Один из нас проиграет

НОЯБРЬ

       — Так, — Иноске входит в кабинет директора. Директор роняет ручку. Завуч в его кабинете тоже с испугу звенит ложкой в чашке чая. — У вас есть барабаны?        — И вам зд-здравствуйте, — завуч быстро исчезает за своим компьютером. Бокуто, заходящий за младшим, держит руки по карманам.        — Н-Нет… — тянется за ручкой под стол директор. — Но у нас есть хор, фортепиано…        — Так возьмите, и сделайте ударный кружок! — пропускает все слова директора мимо ушей. — Или… Ну, как оно там, вы меня поняли! — стукает по столу Иноске. Директор под столом ударяется об дно стола. — Короче, быстро, я сказал!        — Н-Ну, Вы же понимаете… — на дрожащих руках поднимается директор. — Учебный год уже начался…        — И что? — подначивает Котаро.        — Нужно искать оборудование, людей, помещение, расписание, это дело н-не одного дня… — директор даже в глаза боится им смотреть.        — Почему вы думаете, что мне не похрен? — Иноске снова бьёт по столу, чтобы чашка на нём вскочила, и прозвенела. Довольный результатом, Иноске продолжает. — Короче, у вас есть неделя на это. Барабаны, учителей, уроки найдёте. Может, материально докину, но не наглеть. У вас есть неделя. Пошла!        — А с чего бы нам это делать? — произносит сзади завуч. Когда на неё оборачиваются парни, та боязливо скатывается ногами под стол.        — Как у дочки дела? Акира зовут её, да? Маленькая такая, в садик ходит… — Бокуто подходит к столу дамочки в очках. Но не доходит — снова идёт к столу директора. — Ну, жена у вас красивая, да, передавайте Вашей Мако-сан привет. — Бокуто берёт чашку со стола директора, и отпивает сам не знает что. Кофе? Воду? Чай? — Хреновый чай у вас. — Бокуто разочарованно ставит кружку на стол снова. — Со здоровьем у неё слабо, да? Я слышал, родить не может? Так и не сможет, если…        — Мы всё сделаем! Только уходите, прошу, — дрожащим голосом вскрикнул директор.        — Вот и славно, — легко пожимает плечами Котаро, засунув руки по карманам.        — Неделя! — именно с этими словами Иноске хлопает дверью. Дважды. Чтоб уж наверняка. Когда они минуют кабинет директора, тот поворачивается к Бокуто. — Спасибо, большой брат.        — Не за что, мелкий, — треплет его голову Бокуто.       Запах чёрного чая в пакетиках учительских белых дешёвых чашек остаётся за дверью. Страх перед детьми-преступниками выдохом слетает с губ учителей. В кабинете директора дети были в последний раз.

ДЕКАБРЬ

      Зеницу никогда не водил ручкой по тетрадке во время урока. Всегда приходилось списывать у Кея. Оценки ухудшились. Зеницу больше не был отличником, учителя жалостливо натягивали ему оценки до четвёрки. Мика пыталась вразумить брата. Сестра с поджатыми губами вновь и вновь смотрела на страдания брата. В голове было пусто, когда он смотрел на доску. Уже не с первой парты, так с последней — смысла не было садиться вперёд. Навыки решать задачу за пять минут утрачивались. Зеницу раньше любил школу, и учиться. Но не сегодня. И явно завтра её не полюбит, уж тем более послезавтра. Кей беспристрастно наблюдает за тем, как Зеницу уже по привычке списывает у него все его задачи. У Тсукишимы даже просыпается подобие эмпатии. Хотел бы утешить, да те же проблемы — Куроо теперь только в телефоне, а Ямагучи вообще в могиле. Кей не знает, какое из этих двух зол меньшее. Дверь кабинета открывается, входит директор. Ручка оставляет жирную точку на полях тетрадки.        — Можно нам Зеницу Агацуму? — директор в костюме проходит в кабинет. Ученики встают с мест почти одновременно.        — А… — Зеницу переглядывается с Кеем.        — Ну, давай-давай, — подзывает к себе мужчина Зеницу рукой.

ari abdul — babydoll

      Парень неуверенно выходит из-за стола мимо Кея, прижав к себе блокнот. Все смотрят на Зеницу. К этому Агацума уже привык с того месяца. Благо, директор никогда не вызывал его посреди урока — только на переменах, провести психологическую беседу, от которой было одно лишь название. Зеницу облегчённо вздыхает, когда выходит из-за двери. И спрашивает:        — Что происходит?        — Без вопросов, Зеницу, — Агацума напряжённо мнёт в руках кольца блокнота.       Те выходят на первый этаж, в огромный школьный холл. Каждый шаг подгоняет тревогу. Шажки становятся медленнее, и напряжённее. Учащённое сердцебиение отдаётся в венах на запястье. Холл пустой. Журналистов не наблюдается. Все на уроках. И в чём подвох? Мужчина открывает перед Зеницу двери актового зала. Пропускает вперёд, а сам уходит, закрыв дверь. На сцене стоит барабанная установка. Зеницу про себя думает «как странно», и спускается к сцене. А возле неё стоит какой-то мускулистый беловолосый парень в серьёзном костюме, и ковыряется в ногтях. Возле него стоят три девушки, ожидающе скрещивают руки на груди. Девушки смотрят в сторону, и самая высокая из них указывает на Зеницу пальцем.        — Это он!       Высокий парень поднимает голову, и его лицо озаряется улыбкой:        — Так это ты Зеницу! — Агацума замедляет шаги, и непонимающе морщит брови. Незнакомец подходит к нему, и протягивает свою массивную ладонь. — Я Узуй Тенген, лови краба! — Зеницу несмело протягивает ладонь Тенгену, и старший звонко по ней ударяет. Агацума смотрит на покрасневшую ладонь. — Я занимаюсь игрой на барабанах уже семь лет! Пора бы и учеников набирать… Это ведь ты хотел записаться в клуб игры на барабанах?        — Я… Что? — сердце отдаёт удар.        — Ну, да! — произносит сзади задорно девчушка с чёрными длинными волосами, и платьем, с глубоким декольте. Она так похожа на Иноске. Зеницу застывает, глядя на неё. Её слова даже не сразу доходят до него. — Это ради тебя мы сюда приехали! Наш Тенген — гуру-барабанщик, разве ты не знаешь?! Не смей нас разочаровывать!        — Сума права! — поддакиваает Узуй. — Мы ведь неспроста притащили сюда нашу малышку. — Узуй показывает на ударную установку сзади девушек. Те расходятся, чтобы Зеницу смог оценить её.       Да около неё даже дышать страшно! Зеницу ничего не понимает. Но смотрит на блестящую ударную установку. Совсем как новенькая! Агацума, широко раскрыв рот, Золотые тарелки. Малый барабан, тарелки райд, навесный, и напольный том, в том числе и бас. Установка сияет отблеском света софитов с кулис. Зеницу готов буквально завизжать, подбежав вперёд.        — Она почти как… — Зеницу произносит «в антиутопии», но прикусывает язык.        — Как самая идеальная! — договаривает за него девушка с осветленной дожелта чёлкой, и чёрным хвостиком. — Меня зовут Макио! Это Сума! — девушка, похожая на Иноске машет рукой Зеницу с прикрытыми глазами. — А это Хинацуру. Мы — твои наставницы, а в будущем, коллеги по музыке!        — Я рад с вами познакомиться! Буду делать всё, что прикажете! — кланяется тем Агацума, и широко улыбается. — Когда можем приступать?!        — Хм, — Хинацуру чем-то похожа на Незуко и Танджиро. Та чуть повыше своих спутниц, но волосы у неё точно такого же тёмно-рубинового цвета, с длинными ресницами. Та задумчиво сгибает указательный палец под губой, отведя взгляд. — Зеницу… Мы тебя прервали от школьного процесса. Узуй. — та обращается к мужчине. — Неужели сейчас лучше начать?        — Да я хоть сейчас! — встаёт напротив Тенгена Зеницу, и громко произносит. — Я хочу показать вам, на что гожусь!        — Вот это рвение! — игнорирует слова девушки Узуй. Затем же, показывает рукой на стул у барабанов. — Покажи! Сыграй нам, посмотрим твой уровень!       Девушки переглядываются в удивлении, но расступаются перед парнем. У Зеницу впервые уголки губ готовы порвать щёки от такой широкой и долгой улыбки. Без Иноске. Зеницу улыбается сам, своему вдохновению. Приятное волнение покалывает кости грудной клетки изнутри. Вдохновение наконец тепло обнимает его, приятно покалывая мурашками во все участки кожи. Зеницу аккуратно берёт барабанные палочки, и делает первый удар.

ЯНВАРЬ

       — Значит… — Кугури потирает большим пальцем область подбородка Мики. Свет в комнате Кугури приглушён. За окном вьюга свистит. В соседней комнате всё ещё включён свет, и играет телевизор. Мика здесь зачастила. — У тебя не было с парнем?        — Формально было, — Мика опускает глаза. Не может глядеть в глаза человеку, когда врёт.        — Скажи честно — ты девственница? — от Кугури это слушать некомфортно.        — Эм, — Мика прикусывает губу. — Почему ты спрашиваешь?        — Если это так — дело твоё, — Мика отодвигается, но Кугури удерживает её за руки. — Я не осуждаю.        — Ладно, скажи… — у Мики сердце бьётся более ускоренно. — У тебя же была девушка. Я не хочу спонсировать твою измену, если что…        — Мы расстались, — просто отрезает Кугури, прихлопнув губами. — Это было несерьёзно, отношения длиною в месяц, знаешь… Она для меня слишком маленькая.        — У нас тоже длились всего месяц, — напоминает ему Мика.        — Нас кое-что объединяет, — шепчет Кугури девушке на ухо, убрав локон. — И знаешь, что?        — Что…? — Мика пугливо отстраняется, подняв руку.        — Хочу, чтобы ты сама поняла, что, — Кугури наклоняет голову, и щурит глаза. Прямо как Дайшо.        — Ты как-то связан с тем миром, это я уже поняла. Но как? Что ты знаешь о каннибалах, о…        — Не всё сразу, Мика, — Кугури двигается к Мике ближе. — Лучше скажи мне… Ты готова со мной сойтись?        — Кугури, — этого разговора Мика и боялась.        — Мика, я понимаю. Твой парень умер, ты не хочешь торопить события, а я вообще твой бывший, — Кугури берёт девушку за предплечья. — Но… Я тебя и не тороплю. Мы можем ничего не менять, просто будем вместе. Приходи, когда захочешь. Мой дом — твой дом.        — Ты больше не будешь запрещать мне что-либо? — Мика слабо поддаётся в его руки.        — О боже, — насмешливо фыркает Кугури. — Я был придурком, прости. Больше не хочу быть таким. Ради тебя.        — Я тебе не доверяю, — Мика не отстраняется, когда Кугури приближает своё лицо к ней.        — Попытаюсь добиться твоего доверия снова, — он заговорил, как Дайшо. Мика закрыла глаза, и представила, что это он сидит напротив неё — это его руки, и его губы. Когда Кугури завершил свои слова прикосновением к губам Мики.       Она ошиблась. Она поддалась. Она вернулась к бывшему.

ФЕВРАЛЬ

      Ямагучи нет уже два месяца. Акитеру до сих пор не знает, какие у них были отношения с братом, но догадывается по словам Кея. По Белку, который нежится в коленях Кея, чем и похож на бывшего потенциального хозяина; нежно трётся мокрым носом об палец Кея, когда тот ест тянется за ложкой в супе Акитеру. Кей закатывает глаза.        — Ему нужно внимание, Кей, — улыбается Акитеру, при виде этой сцены. Картошка в сковороде хрустит от масла. Акитеру переворачивает картошку у плиты. — Кошки редко такие нежные, как Белок. Питомцы перенимают характер хозяев.        — Аки, — накладывает картошку старший, пока Тсукки сидит напротив него, сложив локти на стол. — Почему ты не завёл своего?        — Завёл, — Акитеру кладёт вилку у тарелки Кея. — Но… Он умер. — Кей поднимает голову на брата, напрягая пальцы рук. — Год назад было дело… Не могу найти замену моему Кинги. Рыжий кот… Во дворе похоронил. — Кей взволнованно смотрит сквозь брата. — Ни один кот мне его не заменит. — Акитеру с грустью смотрит в тарелку.        — Аки, — в Кее просыпается позыв обнять брата тут же. Но тот лишь сдерживает свой приступ нежности, и сочувствия.        — Но я рад, что говорю это тебе, и я накрываю стол на двоих, — Акитеру горько улыбается. Боль в его карих глазах так и сквозит. Словно написано в зрачках слово «горе».       За окном завывает буря. Снежинки кружатся в темноте у окна тёмной ночью. Тёплой шеей белый кот мурчит на бедре Кея. Кей поглаживает Белка. Включённый свет в удобной двухкомнатной квартире, с запахом жареной картошки. Брат сидит напротив, и улыбается — это дом. Белок мнёт лапки об ноги Кея. Тсукки почти дома.

МАРТ

       — Ты что сделал?! — Бокуто хлопнул по столу от слов Куроо.        — Он мне предлагал сделать также! — Иноске показывает на Гию, вымывающего тарелки добела.        — Я это сделал не потому что меня попросили, — Куроо скучает по чаю с глицинией, который правильно умели делать только Канао с Аой. Сейчас остался только чай в пакетиках. Или максимум — улун, мастерства Гию. Куроо смотрит в своё молочное отражение в чашке. — Так будет лучше, для него.        — Братан, — Тетсуро поднимает взгляд на друга напротив, и видит осуждающий взгляд перед собой. — Я тебя не узнаю. Мой дружище Куроо всегда добивается своего! — Бокуто вновь бьёт кулаком по столу.        — Да! — делает то же самое и Иноске.        — А ты… — Куроо меньше всего хочет смотреть на разочарование Бокуто. — Ты серьёзно надавил на его раны, сказал «мне надо сделать тебе больно», и бросил его? Куроо, ну, что это за дебилизм?        — Его могли бы из-за меня посадить… — это единственная тема, о которой Куроо не может говорить уверенно. Тетсуро поворачивается к Томиоке, и делает лучшее, что у него получается — переводить тему на доставшийся им бизнес от «Мечников». — Гию, ты уже связался с поставщиками пива в магазин? — Томиока кивает. — Хорошо. Завтра на смену встанешь?        — Тему не переводи, — морщит брови Бокуто. — Посадить его могли, как же. — у Котаро голос от злости повышается. — А он против? Так и хочется ему в своей гомофобной семье жить, и резать вены? Без друга, так ещё и без соулмейта? — Куроо поднимает глаза от проникновенности слов Бокуто. — О… Он именно о такой жизни мечтает, Куроо, как ты угадал?        — Бро, — строго произносит Куроо. — Это мои проблемы, я…        — Я это слышу уже с ноября-месяца, — перебивает его Бокуто. Гию уходит с кухни, домыв посуду. — И что ты делаешь? Да нихрена! Пытаешься отвлечь себя делами по магазину, экономике, и оружиям. И знаешь, я не хочу, чтобы ты повторил мою ошибку, и не извинился уже не перед Кенмой, а перед его именем, высеченным на гравии. — Бокуто звонко ставит опустошённую чашку чая перед собой, и уходит.        — И что мне делать теперь?! — Куроо же смотрит вслед другу. Но на кухне остаётся только Иноске.        — Ты лидер, ты и придумай, ёпта, — хотя, и он уже уходит.

АПРЕЛЬ

      Ничего не происходит.

МАЙ

melanie martinez — bittersweet tragedy

КЕНМА КОЗУМЕ

13:39

      Средства массовой информации уже забывают наши имена, это радует. Зеницу круто играет на барабанах. Не верится, что Незуко когда-то говорила, а Кей когда-то считался мёртвым братом нашего с Ямагучи босса. Будто бы и не было таких времён. Единственное, что я до сих пор не могу принять это отсутствие Ямагучи.        — Обещай мне, — Тадаши был единственным до Куроо, с кем мне было комфортно в тактильности. Через общение с Ямагучи я проявлялся больше, чем с самим собой. Я обожал лежать у него на диване. Его дом был будто как мой, а его мама будто была мне роднее собственной. Я любил играть с ним в приставку и знать, что он любит это тоже. — Если мы не найдём соулмейтов до тридцати лет, мы съедемся и будем жить вместе. — когда я говорил это, я даже предпочитал этот результат больше, чем обратный.        — Я думал, мы об этом уже бессловесно договорились? — мы посмеялись над его фразой.       Я действительно ревновал его к Кею, ведь Ямагучи тоже больше всего раскрывался именно со мной. Не с Микой, не с Зеницу, а со мной. И отдавать его кому-то… Блять, я даже и любил его платонически. Даже когда у меня был Куроо, Ямагучи для меня и тогда не сместился на второе место. Тем более, когда мы расстались.       Мика окончила старшую школу. Как быстро время летит. И уже сейчас она получила результаты экзаменов. Что насчёт моих — я их даже и не открывал. Потому что их и нет. Я не пришёл на экзамены, и меня это не волнует. Готовился ли я? Ответ такой же.       Если честно, я впервые за месяц вообще из дома-то вышел. И то, ради выпускного Мики. Смотрю на её натянутую улыбку на лице. Получение аттестата с дрожью в теле. За слоями тонального крема, блестящих золотистых теней и персиковой матовой помадой не скрылись и мешки, и нервные укусы, и впалый взгляд. Она поворачивается к публике, аплодисменты. Плакала, потом я ей снова помогал накраситься; протягивал платочки, чтобы тушь не растеклась. И несмотря на это, она на пути к счастью. Да, сияет пока не по настоящему, но она старается. Она прекрасна, она заслужила той любви, что дал ей Дайшо. Как он говорил — «я делаю далеко не всё, что ты заслуживаешь, моя девочка». Выучил абсолютно каждое его слово, ведь она не может перестать говорить о нём. Не осуждаю, и могу понять. Хотя, ладно, вот это я осуждаю:        — Красотка, — прижимает её к себе за талию Кугури.        — Фу, — переглядываюсь я с Зеницу.       Кугури садится с ней, и мы обмениваемся недоброжелательными взглядами. Наояши часто говорит, что только мы настраиваем Мику против Кугури. Какой же он самоуверенный мальчик, думает, будто вся наша дружба и построена на его обсуждении. И Мика слепо верит, что он действительно изменился? Даже думать противно. Она спускается со сцены, прекращая улыбаться, когда директор вызывает ещё кого-то. Мика машет дедушке, садится к нам. Кугури присаживается неподалёку от нас, с Микой.        — Поедешь в ресторан? — прокашливаюсь я. Давно я не говорил.        — Я не хочу, — Мика печально улыбается, поправив локон за ухо. По голосу слышно, как она даже лаконичные ответы из себя выдавливает.        — Дура что-ли?! — возмущается Зеницу. — Чего тебе опять дома сидеть, а?! Руки в ноги — и иди сиять! — Ямака пусто глядит сквозь Зеницу. Последний вздыхает. — Пожалуйста, Мика, дай себе отдохнуть.        — Если бы я пошла туда через силу, — мы с Микой оба смотрим на сцену, когда я это говорю. — Мне бы стало хуже. Я не особо заинтересова…        — Тише! — шикает на нас какая-то крашенная выпускница с переднего ряда под фанфары.        — Заместо того, — по шипению деда Зеницу и Мики слышно, как дальнейший разговор превратится в нотацию. — Чтобы продлевать себе полугодовую панихиду, устроили бы себе выходной. — вижу на его лице хмурость, и прищуренные глаза.        — Так, всё, — Мика встаёт, берёт меня за руку. Та поворачивается к Кугури. — Малыш, я сейчас приду. — я без вопросов поддаюсь, и иду за ней. Коленями касаюсь сначала чужих коленей, пытаясь аккуратнее пройти между рядами. На нас все смотрят, но к этому можно привыкнуть. Мика вытаскивает меня из зала. — Весь день уже это слушаю.       Быстро узнаю, что мы идём на крышу. К тому моменту, как я улавливаю этот маршрут, она отпускает мою руку. В школе тихо и пусто. Единственные шум, музыка, остаются позади.

13:45

       — У нас с Кугури было… — Мика отчаялась совсем. Пышным платьем лежит на крыше, и смахивает пальцем пепел с сигареты.        — Ты именно ради этого меня вывела на крышу? — ей даже можно и не договаривать, как я имитирую рвотный рефлекс.        — Нет! — смеётся она. — Просто… Я устала от него. И от них всех. Я целый день это слушаю. Устала уже притворяться, что я в порядке. — та поворачивается ко мне. В её волосах теряется пыль с крыши, но ей, видимо, плевать. — Ты бы поступил, как и я?        — Я бы даже не приходил, — я лежу около неё, и смотрю в чистое, голубое небо. Погода настолько хороша, что даже грустно, и одиноко.        — Иногда мне кажется, что ты единственный меня понимаешь, — проплывающее облако закрывает нас от солнца.        — Тебе кажется, — проговариваю это с выдохом дыма. — Я не сходился с бывшим.        — Тем не менее, — поворачивается Мика ко мне, уложив голову на руку. — Как ты себя чувствуешь?        — Не знаю, — мне пусто, если она насчёт Ямагучи. Кажется, что больше его нет со мной. И если она насчёт Куроо, то отошёл я быстро. Он же меня сам бросил. Я неосознанно готовил себя к этому моменту, видимо, уже мысленно пережил расставание. Облака медленно плывут над глазами.        — У тебя волосы выросли, — она касается моих потемневших корней волос, которые уже на глаза лезут. — Ты не хочешь это менять? — я мотаю головой. Да и зачем?        — Сил нет, — вместо этого, я отвечаю половину правды.        — Мне хочется тебе помочь, — я резко поворачиваю к ней голову. — Ты выглядишь нездоровым… — иногда я поражаюсь, как она выглядит «здоровой». — Пропал со связи, Кенма.        — Да всё нормально, — на секунду я задумываюсь, что она мне не поверит.       Мне кажется, по-большей части, из-за депрессивного состояния, что у всех всё тоже плохо. Но нет. Это только моё видение мира. Смотрю на других, и даже завидую. У них есть силы улыбаться. Зеницу морально лечится через игру на барабанах. Мика отошла быстрее, чем я. А я даже заставить себя встать с кровати не могу. Меня исключили из художественной школы за непосещение занятий. А насчёт ежегодных экзаменов и говорить не хочу — я даже на них не приходил. Ну, отчислят и отчислят. Всё равно смысла не вижу.        — Что ты сегодня делаешь? — Мика, думаю, не говорит вслух, что она мне не верит.       Если пригласишь, пойду к тебе. Потом же, зайду к Кею, допишу суицидальную записку, а дальше уже исполню свой великолепный план. Но ей необязательно знать концовку. Поворачиваюсь к ней, помолчав.        — Кенма, — её пугает моё отсутствие ответа. Ой, стоп.        — Бля, выпал из реальности, — демонстративно хлопаю себя по переносице. Как это натянуто. — Я… Ну, если пригласишь куда-то, то я соглашусь. Может, к Кею заск…        — Покажи руки, — опять начинается.       Что в шестнадцать, что сейчас — это бесит, и не похоже на заботу. Раньше я имел право ей это высказывать с агрессией, и зачать очередную ссору. А сейчас даже и противиться нет смысла. Вижу же взволнованность в её глазах, зачем выёбываться? С её стороны это логично. Я не выходил на связь пятнадцать дней. Даже дольше не появлялся на людях. Я задираю рукава. Абсолютно пусто. Следы прошлого жалко напоминают мне о том, какие житейские проблемы заставляли меня не ценить ничего вокруг. Отмахивался на поддержку Ямагучи благодарностью, пока резал глубже. Ничего свежего — затянувшиеся полосы, ушедшие под кожу. Свёл бы их, или татуировку поверх нанёс. Я бросил это дело. Ради Куроо.        — Молодец, — Мика искренне радуется увиденному, кивнув. Я затягиваю рукава по запястья вновь. — Но мне страшно. — Мика продолжает. - Поклянись! — Мика упрямо протягивает мизинец.       Замечаю, как обгрызан на нём ноготь, что розовая пластина сильно давит на кожу. Не разбираюсь в этом, но жизнь избавит её и от маникюра. Стресс, стресс, стресс — её рука трясётся в воздухе. Вслух, конечно, говорить об этом не хочу, но поднимаю взгляд на её обнадёженные глаза. Она хмурит брови, дует губы. Ведёт себя как самый настоящий ребёнок.        — Кенма, пожалуйста!        — Мика-Мика, — вздыхаю я. — Я слишком ссыкло для этого. — и притянуто улыбаюсь.        — Они бы не хотели, чтобы ты это сделал, — дрожит её голос. Её искусанные губы синеют, раны не скрыть ни одним бальзамом. — И я-я тоже…       Но они бы и не хотели, чтобы я так мучился. Вероятнее всего, Тадаши бы начал писать мне в личные сообщения диссертацию на тему «почему я должен остаться в живых». Я бы умилился, заблокировал бы подобные мысли на короткий срок. Но Тадаши больше нет. И наша личка вовеки веков затихла.       А Куроо? Куроо бы… Сдерживаюсь, чтобы не съежиться от воспоминания его прикосновений. Я обнимал подушку всё время после него. И разве она заменит его мускулистое и горячее тело? Куроо бы тоже не хотел, чтобы я умер. Он был бы рядом, даже бы намеренно порезал нас двоих, лишь бы не отходить от меня. Но и его тут нет. Забыл. Он же меня бросил. Минус причина.       Танджиро? Он и не догадывался о моих наклонностях. Даже если бы и догадался, прислал бы поддерживающий текст, а потом донимал бы вопросами «ты как?»; «ты как?». Всё то же самое, что Ямагучи, но и его тут тоже нет.        — Обещаю, — прижимаю к себе девушку обоими руками. Она закидывает руки мне на плечи. Должен признаться — я никогда не обнимал Мику первым.       Как и не врал ей никогда.

16:03

       — Привет, — давненько я тут не был. Кошечки приветственно мяукают мне. — Приве-ет! — здороваюсь и с ними, более радостно проходя мимо клеток.       И давненько я не разговаривал с Кеем — мы оба понимаем, что это ни к чему. Всё, что нас объединяет — Куроо. Он может из вежливости поинтересоваться, как там Тетсуро, общаемся ли мы, я скажу «нормально, общаемся». Но это пустой диалог.       И наше общее увлечение — любовь к Ямагучи. У него оправданное соулмейтом, что бесит до сих пор. А у меня… Я его друг, который (уверен) любит его больше, чем его соулмейт? Ну, ладно, признаю Кей, в общем-то, неплохой, терпимо — такой и нужен Ямагучи. Хотя, язык не поворачивается сказать это вслух. Кей вскидывает голову в вопросах. Он сидит за тем же столом, за которым мы когда-то сидели с Ямагучи. Кей приспускает очки:        — Да, привет, — а зачем я вообще пришёл? Кей не очень-то и лежит к диалогу, что тяжеловато. Ладно, всего немного потерпеть. — Ты к Акитеру?        — Вообще-то к тебе, — на месте Кея я бы так же удивился. Тсукишима не скрывает презрения во взгляде. — Я тоже его любил, вообще-то, не надо на меня так смотреть! — не выдерживаю я. Кей вздыхает, опустив голову. — Я… М-м… Хотел сказать, что вы… Вы были хорошей парой, и он тебя любил, а я не хотел его делить с тобой. — не хочу смотреть ему в глаза, и так тяжело это говорить!        — Он тебя тоже, — ледяным тоном проговаривает Кей. Не особо горит желанием вообще разговор продолжать. — Да и вы бы тоже, чего скрывать.        — Серьёзно? — поднимаю я голову. Он болезненно улыбается. — Ты так просто это говоришь?        — Чувствую превосходство над тобой, — ладно, нет, прости, Ямагучи, но он всё же меня раздражает. — Да боже, шучу я.        — Несмешно, — но я криво улыбаюсь. Возникает минутная пауза — я неловко топчусь на месте, как кошечка топчется в клетке; а Кей, наверняка, думает, как меня выгнать. — Ладно, я пойду. — гляжу на него в последний раз. Да что нашёл в нём Ямагучи?        — Кенма! Ой, какие люди! — вылетает из своей операционной Акитеру, широко вскидывая руки по сторонам. Я не успеваю даже развернуться, как он меня крепко обнимает. Неловко стучу ему по плечу. — Как я рад тебя видеть! Ты как сам? У тебя так волосы выросли! Стильный ты у нас! — я трогаю свои волосы, будто бы убеждаюсь в его словах.        — Не жалуюсь, — мой базовый ответ на вопросы подобные «как дела». Действовал ещё до того, как у меня все друзья поумирали, и меня бросил соулмейт. — Я зашёл попрощаться, вообще-то.        — Правда? — Кей совсем не похож на эмоционального Акитеру. У Кея даже волосы посветлее будут. — И куда же ты?        — Ам-м, да уезжаю, — как бы теперь с этого разговора съехать?        — Как же так! Столько всего произошло! — тянет себя за волосы Акитеру, он такой громкий. Эмоциональнее, чем был раньше — я рад, что его брат объявился домой. Завидую в чём-то даже. — Ох-х… А куда ты?        — Да так, переезжаю… Акитеру, слушай, у меня поезд через полчаса, я задерживаюсь, поэтому, лучше пойду… — уже разворачиваюсь я.        — Ты уезжаешь? — ещё и Кей спрашивает. Почёсываю двумя пальцами шею, как незаметный жест. Вижу боковым зрением, как Тсукишима-младший кивает за спиной брата, и опускает голову к тетради.        — Так давай мы тебя проводим! — чего ж Акитеру липучий такой! Он не был таким раньше — опять во всём Кей виноват.        — Не-ет, правда, не надо, — неуверенно я вытягиваю руки перед собой.       Кошка сзади Акитеру пискливо мяукает в подтверждение моим словам. Поднимаю на него голову — эх, мне даже грустно за этого простачка. Он всегда носил нам с Ямагучи свой вкусный кофе, и кунжутные печенья, иногда и шоколадки. Акитеру действительно добрый, тот начинает обидчиво дуть губы. Верю, что он искренне хотел бы проводить меня на несуществующий поезд. Я улыбаюсь, не меняя ответа. Старший же, уложив руки на поясе, угрюмо кивает:        — Ну, мою почту ты знаешь! Как приедешь — напиши!        — Да. Спасибо, Акитеру. И Кей… — я в полуобороте гляжу на поднявшего голову очкарика. Точно хочу что-то сказать напоследок! Не увижу же его больше! Сжимаю кулаки. — Будь счастлив. Он бы этого хотел.       Я не нуждаюсь в ответе. На улице меня встречает солнце. Поднимаю голову и понимаю, как сильно я начинаю плакать. Оглядываюсь на эту дверь, и слышу голос Ямагучи в голове:        — Он сильно нас за опоздание наругает, как думаешь? — запыханный, почти год назад, мне ещё шестнадцать.        — Нет, — отвечаю я в пустоту.       Слёзы брызжут из глаз, и я ухожу отсюда тем же путём, что и шёл домой. Только я не домой. Дома у меня нет. Я всё, что мне надо было сделать на своём месте жительства — я сделал. Письмо дописал. Теперь только… Идти?       Майское солнце приятно согревает в контраст с вечерним ветром. Люди спешат кто куда. Кто-то смотрит мне в глаза, словно подозрревая меня в чём-то; а кто-то громко смеётся на всю улицу. Зачем-то вслушиваюсь в эти случайные обрывки фраз незнакомцев, которые всё равно забуду:        — Да…        — Я ему, в общем-то, говорю…        — Я так рада!        — Боже, ты идиот!       Я не в их жизнях, и они не в моей. Заворачиваю в свой двор. Обвожу взглядом детскую площадку. Становлюсь неподалёку от неё, почти доходя до подъездов. В моё время здесь ничего интересного не было, а сейчас — вон как! Большая горка, аж две! Песочница, три пары качелей. Какие-то дети качаются на качелях, скатываются с горки. Мальчики говорят друг другу:        — Давай дружить!        — Давай!        — А можно с вами играть? — подходит к ним третий мальчик с горки.        — Конечно! — говорит первый мальчик.       Я поджигаю сигарету. Вижу, как к этим трём мальчикам подходит семейная пара. Делаю плотную затяжку.        — Сынок, пойдём-ка, шашлыки готовы! — радостный мальчик подбегает к ним, и отец берёт его на руки. — Ну, давай, давай, иди сюда, сынища!       А меня в этом возрасте отец бил проводом за лишнюю минуту во дворе. За то, что пришёл на минуту, сука, позже положенного. Мама ему поддакивала. Счастливый мальчик растёт. Опять слеза стекает по щеке. Долго я не плакал так много. Всё бывает как и в первый, так и в последний раз. Май начался тридцать дней назад. А сегодня уже последний день мая. Моего мая.

18:45

Вы я знаю, что ты уже не прочитаешь это. но я искренне по тебе скучаю. прости, ямс, я не справляюсь. я же обещал, что сделаю это, если тебя не станет? я держу своё слово, хах. если что, люблю, встретимся на том свете

[18:45]

      Делаю это с облегчением. В сердце колет от страха смерти, но я уже поставил точку в суицидальном письме. Все сообщения отправлены. Я удалил свой аккаунт, чтобы мне никто не мог ответить на мои прощальные письма. Мике посоветовал бросить Кугури, Зеницу посоветовал не тревожиться, а Незуко пожелал счастья. Как и всем им. Помнится, в этот же день, ровно год назад — мы с Ямагучи, Микой, Танджиро, Львом и Зеницу устроили пикник в честь их подтверждения поступления в нашу старшую школу. Мика ещё отгоняла голубей от нашей еды, а Танджиро их подкармливал. Зеницу, помнится, ворчал, что его любимых чипсов не было, пришлось взять случайные, а Лев соглашался с каждым его словом. И мы с Ямагучи радовались, что Акитеру взял нас на работу.       Под ногами убогий город, такой маленький. Это наш дом. Где-то я гулял один, где-то с друзьями. Уродливые дворики, запах сигарет, лицемерные люди — это наш белый мир. Законы есть, значит граждане святые. «Слушай нас или умри». Кто придумал делить нашу жизнь на рай и ад? Каждый мир считает себя лучше другого, хотя по сути, оба и не правы.       Я начинаю мёрзнуть. Дую на костяшки пальцев, слёзы засыхают под ветром. Всё сейчас будет хорошо. Это кончится с минуты на минуту. Мне не нужно будет смотреть на то, что вокруг меня. Не нужно будет снова вставать. Мне надо всего лишь прыгнуть. Всего лишь один шаг, и я буду там, на пятнадцать этажей ниже. Закрыв глаза, я больше не чувствую поверхности под подошвой.

МИКА ЯМАКА

19:04

       — Я закажу кофе. Тебе же капучино? — Кугури удалось вывести меня из дома в какой-то ресторан.        — Я много раз говорила, что лавандовый раф, — мне и крошки в рот не лезет. Злилась бы на него, но меня беспокоит кое-что другое. — Мне это не нравится.        — Детка, ну, извини, я забываю, — я встаю из-за стола. — Сейчас закажу лавандовый. Да что с тобой?        — Прости, Кугури, меня подташнивает, — Кугури терпеливо вздыхает, и кивает. На меня нагоняет паника. — Я в уборную…        — Ладно, — что-то сегодня не так.       Я быстро оказываюсь в дамской комнате. Закрываю за собой дверь, и вымученно вздыхаю. Скатываюсь по двери. Руки дрожат. Открываю телефон — одно сообщение от Кенмы. Как же я рада. Мы стали меньше общаться. Сегодня он был отстранённым, совсем бледный. Да и синяки у него под глазами больше его собственных. Прикусываю щёки изнутри. Вижу это: kodzuken ты была моей лучшей подругой. я очень ценю твою поддержку. ты самая красивая, замечательная девушка, которую я когда-либо встречал. не трать время на этого придурка, мика. ты отлично танцуешь, уже вижу тебя на сцене какой-нибудь поп-группы. искренне желаю тебе всего хорошего [18:42] прости, что соврал пока, мика. [18:43]

Вы Кенма, что это значит? (!) ты что, меня заблокировал? (!) [19:06]

      Был в сети двадцать минут назад. Звоню. Абонент недоступен. Сообщения не отправляются. Чёрт. Я не хочу этого. Нет. Этого мне не хватало.

Вы Кенма (!) Кенма (!) Кенма (!) Кенма (!) Кенма (!) Пожалуйста, ответь мне (!) [19:08] Дай о себе знать, пожалуйста (!) [19:09] КЕНМА (!) Кенма блять (!) [19:10]

      Я держусь за дверь. Почти падаю на унитаз. Господи. Только не это, пожалуйста. Учащённо дышу. В туалете и без того освещение хреновое, так и в глазах круги поплыли. Ноги трясутся совсем. Это он захотел побыть один. Всё нормально. Сейчас я приду к нему домой. И мы поговорим. Всё уладится. Я буду за ним следить. С ним всё хорошо. Ладони потеют. Даже с места встать не могу. Почему я туплю уже десять минут?! Дура! Уже и Кугури мне что-то пишет. Как же плевать на тебя, мальчик.        — Я должна идти, сейчас же! — отвечаю я сама себе, прошипев.       Телефон вибрирует. Незнакомый номер. Я быстро снимаю трубку, и вскрикиваю:        — Да! — но слышу лишь всхлипывания Зеницу. Чёрт. Нет. — Тебе тоже пришло сообщение? Пойдём к нему! — я встаю с унитаза.        — Мика, — у Зеницу голос дрожит. — Дедуле позвонила мама Кенмы. Он покончил с…        — Да нет! — вылетаю я из кабинки туалета. Привлекаю внимание дамочек у зеркала, но мне плевать.        — Мика! — кричит Зеницу в трубку. — Он покончил с собой.

***

7 ноября 2020 года

      Сугуру никогда ещё не был рад обнаружить, что он дышит. Он ещё ни разу не был рад обнаружить себя на твёрдом матрасе, похожем на камень. Да и головная боль никогда так безумно не радовала Дайшо. Тело, конечно болит, но шевелится. Из-за холода Дайшо дрожит. Он жив. Может чувствовать холод. Одна лишь лампочка освещает виллу. Дайшо вскакивает с матраса, и учащённо дышит, будто бы после кошмара. Тот прижимает к себе колени. Ойкава, сидящий на кровати с Иваизуми, оглядывается на вставшего Сугуру. И улыбается.        — На условия не жалуйся, сам бы хотел куда-то получше, — Иваизуми тоже с любопытством выглядывает из-за Ойкавы на Дайшо.        — Ха! Братан! — обмениваются рукопожатиями Ойкава и Дайшо. Сугуру смеётся. — Не убежишь от меня же, а! В курсе ты вообще? Ай, браток… Мой лучший друг! А у тебя я был лучшим другом или Акааши? Ты только честно скажи! — Сугуру преисполнен энтузиазмом, и чувствует себя живее всех живых.        — Ты-ты! Дурачьё! — это удивляет рядом сидящего Хаджиме, но заставляет неподдельно смеяться Ойкаву. Тот быстро выдыхается. — Эх, Акааши… Был бы он здесь. — Ойкава складывает руки у себя под губами, раздвинув ноги.        — Угу, — печально вздыхает Сугуру. Все втроём в комнате отвлечённо смотрят наверх — об тусклую лампу на потолке бьётся мотылёк, рьяно метаясь вокруг него. Размах крыльев настолько быстр, что Иваизуми думается, что мотылёк бы мог крыльями кого-то убить. Кстати, о нём — Дайшо проницательно сводит свой взор на него. — Это кто? — и за одним вопросом идут следующие. — Мика где? И ребята? — как раз, на глаза Дайшо попадает Ямагучи, лежащий на третьей кровати у двери. Чтобы его заметить, действительно нужно приглядеться — тревожно дышит на спине в самом тёмном углу. Хотя бы дышит. — А мы где?       Тоору печально переглядывается с Иваизуми. Ойкава вздыхает. Дайшо это не нравится, и тот резко встаёт. Жалеет мгновенно. Кулаки до сих пор горят. Ещё и губа болит. От холода задыхаться хочется.        — Что случилось? Мика жива?! Где она? — но Сугуру выдерживает боль через дрожь в ногах.        — Она жива, — кивает Ойкава, продолжая сидеть на кровати. — Просто тебе к ней нельзя.        — Это какого хрена нельзя?! — это взбешивает Дайшо, и тот встаёт напротив друга. — Он вообще каннибал! — Сугуру наконец узнаёт в нём черты лица. Хаджиме вздыхает, и кривит губы. — Понял. Ты нас предал, да? Не друг ты мне. В плен взял, да?!        — Дайшо, успокойся, — встаёт напротив Ойкава. — И лучше присядь.        — Отведи меня к остальным! — продолжает вопить Сугуру, хотя, даже горло болит. Совсем темнеет в глазах. — Ты чем нас накачал, сволочь?        — Слушай… Что ты последнее помнишь?        — Эм… — Дайшо морщит лоб, пытаясь вспомнить, что вообще было вчера? Или не вчера. Дайшо поднимает голову к потолку.       Дверь открывается, помешав парню даже подумать о произошедшем. Свет идёт ему в спину. Дайшо поворачивается к двери, щурится от резкого света. И видит… Киту. Дайшо выпрямляется, и шипит:        — К… Кх… Кита?! — и замечает около него девушку с красными волосами. Та в руках твёрдо держит чемоданчик аптечки. — Ячи?!        — Чего?! Это ты?! — Дайшо оглядывается на удивлённого Ойкаву.        — Очнулся, — кивает Ячи Сугуру, полностью их игнорируя. Кита же беспристрастно проходит вперёд. Те будто не от мира сего. В руках у Киты — большое железное ведро.        — Пиздец… Реально Кита… — про себя комментирует Ойкава.        — Ух ты, очнулись! — забегает к ним в комнату со светлого коридора и Ханамаки. Дайшо недоверчиво смотрит на непринуждённость незнакомца, поднявшего руки вверх. Тоору натянуто улыбается Ханамаки. — А эту спящую красавицу, по-моему, будить пора. — стоит Ханамаки договорить, как Кита это делает мгновенно. Выливает целиком холодную воду с ведра на Тадаши.       Прилив холодной воды по лицу мгновенно пробуждает Ямагучи. Тот раскашливается, как просыпается. Дрожь колко обнимает тело Тадаши. Зубы стучат друг об друга, он мгновенно вскакивает. Кита, сидящий перед Ямагучи, заставляет проснувшегося вскрикнуть. Дайшо вообще ничего не понимает. И крик Ямагучи тоже бьёт по сердцу. Сугуру, раскрыв рот, смотрит то на друга, то на каннибала, то на Ямагучи, то на Киту. Ойкава наблюдательно встаёт рядом с другом, смотря на Тадаши.        — Я умер?! — с испугом бегает глазами от угла в угол Тадаши.        — Считай и так, — Шинске сидит на корточках. — Добро пожаловать в чёрный список.