моих глаз.

syml — i wanted to leave

       — Эм-м… — очень сложно поддерживать зрительный контакт, но Куроо меня слушает. Крепче сжимает руку, и слушает. — Мои родители… Они меня ненавидят. Я их тоже не очень люблю. В общем, эм-м, я был незапланированным. Грубо говоря, ошибкой молодости у мамы. И моя… Мама хотела сделать аборт, но бабушка настояла на своём. Бабушка умерла, когда мне было три, а мама считала меня своим грузом. Да и папа ходил налево, буквально, остался с ней «по залёту». Они хотели развестись, но им было как-то финансово невыгодно, что-ли… Поэтому, они получали плату от государства за меня, вдвоём, папа не хотел платить алименты ещё. Но их жадность превратилась в ненависть ко мне.        — Ты не видишь, мать устала! — и головой меня об стол. Мне было семь, я больше у неё не просил помочь с домашкой.        — Пап, тут надо мной во дворе издеваются мальчики…        — А ты что, девчонка? — хмыкнул отец, пока я неуверенно мялся в пороге. — Взял, да постоял за себя, какие проблемы-то! — он даже с дивана не удосужился встать, так и слился своей уродливой тушей вместе с диваном. — Свои проблемы решай сам. Это жизнь, сынок.       От накативших воспоминаний, я замолкаю. Куроо замечает это, и двигается вперёд. Он целует меня в веки, убирая волосы с глаз.        — Можно снять с тебя худи?        — Что? — именно его слова возвращают меня в реальность. И говоря это, Тетсуро серьёзно глядит сквозь меня. — Тебя возбудила моя детская травма?        — Блять, не ёрничай, я не в том смысле, — меня пугает, что Куроо так ни разу и не улыбнулся за наш разговор. Он смягчился при моём говорящем взгляде. — Доверься мне, без твоего разрешения я тебе ничего не сделаю. — Отвожу взгляд, и до сих пор недоверчиво ючусь у него в руках. Киваю. — Продолжай, пока я буду тебя раздевать.        — Ам-м… — я поднимаю руки, и белое худи снимается с меня при его помощи. — Я всегда был крайним, виноватым. Не хотел домой, да и сейчас не хочу. Мы семья лишь по документам. Стоит мне стать совершеннолетним, как я уеду, и через двадцать лет не приеду на их похороны. А через сорок — плюну на их заросшие могилы. — я вовлекаюсь в рассказ, и Куроо стягивает с меня ещё и штаны. Я чувствую, как они медленно сползают на пол, а его тёплые руки гладят меня от бёдер, к коленам. Он проводит по моим шрамам и ранам. — В детстве, когда на меня кричали, я вставал в углу, и плакал. Я действительно считал себя виноватым, и не нужным. — он глядит мне прямо в глаза, когда проходится губами по моим шрамам на левой ноге. Он останавливается на каждом, и каждый целует. Протяжно, закрыв глаза. Даже я замолкаю. Вот это да. — Куроо, что ты делаешь?        — Продолжай, — Тетсуро ещё не закончил с левым бедром. Самый длинный шрам я оставил лезвием именно тогда, когда меня бросил Хината. Полосы сливаются с телесным оттенком, какими бы они ни были глубокими. Но он тепло целует каждый.        — Поэтому, — голос дрожит, но я послушно продолжаю. — Кхм, в пятнадцать обнаружил лезвие, и резал руки. — это щекотно. Сосредоточься! — Ямагучи замечал это, спрашивал, я говорил, что кошка поцарапала. Только вот, кошки у меня не было, и Тадаши знал об этом лучше всего. — переходит на правую ногу. Здесь больше мелких ранок, но он ни одну из них не игнорирует. Даже поднимает ногу, и целует голень с другой стороны, да, и там я себя резал. — Видел всё равно, как я раздеваюсь, когда прихожу к нему. И говорил, что я могу остаться в одежде, или он может выйти. Я перевязывал руки бинтами. Зеницу считал это моим стилем, я тоже… И знаешь, Куро. Всё усугубилось. Мне нравятся парни. Я понял это не так давно, примерно, когда и начал резать вены. Мне не нравились девушки, никогда. В утопии не любят однополые отношения, признают только гетеросексуальные. То, что мы почти все здесь друг с другом… Там это незаконно. Я не говорил об этом родителям, это не имело смысла.       Он переходит к моей левой руке. Каждый маленький шрам, слившийся с голубыми венами, поцелован Куроо. И свежая рана. Он и ей особое внимание уделяет, поцеловав её протяжнее остальных. Не прерывая зрительный контакт.        — И когда я того самого Хинату поцеловал, зашла мама. Увидела это… — он целует меня и по предплечьям, трепетно покрутив мою руку. — И рассказала отцу. Они меня возненавидели больше. Любой мой косяк, потому что я люблю парней. Позор семьи. Мои друзья лучше. Это надоедало. Я уходил в эскапизм, играл в игры, часто был с друзьями. А сейчас их нет, Куроо. Они… — по щеке течёт слеза.        — Ты ещё и уголовник?! — мама пыталась мне дать по лицу, но я рефлекторно отдёрнулся. В тот самый день, когда нас вызвали в полицию.        — Мам… Я там не один, там же…        — Сын — гей, ещё и уголовник! Какой позор! — одёрнул себя отец за волосы. — И друзья твои… Господи, да не нужен ты друзьям своим. Так и бегаешь за ними! Кому будет нужен друг-гей? Вот выебут тебя в тюрьме, а друзья от тебя откажутся… Вот, мы тебя содержим, будет тебе восемнадцать, и ты съебёшь отсюда! Я ясно говорю?! — я ненавижу ссоры, повышенные тона. Они всегда вокруг меня, мне это не нравится. И мне не нравится, что у меня те же проблемы с агрессией, что и у отца. Если меня что-то взбесит, я буду кричать.        — Как будто я хотел с тобой остаться! — и в этот же день получил по лицу.       Я ушёл из дома к Ямагучи. Там меня всегда он был рад видеть. Даже его мама предлагала мне съехать к ним. А, да, Ямагучи же больше нет, точно!        — Я любил Ямагучи. Очень, Куро… — я уже задыхаюсь в слезах, шмыгая. Давно я так не рыдал. — Даже до сих пор не знаю как именно. Я правда не понимаю. — Куроо целует и мой самый первый шрам, когда меня выгнали из дома, а я заперся в ванной вместе с лезвием в руке. Тогда ссора была из-за оценок, и того, что учителя считали меня странным на родительских собраниях. — Он был со мной с самого детства. Мы многое пережили вместе… Он принял меня, когда я сделал каминг-аут. Он… Важнее всех для меня. Он… Да не мог он умереть! Я в это просто не верю, Куро… — мои глаза наполнены пеленой слёз, и это капает и на него. — Куро… — он обращает внимание на мои слёзы, но остаётся спокоен. — Я… Я порезал себя сейчас, потому что… Я боюсь. Я не хочу домой, Ямагучи был моим якорем к тому, что всё будет хорошо, выходом, лучом света… А с-сейчас… Мне страшно. Я боюсь себя. Куро, да не хочу я домой! Я хочу с собой поконч…       Он переходит с предплечья ко мне на губы, взяв меня за лицо. Я продолжаю хныкать в поцелуй. Он гладит меня по предплечьям, утирая мои слёзы. Задыхаюсь в его губах, но это отлично. Он отстраняется от меня, и серьёзно говорит:        — Я тебе не позволю.        — Я давно этого хочу, Куро. Ты… Ты… Ты меня не вытянешь, ты знаешь? Ты очень… Ты для меня самый идеальный, да я под таких, как ты, хочу лечь с пятнадцати! Я люблю твои… Тупые шутки. Я люблю тебя, с тобой хорошо. Но ты предназначен не мне. Ты ментально здоровый, а я нет. Здоровый человек не будет со мной мучиться. У тебя самого проблем выше крыши! Куроо… Если что, ты можешь… Я могу быть всего лишь курортным романом для тебя. — он пытается поцеловать меня снова, но я отстраняюсь. Встаю с кровати, но он тянет меня за запястья к себе. — Куро, пожалуйста. — моя ноздря сжимается.        — Как же меня это бесит в тебе, — Куроо физически сильнее, чем я. Поэтому, даже бесполезно сопротивляться — я опять под ним, на кровати. — Ты заебал придумывать ответы до меня. Можно мне сказать? — я, шмыгнув, киваю. — Хорошо. — он на долю секунды закидывает голову назад с протяжным выдохом. — Не надо мне говорить, что мне не надо. Мне нужен ты. Твоё утреннее урчание, твои выигрыши и проигрыши в играх, твои прекрасные руки, твои аморальные шутки, твои растущие корни, твои золотые глаза, твоя кислая мина, твоя редкая улыбка, за которую я бы хотел убить. Курортный роман? — у меня сохнут слёзы с каждым его словом. Обжигающе. — Ты серьёзно? — вымученно усмехается он. — Блять, я думал, тебе всё, что мы пережили уже доказало обратное, но что ещё? Что ещё ты хочешь услышать, чтобы ты перестал так думать? Я бегал за тобой, чтобы дать заднюю, когда увидел, что ты чешешь ножом руку? Ты серьёзно думаешь, что я, потеряв почти всех своих друзей, от тебя откажусь? Котёнок, если бы не ты, меня бы здесь вообще не было! — я весь сжимаюсь, кратко ахнув.        — Что…? — я отползаю на локтях. — О чём… Ты?        — Кенма, — он берёт меня за лицо. — Я не заменю тебе Ямагучи, я не претендую, да, может вы там и супер друзья с шести лет, но я это я. Он тоже тебя любил, я не сомневаюсь, но и я тебя люблю. — я не верю ни в единое слово, что он говорит. Потому что он слишком хорош, чтобы быть реальным. — И всё же, дай мне шанс быть твоим. Давай решим всё вместе. Котёнок, ты заслуживаешь ромашек больше, чем боли. А теперь перестань себя резать. И не ради меня, а ради себя. Я люблю цветы, да, особенно из вен. — я улыбаюсь. Тетсуро с удовольствием замахивается волосами. — Во-от! Это уже красиво! Продолжай! Лучше так, чем твои эти всякие «я себя убью, бла-бла-бла»!       Я в конец начинаю смеяться с его пародий, и искривлённого лица. Тетсуро показывает мне свою фирменную чеширскую улыбку. Он вытягивает мою руку вперёд, тут же уткнувшись в неё носом. Или в шрам, вернее сказать. Даже губами, тоже вернее сказать. Рукой он закрывает от меня своё лицо, но продолжает тепло целовать. Подбородок лежит прямо точно на грудной клетке.        — Я люблю все твои двадцать шрамов, но, пожалуйста, давай их не будет двадцать один или больше.        — Двадцать?! — вот это меня конечно моросит иногда. Куроо кивает. — Я… Не считал. — сердце пропускает удар. — Вот… Вот это да. Не думал, что всё так запущенно. — я протягиваю перед собой руку, и смотрю на неё, словно в первый раз. Совсем вся изрезана. Меня раздражают эти неровности из-за шрамов.

pia mia — bitter love

       — Кстати, — Куроо опускает мою руку, и рассматривает её, снова видит впервые. — А почему ты в тот раз резался в туалете?        — Ой, — я быстро вспоминаю, о чём он. Первые дни нашего с ними знакомства. Даже первый их школьный день. Куроо забегает в туалет с прорастающим цветком из вены в дверь. Я сижу на унитазе, и боюсь пошевелиться. Кровь предательски капает на кафель. — Я… Не помню. Либо из-за вас, либо из-за… Привычки.        — Привычки! — громко повторяет Куроо, фыркнув мне в лицо. — Вот это привычка! Топ десять здоровых привычек, чтобы жизнь стала лучше! Легенда! Спасибо за детство! Всех такой научу! — я не могу удержаться от смеха. — А, кстати. — у Куроо такие довольные огоньки в глазах. — Я всё понял, просто прекрасно в тот день. Специально дождался тебя, чтобы ты вышел, а потом я бы…        — А потом ты бы? — игриво повторяю я, да, у Куроо удалось поднять мне настроение.        — Я бы, — его губы обхватывают мои.       Поцелуи с ним липкие, и чересчур горячие. Я крепко хватаюсь за его макушку, оттягивая корни волос в сторону. За это получаю укус по губам, а я целую его в дёсны. Открываю глаза, пусть он и тянется за продолжением. Я гляжу на него уверенно. А он с интересом, не отстраняясь ни на сантиметр. И как я мог так долго держаться?        — Дашь мне одеться, или тоже разденешься? — я понимаю, к чему всё ведёт, когда глажу его по голове. Он слегка приподнимает макушку, уложив мне подбородок прямо на грудь.        — А, ну, раз такая малина пошла, — он привстаёт на колени надо мной. И мгновенно стягивает с себя футболку. О, как я обожаю его пресс.       Я тоже привстаю, тянусь к его ране на ключице. Куроо останавливается в движениях, а я поглаживаю круговыми движениями, медленно водя рукой туда-сюда. Он даже так выше, стоя на простыне, пусть я и стою на подушке. Широкие плечи похожи на два массивных холма. За его спиной, как за каменной горой — стоит ему выпрямиться, и я чувствую себя, как за каменной горой. Касаюсь его пресса, рука сама идёт вниз. Помогаю ему справиться с его ремнём. Я глажу его внизу живота, и поднимаю глаза на Куроо. Он тянет меня к себе за талию. Мне нравится, как он легко меня переворачивает, тянет к себе, словно я такой лёгкий. Всей грудью я прижимаюсь к Куроо. Он опускает голову, и шепчет:        — Ты только скажи «да», — когда он делает это, я влюбляюсь ещё, и ещё раз.        — Трахни меня уже, или мой первый раз будет не с тобой, — с таким же шёпотом я отвечаю ему, пальцами трепетно проходясь прямо ему под ткань трусов. Его крепкий стояк подрагивает от моих пальцев.        — Можно было и не выёбываться, — с этими словами он вырывает у меня улыбку поцелуем.       Он валит меня под себя, крепко вцепившись мне в предплечья. Его руки везде. Сжимают мои рёбра, талию, гладят. Теперь, он… А мне было интересно, как раз, как он трахается. Сейчас и узнаем по его мокрому языку, который обводит меня от груди до конца живота. Тот делает круговые движения языком, смотря мне в глаза сквозь волосы. Он надкусывает некоторые части тела, что я будто поддаюсь судорогам. Мурашки доходят даже до шеи от его слюны. Он зубами стягивает с меня трусы, легонько надкусывая уже кожу на лобке. Куроо не прекращает поглаживать меня по телу тёплыми, круговыми движениями. Я прикрываю глаза, голова кружится даже от его прикосновений. У меня само срывается:        — Я так… Я та-ак… Хотел… С тобой потрахаться ещё до нашей встречи.        — Шаловливый котёнок, — он языком обводит область около моего члена, а затем и его во всю длину. Я вскидываю голову назад от его языка.       Он… Вау. Я упираюсь локтем об подушку, пока он раздвигает мои бёдра пошире. Глаза сами жмурятся от того, какой у него горячий рот. Движения туда-сюда, я почти душу его ногами. Я бы сам отсосал ему в примерочной! Честное слово! Я крепко цепляюсь за его волосы, а он продолжает разрабатывать движения, мой член удобно умещается у него в щеках. Тепло в половом органе, и этот напористый взгляд заставляет меня просто вскрикнуть:        — Куро… Войди…       Но Тетсуро лишь улыбается, и проходится языком по моим яйцам. Кусаю руку, лишь бы не застонать. А я-то думал, мне будет стыдно стонать, но я даже не думаю об этом. Моё лицо горит, от такого давления в крови и умереть можно. Я сейчас кончу. Еле держусь, чтобы не кончить ему в рот, серьёзно. И Тетсуро, наконец, вытаскивает мой член изо рта. Он тянется рукой на пол, под кровать. Я сгибаю колени, внимательно наблюдая за ним. Пусть свет и включён, в глазах совсем темно. Мысли будто ходят в тумане. Голова приятно болит. Я замечаю, что Куроо достаёт из-под кровати тюбик смазки, и презервативы. Улыбаюсь этому:        — Под… Кроватью?        — Положил под неё, когда ты впервые оказался у меня в комнате, — я такого не помню, но мне плевать. — Я же говорил, котёнок, я дождусь, и ты будешь моим. — он нависает надо мной, и я сдвигаю ноги. Но он снова берётся за колени, раздвинув с силой.        — Заткнись, — он прав, что, сука, бесит. Бесит, как он надевает презерватив с этой ебучей улыбкой, выкинув обёртку подальше.        — Я всегда беру, что я хочу. И я хочу тебя, — он выдавливает какую-то липкую сиреневую массу себе на пальцы.        — Дохуя болтаешь, — я засматриваюсь на его член. Как это в меня войдёт? Он же меня разорвёт. Я серьёзно. — Сколько у тебя сантиметров? — я, конечно, не видел других членов, но этот толще и длиннее моего.        — Хуй знает, надо у него спросить, — я фыркаю с его каламбура.       И особенно, я шире улыбаюсь, когда он влажными пальцами поглаживает моё кольцо мышц. Он входит одним пальцем в меня. Я резко дёргаюсь, помяв под собой подушку до основания. Пальцы у него довольно-таки широкие, достаточно пошевелить ими до точки G, и почти как членом в меня вошёл. У меня член сейчас не выдержит, он чересчур горячий изнутри. От второго пальца я издаю громкий стон, что уже за дверью всё точно понимают. Шея сильно загибается, что Куроо нависает надо мной, лишь бы посмотреть на меня:        — Я вхожу?        — Да… — я даже сказать не успеваю, как быстро понимаю, что это был не вопрос.       Он раздвигает шире мои ягодицы, и моментально оказывается во мне. Не во всю длину, я это чувствую. Импульс боли вдаёт в мою задницу. Входит постепенно, что так мучительно. Смазка чем-то смягчает его движения, но они не перестают быть постепенно приятными. Мой член бьётся об его живот, и теперь, он ложится надо мной. Всем своим весом и видом показывает, что я никуда от него не сползу. Удерживает за плечи, и двигается вперёд-назад. Темп ускоряется.        — Да… Куро… — это вырывается из меня даже до того, как я это осознаю. — Боже, да, Куро… Котик, продолжай… — я сейчас кончу. Но он только начал! Я уже еле выдерживаю. Головка члена совсем горит. — Куро… К-Куро… Я сейчас конч…        — А я разрешал, котёнок? — Тетсуро так близко ко мне, не прекращает улыбаться.       Волосы мешают смотреть мне в его глаза, и я убираю его чёлку. Он продолжает касаться моей простаты. Глубоко во мне. Он останавливает член, и не выходит из меня. Я, широко раскрыв рот, смотрю в его янтарные глаза, и циничный прищур. Я забываюсь обо всём. И когда он восстанавливает движения, я стону с каждым новым входом в меня. Он затыкает меня своими губами, но не целует. Хотя, всё же надкусывает мою губу, проведя по ней языком. Не сдерживаюсь, и кончаю. Уже не могу это контролировать. Но мне везёт. Он тепло изливается в меня в ту же секунду. Я выдыхаюсь, жажда обильно играет у меня в полости рта.        — Вот это я тебе насосал, — выходит из меня Тетсуро, тут же глядя на свой живот, с которого обильно стекает белизной моя сперма.       И стекает прямо на меня, потому что он падает на меня, от бессилия. Его вес, обильная масса тела, массивная грудь, играющие кубики… Он перекатывается около меня к стенке, молча глядя на меня. Куроо весь растрепался — его волосы торчат в разные стороны, а в глазах туман. Или это в моих? Ну, вот и всё. Вот я и потерял свою девственность с самым горячем парнем на планете. Сложив руки на животе, я понимаю, что это самое лучшее, что могло бы случиться в этом мире. По-крайней мере, умру я не девственником. Мне становится холодно, и я двигаюсь к нему чуть ближе. Он, поняв намёк, притягивает меня в свои объятия, прижав к груди:        — Котёнок, — первое, что он говорит, глядя на меня.        — Котик, — вспомнив его слова в порыве страсти, у меня очень плохие новости для старого себя.       Один из нас проиграет. Кто проиграл здесь? Я? А может… Мы оба выиграли вместе с Куроо, и прошлым мной? Хотя, я реально почти готов задуматься об обратном, что он меня трахнет, и бросит, как я думал. Но он целует меня в лоб, и с шёлковым голосом, как никогда, говорит:        — Если бы было можно, я бы тебя оставил здесь.        — Можно я не выеду никуда? — с надеждой после этого вопроса я говорю Куроо.        — Давай так: ты приезжаешь к себе, — Куроо тут же опирается головой об ладонь на согнутом локте. — Мы видимся в школе. Ты отводишь меня к себе, и мы жёстко трахаемся на глазах твоих родителей. — я усмехаюсь. — Они начинают душнить, а мы убиваем их, тебя садят на пожизненное, и мы с тобой женимся, заводим кошачью ферму, трахаемся до конца дней в спокойной не-бандитской жизни, без селфхарма и загонов, чтобы ты готовил мне на завтрак двойной эспрессо, и смачный минет каждое утро. Идёт?        — Идёт, котик, — я смеюсь с каждого нового предложения всё сильнее, и смеюсь уже в поцелуй.        — Ну, и вообще, — продолжает Куроо, прервав поцелуй. — Ты не думай, что если ты уехал, значит я от тебя отстал. Не дождёшься, котёнок. У нас есть школа, твой дом, легендарная заброшка, куча красивых мест в твоём городе, чья-то угнанная машина. — он сгибает пальцы, перечисляя. — Мы ещё на свидания ходить будем, ты в курсе вообще?        — Пиздец, — я не могу перестать улыбаться, хоть и хочу. А, вспомнил, от чего и расхотелось улыбаться. — М-да… — отвожу взгляд к его животу. — Вещи собирать…

на следующий день 17 ноября 2020 года спустя месяц уголовного заключения

НЕЗУКО КАМАДО

      Вся ночь прошла тревожно. Сон был отрывистый, никакой. Мы с Микой не могли уснуть. Она гладила меня по голове, приговаривая, что всё будет хорошо, я буду с мамой, я больше не познаю этого кошмара. Я спала в кровати Тадаши. Ранее, я спала одна, на кровати Танджиро, в другой комнате. А этой ночью мне нужно было чьё-то общество. В одиночестве я всегда скулила, рыдала, в кровати брата. За стеной всегда в это время был Кей, и ему самому было дурно от смерти Ямагучи.       Этой ночью Мика обнимала сложенную футболку Дайшо всю ночь, пока спала в другой его футболке. Думаю, он не был бы против, если бы она забрала весь его гардероб себе. Зеницу спал в той же квартире, которую они мне с Иноске показывали. Мика, вообще, впервые зашла за порог этой квартиры, вместе с Кенмой впервые за неделю после произошедшего. До этого чаще всего здесь были мы с Гию и Тсукишимой, иногда и Зеницу с Иноске. Они оба вчера собирали вещи, им помогал и Куроо, они со мной разговаривали о чём-то, уже не помню. У меня же вещей нет совсем — меня буквально вытащили насильно, выкрали в старой одежде, да и тут я оказалась не в лучшем положении. Брала вещи Мицури, Мики, иногда футболки Танджиро и Зеницу, да и Тадаши со Львом. Ребята, к счастью, каждый из них, дал мне по одной из своих одежд, бережно положив в чемодан Танджиро. Я так и не могу поверить в происходящее. До сих пор кажется, что они ушли. Танджиро не убили на моих глазах, пусть эта кровавая сцена преследует меня и во снах до сих пор. Ямагучи тоже где-то прогуливается, сейчас войдёт, и совершенно будет не против, что я спала в его кровати. Лев никого не предал, это я придумала, он же не мог! Да и Игуро всегда будет рядом с Мицури вести себя как привычная ванильная пара.

imagine dragons — dream

      Пока они сейчас завтракают, у меня и крошки в рот не лезет. Я встала из-за стола, вернулась в комнату Танджиро и… Обнимаю его простыню, вновь и вновь увлажняя её слезами. Я никогда вдоволь не наплачусь по нему. Только-только я увидела его, как меня его снова лишили. На моих же глазах. Сейчас, конечно, слёзы просохли, поэтому, я лишь молча разглядываю их комнату вновь и вновь. Чемодан Зеницу лежит у его кровати, терпеливо ожидая хозяина.        — Готова? — в дверь заходит Гию.       После пожара он начал обо мне сильно заботиться. Конечно же, из-за Танджиро, мы оба это знаем. Я обвожу взглядом пустые, гладкие кровати Игуро и Льва. Я киваю Томиоке, кратко промычав. Если бы я могла говорить, Гию мог бы расспросить меня подробнее. Не отставал бы с допросами, но мы имеем, что имеем. А точнее, не имею языка. Поэтому, он и продолжает, присев:        — Маму увидишь, братьев, сестру, — да, только теперь я самая старшая. Гию проницательно смотрит на меня. Я уверена, что он пытается отыскать во мне любые черты Танджиро. Потому что он приговаривает часто именно это. — Ты так на него похожа.        — Но я — не он.       Это бы я могла сказать полным голосом, громко, была б моя воля. Но я могу лишь губами беззвучно это произнести, широко раздвигая уголки губ. Мне так не хочется учить язык жестов, но, видимо, только он и будет моим верным другом на остаток жизни. Гию всегда понимающе мне кивает, чего мне и достаточно.        — Ну, что, молодёжь! — хлопнув в ладони, входит Бокуто в комнату. — Готовы ехать домой?        — Нет, капитан, — угрюмо говорит с той комнаты Кенма.       Иноске за ним тоже поспевает. Зеницу уже берёт в руки чемодан. Колёсики ударяются об пол, я вздыхаю, смотря на его большой жёлтый багаж. Мы встаём вместе с Гию, он берёт в руки багаж Танджиро, куда понапиханы и «мои» вещи. Я снова оглядываю всю комнату, чтобы попрощаться взглядом окончательно. Прохожу мимо комнаты Ямагучи, Кенмы и Мики. Они тоже задерживаются, и, вздохнув, выходят из комнаты. Тсукишима тащит свою сумку, безразлично смотря вокруг.        — Девять пятьдесят на часах, — при выходе из комнаты, Куроо вытягивает перед собой телефон, слышен звук отключения экрана. В другой руке он держит какую-то зелёную закрытую папку с документами. — Пора поторопиться, пока они не вломились сюда.        — Пиздец, так быстро месяц прошёл… — комментирует Мика, когда мы проходим мимо игровой. — А тут мы так часто сериалы смотрели, играли, зависали. Я помню, мы с Ойкавой устроили марафон «Великолепный век» здесь… — грустно говорит Мика. Я помню, мы там и еду заказывали в дни перед войной.       Я плетусь позади всех, а ребята не прекращают предаваться воспоминаниям, идя через квартиру. Окидываю прощальным взглядом всё. Ванную, где меня мыла Мицури, когда я здесь оказалась. Кухня-студия, совмещённая с какой-то гостиной и прихожей. Здесь всегда пахло чем-то новым. А окна в пол освещают каждый уголок этой комнаты. Другие небоскрёбы всей красотой показывают нам изыски неизвестной нам, колодникам жизни. Вечный отель.        — У Аой была такая вкусная стряпня, — под слова Зеницу я вспоминаю её рамёны.       Она учила меня делать такие же. Да и Канао понимала меня, такую же немую, совершенно без слов. Они учили меня некоторым рецептам, первой помощи, какой тряпкой и какими средствами что протирать. Гию ругал их, просил отстать от меня со своими рабскими наставлениями, чтобы мне не напоминать о травме в лишний раз. Но мне было интересно их слушать. Колёсики чемоданов звучат так грустно, на самом деле. Да, действительно.        — Каким всё было другим… — согласно комментирует Кенма.       Я не понимаю, как мы быстро оказались у входной в двери. Они продолжают что-то ворковать. Выходим по очереди. И всё же — мы хотим задержать прощальный взгляд здесь. Ребята быстрее меня оказались здесь, и знают всё лучше, чем я — они здесь дольше моего. Я застала только избиение Мики, связь Куроо и Кенмы, отношения Ямагучи и Тсукишимы, приятные вечера с «Добродетелями», знакомство с их родственностью душ Танджиро и Гию, соответственно, войну. Сердце неприятно колотится. Так хочу обратно. Мы выходим. Куроо закрывает ключ на дверь. Форточка в коридоре всё ещё открыта, словно никогда и не закрывалась. Лифт приезжает с верхнего этажа быстро. Мы заходим в лифт, и каким-то чудом умещаемся. Лифт с лёгкостью едет. Хотя, раньше нас было больше, и всё же помещались, почему я продолжаю удивляться — я не понимаю. Тишина воцаряется напряжённая. Я гляжу в зеркало. Совсем другая, причёсанная, одетая в джинсы Мицури, и рубашку Танджиро. Ту самую, которую он любил носить — зелёная в шахматную клетку. Представляю, как плохо будет маме от увиденного. Мама… Одно воспоминание о ней заставляет меня нервничать, и словить тревожную атаку. Мнусь на месте, и поглядываю на таких же нервных ребят. Зеницу ловит мой взгляд, и на двадцать третьем этаже произносит:        — Всё нормально, Незуко? Ты какая-то бледная.        — Угу.       Лифт открывается. На посте охранника не тот дядя, что встречал нас обычно. Дядю Гёмея убили, как называла его Мицури. И всё же, этот мужчина говорит нам:        — До свидания!        — До свидания! — могла бы — ответила так в хор со всеми. Но слышу лишь далее слова Бокуто, как мы выходим. — Гёмей был роднее.        — Соглашусь, — и ответ Куроо.       В руках у Куроо какая-то зелёная толстая папка, и при этом, он тащит чемодан Кенмы, пусть тот и пытается его вырвать. Солнце озаряет всю площадь жилого комплекса. Мне приходится щуриться, чтобы глаза не слезились. Я прохожу вместе с остальными за ворота жилого комплекса, и поворачиваюсь снова на наш небоскрёб. Уже не наш. Я не увижу этих людей более. Я была с ними гораздо меньше моего брата и его друзей, но успела полюбить. Мы встаём около ворот за кюветку, поглядывая влево. А машины разных моделей и скоростей безразлично проезжают мимо нас. Жизнь не остановилась. Птицы продолжают петь, а ветер холодно проходиться по моим рукам.        — Где наша карета? — глупые диалоги Бокуто и Куроо.        — Ваша? — вмешательство Кенмы с охмуренными бровями.        — Да, мы с вами едем, как сопровождающие. Некоторые из нас, — доходчивое пояснение и серьёзность Гию. Он очень красивый, особенно в профиль. На месте брата я бы тоже влюбилась в его чёткость речи, синие проницательные глаза, целеустремлённость.        — Я! — энергичность Иноске, резкие движения. Пусть он и заметно продолжает ревновать Зеницу ко мне, я продолжаю с него улыбаться.        — И я, — Гию замечает мой взгляд, поворачивается ко мне.        — А вас впустят? — интересуется Мика, поглядывая на дорогу.        — Их кто-то спрашивал? — остроумно отвечает Куроо, что тоже его фишка. — К тому же, хочу…       Куроо не успевает договорить, как ветер пробивается прямо мимо нас. Свистя колёсами, прямо к обочине подъезжает полицейский фургон. По-крайней мере, он так выглядит — белый, с синими полосами под окнами, и на дверях. Двери вместе с газами открываются, и с водительского салона спускается девушка с коротко-стриженными волосами, в полицейской форме. Она хмурит брови, и пальцами водит по воздуху, видимо, считая нас шёпотом.        — Здравствуйте! — доброжелательно здоровается Куроо. — А я вас помню!        — Вас приехало семь человек, — девушка с бейджиком «Юи Мичимия» не отвечает ему. — А сейчас вас… Я не вижу половины тех, кто мне нужен.        — Так они умерли, — если бы я была этой Юи Мичимией, я бы так же с непринуждённых слов Куроо удивлённо охнула. — А тут ещё и пропавшие без вести из вашего мира вам!        — Как это у-умерли? — затряслась аж та. — Где ваш опекун?!        — Тоже умер, — размахивает ладонью Куроо. — У меня свидетельства о смерти в нынешних рамках при себе. — Тетсуро трясёт этой самой папкой перед лицом Мичимии. — Все формальности ваши эдакие при мне. Наследство в роли, так скажем, по вашему, опекунства, перешло мне, поэтому все вопросы отныне ко мне. — Тетсуро говорит весьма уверенно, даже с вызовом. Гию, стоящий ближе к нему, постукивает ему по плечу, пытаясь образумить. Мичимия подходит к Тетсуро, и берёт папку.        — Ясно… — она открывает её, и смотрит каждый лист. — Ладно, те, кто остался, садитесь.        — И мы с ними! — подчёркивает Иноске. Мичимия мотает головой. — Я тебя щас…        — Иноске, — придерживает Зеницу того за руку.        — Нет, тётя Юи, мы едем с ними. Мы даже из автобуса не выйдем, и слова лишнего не скажем, обещаем! Да? Спасибо! — но для Куроо, видимо, в таких ситуациях нет слова «нет». Я бы сломалась на его месте после первого отказала, а он входит в автобус.        — Э… — Бокуто проходит мимо застывшей Мичимии. Даже на секунду становится её жалко. — Одно лишнее слово — и вы все будете лишены школы! — какая-то она нерешительная для профессии полицейского.       Иноске бежит за Бокуто, протащив за собой Зеницу. Мы переглядываемся с Гию, и, пожав плечами, проходим в душный автобус. Кенма, Тсукишима и Мика следуют за нами. Мы с Гию садимся в середину автобуса, в правом ряду. Юи встаёт перед нами. Равновесие её еле удерживает, но она хватается за поручень, увлечённо смотря в какую-то бумажку под её руками.        — Ладно, перекличка! — объявляет она на весь автобус. — Агацума Зеницу.        — Я! — выкрикивает Зеницу сзади меня.        — Обанай Игуро.        — Умер, — Мичимия вычёркивает что-то у себя в листочке.        — Ямака Мика.        — Жива, — это напоминает игру в морской бой с её голосом.        — Тадаши Ямагучи.        — Мёртв, — продолжает быть Куроо беспристрастным.        — Лев Хайба.        — Мёртв, — у меня колени нагреваются от лучей солнца.        — Танджиро Камадо, — от имени брата всё у меня сжимается.        — Мёртв, — и от такого же громкого равнодушия в голосе Куроо. Сердце пропускает удар. А ведь… Он так же мог с нами ехать, прямо рядом со мной сидеть. Я будто бы заняла законное место своего брата. Наверное, у Гию такие же мысли, раз он сейчас посмотрел на меня.        — Кенма Козуме.        — Жив, — отвечает вместо него Куроо.        — Ну, поехали, — когда Мичимия присаживается на передние сидения, я слышу шуршание ручки по её листам.        — А тут удобнее, чем в тот раз, когда мы сюда ехали, — я слышу голос Кенмы почти над ухом.        — Как было в тот раз? — их разговор с Куроо слушать, конечно, увлекательно, но я гляжу по сторонам.        — А тут есть кондиционер? — встаёт с места Котаро. Он почти над душой Кея стоит, который тихо и одиноко сидит в наушниках у окна, в другой стороне автобуса от меня. — Эй! Ну и пошли нахер, расисты! — он недовольно присаживается обратно к Мике, которая уложила свои ноги на чемодан. Ямака даже сейчас в одной из футболок Сугуру.       Выхлопы газов слишком громкие, это напрягает. Оборачиваюсь и на Зеницу — он устало провожает взглядом небоскрёбы в окнах. Словив мой взгляд, он улыбается. Дарю ему ответную улыбку, и поворачиваюсь к себе. Я глубже вздыхаю. Даже открытое окно надо мной не особо помогает мне. Я вздыхаю, и снова телефон в руках хаотично вибрирует. После войны я еле нашла телефон Танджиро, и с тех самых пор, от мамы приходило много сообщений. У меня палец не мог даже подняться, чтобы ответить ей. Ладонь всегда потеет, когда я вижу на экране слово «Мама», и её новое сообщение. Глаза тоже наполняются белой пеленой. Сейчас не исключение. Я читаю на экране: МАМА Сынок, ты сегодня освобождаешься уже, да?) Я тебя встречу! А чего ты мне не отвечаешь? : (Я у Джигоро Агацумы узнала, когда ты приезжаешь, во сколько) Встречу))) Связь там наверное плохая) Накрыла на стол, фрукты купила, сделала твой любимый суп, и пирожков наготовила!!! Можешь друзей пригласить!!! [10:15]       Губы дрожат. Выключаю экран, и вижу в отражении свои блестящие от слез глаза. И Гию, заинтересованно смотрящего в экран. Томиока вздыхает, глядя в мои слёзы. Прихлопывает меня по макушке, и нерешительно притягивает к себе за плечо, совсем аккуратно. Я поддаюсь этому движению, и ложусь ему на плечо. Слёзы делают всё за меня. Мама… Неужели я наконец-то её увижу? Я совсем к этому не готова, если честно, пусть и очень хочу. Очень боюсь её расстроить. Конечно, она будет рада видеть меня, но Танджиро около меня не будет. Она ждала сына, но приду я. И даже слова сказать не смогу. Я закрываю глаза, потому что мне тревожно смотреть в окно. Натолкнуться взглядом на любое напоминание о каннибалах, войне, кладбище, больнице, и зареветь сильнее. Куроо и Кенма продолжают ворковать сзади меня с их еле слышной музыкой в наушниках. Гию приглаживает меня по плечу, приговаривая:        — Всё будет хорошо, ты отдохнёшь дома. Ты в безопасности. Мама тебя примет.       Просыпаюсь я только тогда, когда понимаю, что уснула. Гию слегка хлопает меня по плечу. Я слышу кучу голосов вокруг автобуса. Лениво разлепляю глаза. Мы уже дома? Я широко открываю рот, зевая. Сонно оглядываюсь на всё вокруг — голова болит. Бокуто помогает Мике взять её чемодан, и тащит уже к выходу. Мичимия преграждает ему проход, но Бокуто лишь говорит:        — Ой, отстань, — и почти отталкивает её от входа. По сути, они даже здесь не живут, чтобы она имела право с ними что-то делать.       Гию кивает мне, помогает взять чемодан Танджиро, я плетусь за ним. Впереди нас идёт и Кей, а сзади Куроо с Кенмой, и Зеницу с Куроо. Я мало понимаю происходящее, поэтому лишь иду к тому, что происходит. Солнечный свет больно бьёт по глазам. Но мне удаётся разглядеть полицейский отдел во внешнем дворе какого-то дома. Вижу кучу взрослых, стоящих на траве за бордюром. Дедушка Зеницу и Мики начинает хлопать нам, но почему-то он прекращает.        — Дедуля! — бегут к нему Зеницу с Микой.        — А вы куда пошли?! — женщина останавливает Кея. — Всё, Вам здесь находиться нельзя, идите в автобус!        — Спокойно, — кладёт ей руку на плечо Куроо, что та немеет от такого жеста. Он говорит специально тихо. — Он домой. Здесь его дом, он местный. Потом разберётесь.        — Мои меня не встречают, — пожимает плечами Кенма, встав около меня.        — Кенма! Здравствуй! — весёлая женщина среднего возраста и ростом пониже подходит к Кенме. Судя по тому, как он побледнел, и судя по её веснушкам, это мама Ямагучи. — А Тадаши не выходил?        — Привет, Кенма! А где Лев? — Алиса выглядит как всегда сногсшибательно, от неё пахнет приятными духами императрицы. Я заглядываюсь на неё — и она очень повзрослела. Одета по последнему писку моды, кожаное расстёгнутое пальто гармонично украшает её белый свитер, и чёрные кожаные брюки с сапогами. Когда старшая Хайба обращается взглядом ко мне, я готова под землю провалиться. — А ты…? — я ухожу тут же, надеюсь, она меня не помнит. — Эй!       Сама того не осознав, я отбегаю от Алисы к маме. Стоит мне взглянуть напротив себя, как я вижу маму. Мама… Мама стоит на бордюре. Она всё такая же красивая, какой я её запомнила. Её волосы аккуратно собраны в конский хвост, и одета она в розовое пальто. Мама, приоткрыв рот, вертит головой туда-сюда, словно не заметив меня. Она напоминает мне меня, когда я так же взглядом искала её. Гию встаёт около меня. И когда она наконец смотрит на меня…        — Незуко… — она быстро осознаёт, что это я.       Я киваю, а мама мгновенно обнимает меня. Господи, мама… Я даже сказать этого вслух не могу, могу лишь крепко обнять её. Внутри меня буря, и огромное облегчение. Я обхватываю её за спину, и сама не понимая, начинаю громко плакать.        — Где же ты была? Неужели… Там? Какое чудо! — с такими словами мама хватает меня за плечи, поставив перед собой. Её зрачки бегают от одного моего глаза к другому, вижу в сиреневых глазах напротив материнскую тревогу. Руки у неё на моих предплечьях затряслись. — А где же Танджиро? — она заметила, что я в его рубашке. — Что случилось?       Как же мне ей тяжело признаться. Я, хныкнув, широко открываю рот, и вытягиваю свой обрубок языка, как только могу. Мама затыкает своё «ах» ладонью. И сама начинает плакать. От этого мне только хуже.        — Неужели это… Незуко? — дедуля Джигоро встаёт неподалёку от нас. — А где… Сам Танджиро?        — Что там произошло?! — уже начинает кричать в слезах мама, потряхивая меня за предплечья. А затем, снова крепко обнимает.        — Где Тадаши? Почему его здесь нет? — Кенме так тяжело отвечать на громкие вопросы мамы Ямагучи, которая взволнованно глядит по сторонам.        — Позвольте мне всё объяснить, — обращается сзади Гию к моей маме, и она, раскрыв рот, только кивает.

КЕЙ ТСУКИШИМА

       — Я никогда не… Слушай… Это нелегко, реально, — Ямагучи твёрдо смотрит мне в глаза. Чувствую себя ответственным за этот момент, так не испорть его, салага! — Но ты значишь для меня тоже много. И я… — вытянув шею, я жмурюсь. Ладно, выдыхаю. Ямагучи слегка усмехается. Открываю глаза, и быстро выдаю. — Лблтбя.        — Что? — я заставил Тадаши улыбаться.        — Я люблю тебя. Люблю твои веснушки, люблю твой смех, люблю твоё тело, люблю наши уже-не-асексуальные-взаимодействия. Я люблю тебя, может, больше чем себя. И… — Ямагучи смеётся, взяв меня за руки. Мне можно не завершать, ведь он целует меня.        — Отпусти меня, Тсукки, — непрестанно улыбается он.        — Что?        — Отпусти меня, пожалуйста.       А, забыл. Мне сегодня снился сон. Я и Ямагучи — он жив, а я стою и распинаюсь перед ним. А потом мы бы пошли на кухню, поболтать с Ойкавой и Дайшо; там был бы и Танджиро, который чаще и ближе болтает с Яку и Львом. Только они все мертвы. И похороны прошли уже неделю назад. И до уезда я каждый день после школы прогуливался возле его могилы. Или не его? Я не знаю, во что верить.       Каждый раз я смотрел на надгробие с пустой землёй. Удел всей убогости. Жалко выцарапанные иероглифы на гравии кричат мне «ТАДАШИ ЯМАГУЧИ» с такими же кошмарными числами «2003 — 2020». Тебе еле-еле исполнилось семнадцать, как тебя не стало.       «Ты очень красивый, но так надо».       «Но… Смею предположить, что… Ладно, хватит. Я люблю тебя».       Я смотрел на горелые остатки здания. Дым заполнял легкие, невозможно было даже раскашляться. Я задыхался, когда меня просто напросто вывели отсюда. Сказали, что это работа для взрослых, а мне жертвовать собой незачем. Пусть я и втолкнул Даки в огниво, но каков толк? Ты не мог остаться там. Сбежал же. Посмотрите внимательнее. А где ты? Повторял эти слова раз за разом, будто вызывал какого-то призрака. Ирония — чтобы увидеть тебя, мне действительно придётся обратиться к оккультизму. Смеялся с паршивости этой горькой мысли. Прямо посреди кладбища. И не мог остановиться. Когда похороны прошли, присел прямо напротив имени «Тадаши Ямагучи», и пару раз хлопнул по камню.        — Я тоже… Тебя люблю, — повторял эти слова каждый день, словно у этого был смысл.

i loved and i loved and i lost you

      И это адски больно.       Я вспоминаю каждую секунду того самого дня, когда захожу к себе домой. Знаешь, Ямагучи… Когда ты сказал о брате, я убедился сильнее, что я хочу домой, к брату. Но я не ушёл сразу, потому что со мной был ты. И ты был бы со мной, когда ты бы вышел из тюрьмы. Тюрьма, боже, какое паршивое название. Мне было не так уж и сложно решиться на это, зная, что ты всегда будешь на моей стороне, а родные мне ребята меня поддержат. Я так хотел придти сюда с тобой, чтобы мы рассказали Акитеру о наших отношениях. Но тебя нет.       И поэтому, я здесь один. Благодаря Куроо, мне удалось успешно сбежать. Как повезло, что я записал адрес, и шёл прямо через дворы, огибая все чётные номера, пока нашёл искомый. Пятый подъезд шестьдесят второго дома. Давно я здесь не был. Именно к себе домой, в квартиру Акитеру. С обыкновенным лифтом, с соседями, курящими на лестничной площадке. Больше нет того изыска, роскоши, есть только тёмный лифт, который неустойчиво шатается, пока едет на одиннадцатый этаж. Рекламные листы, зеркало, испорченное чьим-то маркером. Двери лифта открываются. Я вижу проход к квартирам, единый коридор слева. Захожу в него. Квартира «351» встречает меня. Точно такая же дверь, какой и была прежде. Тёмная дверь с золотой ручкой, и двумя замками. Я нерешительно глотаю. У кого-то из соседей играет телевизор, а у кого-то плачет ребёнок. В коридоре прохладно. Ремонта здесь не наблюдается за мои пять лет отсутствия.       И только проходя кучу чужих дверей, я начинаю задумываться. Что, если брата нет дома? И что я буду делать? Чёрт. Людей я убивать могу, а позвонить в дверь родному брату — не могу. Давай. Боже, давай. Я решительно дёргаю пальцем, и нажимаю на кнопку звонка. Дважды.       Ничего. Тишина. Колени трясутся. Даже шагов не слышу. Хотя и вижу, что зрачок слегка приподнялся. Вдруг, там не он живет? Я перепутал? Откуда я вообще взял, что живу в триста пятьдесят первой квартире? Да, я уточнил у Ямагучи его адрес, попросил спросить, но… Так, ладно, это просто тревожность. Или, будь такое, что он за это время нашёл девушку, она просто не поймёт, и… Он мне открывает. Широкоплечий блондин с волосами цвета мёда. Он возмужал, чересчур, с нашей последней встречи. Мне было одиннадцать, ему было шестнадцать, как мне сейчас. И прежде, чем он мне что-то скажет, я выпрямляюсь:        — Привет, Аки.