Один из нас проиграет

02:59

       — Ты тоже не можешь уснуть? — обращается Кенма к постоянно встающему Ямагучи. Мика тоже перестаёт притворяться быть спящей.       У Тадаши горло сохнет после каждого глотка воды. Психосоматика не жалеет Ямагучи. Спать не в своём мире лишь со временем приносило спокойствие, но спать в совсем чужом доме во время войны — испытание. Из знакомых лиц здесь только Куроо, который тоже прекращает притворяться. Единственный, кто пусть и тревожно, но спит сейчас — это Лев, и все в доме ему завидуют. Зеницу плохо без Иноске. Остаётся обнимать смятую и жалкую, и то, чужую простыню.        — У меня очень плохое предчувствие, — щупает Ямагучи пульс на шее. — Мгх… К-Куроо, как они там?       Кенма, лежащий около парня на жутко тесном диване, наблюдает за тем, как Тетсуро подтягивается. Тянется рукой под подушку, нащупывает телефон. Яркость экрана в темноте больше всего даёт в глаза Куроо и Кенме. С прищуром, Куроо бесстрастно читает сообщение от Бокуто вслух:       «Ойкаву убили». — но на этом сообщении, у Куроо на лице рисуется гамма эмоций — «Начало войне положено». Сообщение прислано практически десять минут назад.

десять часов назад 17:18

ХАДЖИМЕ ИВАИЗУМИ

Вы Можешь выйти? [17:18]

      Определённо точно — я себя за это возненавижу. Смотрю на отражение в своём ноже в надежде снова и снова, что кинжал исчезнет. На улице стоит солнцепёк. Спина буквально жарится, а ткань футболки прилипает к потному телу. Жажда душит горло, и осушает язык. Если бы я сказал маме, каким путём добился её обратно к себе, она бы не одобрила.       Я не люблю его, он мне далеко не симпатизирует, а то, что мы соулмейты… Ничего такого тут нет. Вон, Незуко тоже соулмейт слуги Даки, и ничего. Счастливыми от этого не стали, им нечего делать с этим фактом, а их не влечёт друг к другу. Так и нас с Ойкавой — соулмейты вообще штука необязательная, чтобы быть вместе. Ничего у нас нет, и не будет. Мне просто убить его, и уйти. Столько лет я потратил для такого, не дам же я заднюю. Я хочу увидеть маму, я так давно не был дома. Ойкава обещал мне, что освободит — он уже сделал это с Незуко. Возможно, дальше бы у нас что-то и было. Без смертей.        — Прекрати! — бью себя по голове два раза.       «Смотрю на тебя и вижу Тоору» — фраза Энму произносится в голове так отчетливо, что кажется, будто он появился сзади и сказал мне её. Я оборачиваюсь, но сзади лишь солнце, упрямо светящее мне в глаза. И тут я понимаю, как я схожу с ума. Здесь больше никого нет.        — Привет, каннибальчик, — от голоса Тоору за спиной я дёргаюсь. Поворачиваюсь к нему. — Сам с собой говоришь?       Как давно он тут? Или вопрос иначе — как долго мы тут будем? Выглядит он как обычно самым смазливым парнем, которого мне приходилось видать. Его карие глаза щурятся от солнца. Оранжевый закат показывает, как же идеальна его кожа. Ни единого прыщика, хотя есть пара шрамиков над губами от бритвы.       Я направляю на него кинжал. Ойкава вздрагивает, но не ступает назад. И согласно кивает. Как тогда. Я мог убить его практически каждый раз, когда видел. В первый раз, когда он меня увидел — я мог его прищучить, но мы поцеловались. Во второй раз, на «Смертельной вечеринке», у меня был прекрасный шанс прикончить его, но мы говорили по душам, и целовались. И недавно, я мог даже покончить с ним в этом чертовом отеле, но мы говорили по душам, целовались и почти потрахались.       Кинжал выскальзывает с моих рук. Что это за позор? Ойкава с той же улыбкой хмыкает. Поднимает кинжал, и отдаёт мне. Я не прекращаю смотреть на него. Он мягко берет меня за правое запястье. Его лицо купается в лучах солнца. Каждый раз, когда я мог убить его — он этому ни капли и не противился. Так почему же я всегда останавливался? Рука чертовски дрожит, даже если он и взялся за неё. Сейчас я сделаю это, и уйду. Увижу маму впервые за столько лет. И сейчас всё закончится. Всего лишь направить нож на него, и всё. Он сам согласен, это неважно. Кто он для меня? Никто, мы еле знакомы. Что нас связывает, кроме родства душ? Ничего. Сколько лет я терпел эту дрянную жизнь, чтобы в итоге сдаться? Я вижу своё отражение в его глазах. Трогаю его лицо свободной рукой. И под ней он слегка подрагивает. Но не отступает.       Даже если я наставляю на него свой кинжал, он смотрит на меня таким влюблённым взглядом. Глаза приоткрыты, лёгкая улыбка на лице. На меня с такой любовью смотрела мама. Если бы она узнала Тоору, он бы ей понравился. Они бы долго смеялись над моими детскими фотографиями, Ойкава бы помогал ей по дому, а потом бы предложил совместный выход куда-то в парк. Я бы шёл сзади них, и думал о том, что все плохое кончается. Да и чем я это заслужил? Мы знакомы всего-ничего, я его еле знаю, а он меня знает меньше. Это провал.       Достанься ты, Тоору, кому-то бы другому — ты бы был заслуженно счастлив.        — Да иди ты нахуй, — но не со мной.       Я вновь роняю кинжал. Но сейчас делаю это намеренно. И далее — я обнимаю его так крепко, как никого раньше. Слёзы капают ему на плечо. В последний раз я плакал, когда впервые убил человека. Он умолял меня остановиться, подумать, видел в моих глазах добро. Но он упал в лужу крови через пару секунд. А я плакал, как плачу сейчас. Слёзы капают ему на ключицу. Он гладит меня по волосам, и по шее, обнимает за плечи.        — Ива-чан…        — Заткнись, — ещё и называет меня так. Он замолкает, не прекращает гладить меня. Единственный человек, который готов прижать меня к себе, и дать мизерную надежду, что всё будет хорошо. Я часто дышу, не прекращая плакать. Слышу его сердце, и не хочу прекращать его слышать. Какого хуя я так привязался?! — Они сказали мне убить тебя, чтобы начать войну. И я увижу маму. — опускаю плечи. — Блять, ну… Я так устал.        — Сделай это, Ива-чан, — решительно говорит Ойкава, без капли обиды.        — Я не… — слёзы стекают вниз по его плечам. — Я не хочу, как ты не понимаешь?! — резко перехожу я на крик, вывернувшись из-под рук Ойкавы. Тоору вздрагивает. Он же не виноват, поэтому говорю спокойнее, хотя голос дрожит. — Заебало это всё. Ты не заслужил этого, но я хочу увидеть маму. Я хочу, чтобы ты тоже был свободен. Ты… Я так запутался. Не знаю, доверять тебе или нет до сих пор, но я не хочу тебя убивать. — признаюсь я.       Ойкава подходит ко мне, и большим пальцем вытирает мои слёзы. Прямо как мама.        — Ну, что ты? — говорила мне она в такие моменты. С доброй и любвеобильной улыбкой. Она говорила тихо, утешительно. А я был ребёнком, которому было достаточно видеть маму, чтобы знать, что всё будет хорошо. И сейчас вместо неё это делает Тоору. — Ива-чан, прекращай лить слёзы. Ты сильно торопишься?        — Н-Нет, — шмыгаю я.        — Тогда я тебя забираю, — Ойкава уверенно берет меня за руку.

17:42

      Парк «Ладо». Тут мы впервые и встретились. Здесь мирно, тёплый воздух, будто август и не кончался. Осень нынче поздняя. Пускай и шли дожди, но в основном здесь очень жарко. Закат солнца перестаёт быть ярким, и начинает щадить мою потную кожу. Я размеренно дышу, и смахиваю пепел от сигареты по направлению ветра. Ойкава очень тактильный, чего не могу сказать о себе. Тоору лежит у меня на коленях, с надеждой смотря мне в глаза:        — Знаешь, до конца наших жизней ещё немного. Мы могли бы потрахаться.        — Перестань, Дерьмокава, — смущенно усмехаюсь я.        — А что? — поднимает Ойкава голову, а затем усаживается ко мне на колени. — Не таким ты был уж и скромным пару дней назад. — я закидываю плечи на скамью, позволяя Ойкаве поцеловать меня.        — Не боишься, что кто-то нас увидит? — отрываюсь я от него.        — Здесь никого нет, Ива-чан. Не из моих, не из твоих, — проводит Ойкава пальцами по моей шее, завершая свою речь поцелуем мне в кадык. Я задумчиво смотрю за тем, как утята плывут за своей уткой. — Ива-чан, ты веришь им, что мама жива?        — Я не знаю, во что верить, — смотрю я в глаза Ойкавы, в которых все ещё отражается солнце. — Я… — я отвожу взгляд, пока Ойкава вновь оставляет поцелуй на моих губах. С ним так спокойно.        — Потому что Мудзан может озвучить твою слабость, но не выполнить обещание, — медленно кивает Ойкава, поджав губы. — У меня есть сестра. И… Если я вернусь к каннибалам, то увижу сестру. — Тоору укладывает мне подбородок на плечо, смотря позади меня, поэтому вся его тихая речь гладит мне ухо. — А потом, я узнаю что её убили. Более того — стою у неё на похоронах. — я вздрагиваю от сказанного. А особенно, меня пугает спокойствие Ойкавы. — У неё сын остался. Ребёнка оставили без родителей. Не знаю, где он, а им так и подавно всё равно. Теперь ты понимаешь. — его тёплые губы сначала касаются моей шеи, а потом он снова смотрит мне в глаза. — Почему я им не доверяю.        — Тоору… — глажу его предплечья. Он пытается поддержать меня постоянно, а я еле могу дать то же самое.        — Всё хорошо, Ива-чан, — печально улыбается он. Его глаза блестят то-ли от солнца, то-ли от наступающих слез, но спрашивать я не в праве.        — Но с чего бы каннибалам было убивать твою сестру? — сдуваю пушинку с ресниц Тоору.        — А, — глядит в небо Ойкава. — Они знали, какой у меня скверный характер. А каннибалы заинтересованы больше в том, что будет если его подопечные ослушаются. И готовятся к худшему. Надейся на лучшее — готовься к худшему. Как бы ни запугивали, такие в себе неуверенные. Так что, это как казино или ставки… Дело сразу гиблое, на победу даже не рассчитывай. Это всё пыль в глаза. Плевать им на твои надежды, превыше у них твои страхи. Так что, Ива-чан, тебе решать, верить им или нет. — я молчу, смотрю поодаль и не знаю, что сказать. Перевариваю каждое его слово. — Но… Ты можешь проверить это.        — Как я это проверю? — не понимаю я, пока Ойкава пригревает мой затылок.        — Сделай то, что они от тебя хотят, — я выкашливаю из себя ещё немного дыма.        — Блять, сукин сын, я, нахуй, не хочу тебя убивать, потому что, сука, я сам ёбну тех, кто тебя, блять, попытается хоть грохнуть. Ещё раз я, нахуй, услышу от тебя эту хуйню, и ты у меня получишь пизды. Ты понял меня? — злюсь я. — Мне похуй, даже не упрашивай, блять, ещё раз это скажешь, и я… — вся агрессия слетает у меня с зубов, а он вырывает мои слова губами.        — Я тоже тебя люблю, Ива-чан, — смеётся он после поцелуя. Прижимаю его к себе опять. Как это странно. И всё, что мы продолжаем делать вновь и вновь — так несуразно, если посмотреть. — Но я не о том, чтобы сделать это по-настоящему.        — Ты имеешь ввиду — сблефовать? — закидываю я голову назад.        — Да. Когда Тендо с радости описается, я появлюсь у него за спиной и шею ему сверну. А потом, мы поубиваем пару-тройку каннибалов, и уйдём в закат от всех них, — Ойкаве так легко говорить об этом, даже сам успокаиваюсь. Когда он легонько целует мою шею до ключиц, я чувствую себя наверное спокойнее, чем все дни прежде. Он вздыхает, затем же садится обратно на скамейку. Укладывает голову мне на плечо, что чувствую шеей его волосы. — Если бы всё время с тобой длилось вечно…       Ресницы уже просохли от слёз. Щёки теплеют, нервно усмехаюсь с его слов. И смотрю на него, трогаю его волосы. Всё так хорошо, чтобы быть правдой. Уточки крякают вдали, кто-то взлетает. Небо розовеет. Уже больше прохлады исходит. Мы греемся друг о друга. И если бы не то, что будет после, я бы подумал, что мы на самом настоящем свидании.        — Тебя никогда не смущало, что я из каннибалов?        — Враги — лучшие любовники, — не слезает он с моего плеча. Снова усмехаюсь, укусив щеку изнутри. — Я же тоже был там, Ива-чан. И от тебя я чувствую ту же энергетику, что и от себя. Встреться мы раньше…        — Мы встречались раньше, — вспоминаю я, как видал его мельком, но мы молча атаковали друг друга при разных случаях.        — Не в том смысле, Ива-чан, — водит он носом по моей шее. От щекотки напрягаю шею.        — Кстати, — лениво вспоминаю его слова, аккуратно тронув его волосы. Его ресницы чутко касаются моих ключиц. — Что ты знаешь, что знает и Даки, и что может привести к войне?

шесть часов назад 11:01

КЕНМА КОЗУМЕ

      С объявления о войне идёт уже второй день. И ничего не происходит. Мне от этого тревожно. Вторую ночь подряд я всё ворочаюсь, а по утру оказываюсь в объятиях Куроо. Сейчас происходит то же самое, и я, если честно, от такого не в восторге. Только что я проснулся от ещё одного приступа тревожности. Прижимаюсь к Куроо, он, не знаю, спит или нет, но гладит меня ленивыми движениями по спине. Вожу носом по его груди, уткнувшись в его футболку. Сердце пропускает удары, и чем дальше, тем больше.        — Пудинг, — Куроо открывает глаза. — Тебе снятся кошмары?        — Нет, и не надо, — мы спим вместе, поэтому скрывать от него что-то я уже не вижу смысла. Я привык к нему, проникаюсь, он видел мои шрамы, поэтому тут ничего более говорить не нужно. Но я не могу сказать, что доверяю ему до конца, и готов провести с ним дни до конца жизни. Иронично, если так оно и произойдёт. — Тебе?        — Мне никогда не снятся сны… Ах-х, — зевает он. — Не волнуйся, мы неразлучны, я от тебя никуда не уйду, даже если захочу.        — Ты можешь говорить хоть что-то кроме шуток? — утренняя агрессия даёт о себе знать.        — Котёнок, — чмокает он меня в лоб. Ладно, я спокоен, смущенно носом клюю в его шею. — Мы волнуемся о вашей безопасности больше, чем о своей. А я о твоей, котёнок. И поверь. — он хватает меня за голову, глядя мне в глаза. — Со мной ты в безопасности, где бы я ни был. Усёк?        — Ладно, — это успокаивает. Хочется заснуть обратно, и пролежать так весь день. Надо бы как-то это провернуть. Закрываю глаза.        — Харэ спать уже, — ворчит Куроо.        — Сука, заткнись, — щипаю я его горло. Он смеётся, и начинает меня расцеловывать. И вот она — рутина каждого утра. Поцелуи, петтинг, и ещё какое-нибудь похожее слово на «п».       И, кстати, до сих пор мы и не переспали. У меня не было настроения на это, но и он не любит изнасилований. За что я ему предельно благодарен. Да и мучить его прелюдиями мне ещё не надоело. Как сейчас. Тетсуро вырывает у меня поцелуи с губ, которые постепенно становятся влажными. Когда я вхожу во вкус, он отрывается от меня и нависает надо мной, взмахнув волосами:        — Ты только скажи «да».       Я большим пальцем ноги вожу по его прессу, до члена. Он втягивает воздух в себя, сквозь зубы. Довольно прикусываю губу. Мне нравится, что с ним легко позабыть о тревожности. Он моё лекарство, ему для этого и усилий прилагать не надо.       Стук в дверь. Я закатываю глаза, спрятавшись по переносицу в одеяле. Куроо раздражённо вздыхает, и кричит назад:        — Что опять?        — Так, — Дайшо заглядывает в комнату. — Господи, фу, не ломай мою детскую психику.        — Сам чем лучше, бабник! — кричит Куроо, бросив подушку в дверь. Я несдержанно усмехаюсь. — Че хочешь, гнида?        — Гнида, нас Убуяшики позвал, — на этих словах Куроо вздыхает, поворачивается ко мне и целует в лоб. — Чтоб я твоих вздохов в жизни нахуй не слышал.        — Пошёл нахуй отсюда! — я уже громко смеюсь с перепалок Дайшо и Куроо.

11:08

       — На время военных действий, мы приняли решение депортировать вас, наших гостей в лачугу «Мечников». Мы хотим доставить вас домой в целости и сохранности. В худшем случае, автобус приедет за вами без меня, в назначенное время и место, — резко поднимаю голову с заявления Убуяшики. Он ловит мой взгляд. — Насчёт вас я двоих тоже решил. Куроо останется с вами, и будет следить, охранять. Начнём сегодня, собирайте вещи. — смотрю затем на своих друзей. Они переглядываются, смотрят на нас с Куроо. Перешёптываются, как на каком-то важном совете федерации. До сих пор удивляюсь, как на этой кухне помещаются все (я посчитал) восемнадцать человек, считая Убуяшики. Нервно выпиваю остывший какао, который на вкус даже хуже горячего растворимого кофе.        — Почему нам нельзя домой сразу? — несмело поднимает руку Зеницу.        — Законы вашего мира не позволяют укоротить срок. Месяц был самым минимальным, то есть, вы понимаете, насколько все плохо. Официально вам осталось пробыть здесь… — Убуяшики поднимает взгляд к потолку, и задумчиво загибает пальцы. — Одиннадцать дней.        — Уже?! — охает Танджиро. — Так быстро…        — Тебя удивляет только это? — саркастически цыкает Тоору.       Мне интересна реакция Куроо, поэтому сразу поворачиваю голову на него. Сказанное, безусловно, не понравилось ему. Вижу это недовольство по опущенным бровям, но затем, он вздыхает свою злость. Смотрит на меня с какой-то печалью, потом легонько хлопает по голове. Я не понимаю, что это значит. Может быть, я должен быть спокоен, что он от меня на метр не отойдёт, а может, и думать о другом. Но стоит мне посмотреть на напряжённые лица других «Добродетелей», всё отпадает.        — Пойдём, помогу вещи собрать, пудинг.

МИКА ЯМАКА

12:24

       — Как-то странно, — я не знаю, как звучит моя речь со стороны из-за распухших губ. — Одноклассницы уже думают. — Дайшо складывает мои вещи сам, а я же позволяю себе зайти в телефон и проверить ленту новостей у моих знакомых. — Что можно надеть на выпускной. До него же так далеко.        — Мхм, — Сугуру заглядывает в мой телефон через плечо. — А ты?        — Я о таком не думаю, — я смущенно улыбаюсь, смотря на своих друзей. Ямагучи зачем-то решил заснять процесс наших сборок на камеру, Кей особо ни с кем кроме него здесь не говорит. Кенма же играет в телефон, лениво поглядывая на нас с Дайшо, пока Куроо складывает его вещи.        — Надо бы, Мика-чан, часики-то тикают, — Сугуру выпрямляется, и проводит по моим волосам. — И надо бы подумать, с кем бы ты хотела потанцевать в этот вечер.        — Кугури, — усмехается Кенма, пока отыгрывает ещё один раунд в телефоне.        — Блять, а, — выключаю я телефон с усмешкой. — Ну, а так… Да не знаю, не с кем, я не особо фанатею от своих одноклассников.        — Мика, я твой одноклассник, — Дайшо присаживается на мою кровать.        — Не особо фанатею от своих одноклассников, — я показываю язык Дайшо, задорно повторив эту фразу.        — Хоро-о-ош, — Куроо громко смеётся. Ямагучи подхватывает насмешку.        — Ты заткнись, — Дайшо демонстрирует свой средний палец Куроо, а затем поворачивается с улыбкой ко мне. — А ты, Мика-чан, подумай.

imagine dragons — dream

      Я сажусь около Дайшо, и смотрю на него. Его беззаботность и надежды на лучшее не дают мне те же чувства. Как же… Удаётся это ему? Потому что мне же прохладно то-ли от тревоги, то-ли от ветра с окна. Я протягиваю руку вперёд, ставлю на кровать. Ничего будто и не менялось. Дайшо продолжает придумывать подкаты ко мне, будто я таких уже не слышала. Кенма играет в ту же игру, что и в первый день. Ямагучи что-то ему лепечет, вслух рассуждает. Кей соглашается с ним, а Тетсуро подкалывает эту парочку. Дежавю.       Игнорируются собранные чемоданы на полу. Полностью опустошенная ванная полка около зеркала от моих побрякушек, и от всех наших зубных щёток и паст. Игуро и Мицури беспечно веселятся в игровой. Кровать Льва гладкая и заправленная. Танджиро беззаботно рассказывает Незуко что-то о семье. Никто из них вслух не говорит о войне. Время будто застыло, а я наблюдаю за этим, как герой из фильмов.       Ещё жалкие пару часов — и мы сюда не вернёмся. Не зайдём больше в игровую, не выпьем чаю на кухне с разговорами об очередной интрижке с «Добродетелями». И мы не посмотрим на криминальный мир изнутри, из богатых одеяний. Мы не поедем в торговый центр, ни за что не заплатив; не посмотрим красоту антиутопии, которую старательно пытаются упрятать власти от нас.       И неужели меня одну это волнует?

ЗЕНИЦУ АГАЦУМА

15:46

      Хожу туда-сюда уже очень долго. Почему мы? И зачем им возвращать Незуко? Это заставляет меня ругаться вслух вновь и вновь. Не могу находиться в квартире, потому что уровень тревожности особенно высокий у каждого из нас. И если в любой другой день я побеждаю в игре «у кого больше тревожности», то сейчас я одерживаю все рекорды, ведь страх заразителен, и чувствуется всеми фибрами от людей вокруг. Я пытался отвлечь себя тем, что складываю вещи, но этот гул сводит с ума. Больше я так не могу.       Танджиро поддерживает Незуко самолично, без моей помощи. А меня? Кто поддержит меня? Я уже даже и не знаю, может успокоительного попросить? Места себе совсем не нахожу. Дрожащими руками хаотично стучусь в дверь. Жмурюсь, капли пота стекают со лба.        — Зай, тут для вас всегда открыто, — Мицури точно говорит это прежде, чем увидеть кому открывает дверь. — Зеницу! Проходи! — сталкиваюсь взглядом с Иноске, стоящим сзади. Ой. Как раз тебя вспоминал. «Ага».        — У т-тебя… — «чё припёрся?». Ладно, ты имеешь право злиться — сглатываю эту мысль с болью, забыв, как дышать. — В о-о-общем, есть что-то, такое… Успокоительное? — руки неприятно мокрые. А стоит мне слово сказать, как язык его переворачивает. Еле предложение сложить могу.        — Да-да, проходи! — зазывает меня Мицури, и закрывает дверь за мной. Девушка приводит меня на кухню. — Располагайся, ты же дома! Не чужие же люди! — Иноске садится рядом.       Лучи заката в тёмном небе сквозь шторы падают на стол. В комнатах вдали происходит суета, много голосов под музыку. Мицури пританцовывает под музыку, наливая мне чай. В воздухе пахнет ромашкой. «Ты же будешь в безопасности. Че тебе-то ныть?».        — Потому что я не хочу потерять тебя, — несдержанно отвечаю вслух я, с долей гнева.       Глаза слезятся. Смотрю на удивленную Мицури. Она сразу понимает, что нас нужно оставить наедине. Девушка наливает чай с ромашкой, плавающей в прозрачной кружке, и спешно уходит. Я смотрю на Иноске с отчаянием.        — Прости, я не хотел тебя обижать… — опускаю я голову. — Я был очень взволнован, но я о тебе не забывал.        — Делать мне нечего, как на тебя обижаться. В такое время, ишь чё захотел, — закатывает глаза Иноске, и обнимает меня. «Всё норм, малой. Поревновал малясь, но сейчас нахуй мозги-то ебать?».        — Иноске… — становится немного спокойнее, обнимаясь с ним. — Что вы будете делать?        — Не боись, делишки найдём, — дурак. — Сам такой, чё быдлишь? — я улыбаюсь, а Иноске целует меня в лоб. — Моницу, харэ реветь, не умер ещё никто.        — Ещё, — он берет меня за дрожащие руки. — Я не хочу, чтобы никто не умирал. Пожалуйста. — глядеть на него без слёз не получается. «Я всё ещё здесь».       С форточки дует прохлада. Небо сзади меня алеет, это я вижу по оранжевому лицу Иноске. Зелёные глаза смотрят на меня с сочувствием. Иноске гладит меня по щеке, впитывая в ладонь слёзы.        — Моницу, на «Смертельной вечеринке» чё было? Жив я, жив ты, видишь, ёпта! — он берет меня за макушку, и стукает о свою грудь. Удерживает за волосы. — Слышишь? Бьётся сердце, нормально всё. Хуйню себе не накручивай, я буду жить, и за тебя им отомщу. И похуй мне, ты меня понял?       Слушаю, как бьётся его сердце. Оно участилось. Тебе тоже страшно. «Иноске Хашибира ничего не боится!». Иноске, я же вижу. Всё нормально. «Оно не от страха стучится. А от злости. Потому что меня бесят они все. Сколько можно уже нас мусолить? А нахуя? Заебали, блять, уже, чем мы их задели? Сколько себя помню — всегда ненавидели друг друга с ними. Почему? Я в душе что-ли ебу? Может я и рад, что все скоро кончится. Я, скорее, боюсь, что это на войне не кончится. Поверь, мы много в каких перестрелках побывали, живы все. Моницу, я всегда относился к такому, как к делу житейскому. Это ты не привык, мне-то реально похуй. Поэтому, и жив до сих пор. Когда ты будешь дома, всё для тебя кончится. Будем ходить в школу, как обычно».        — Обещаешь? — поднимаю я голову.        — Я тебе отвечаю, ёпта, — хлопает Иноске меня по спине.        — Я люблю тебя, — если станет слишком поздно, то хотя бы я сказал это сейчас. Зажмурившись, быстро, волнуясь, но сказал вслух.        — Я тоже тебя люблю, Зеницу, — не медля проговаривает Иноске, крепче прижав меня к себе.

АТСУМУ МИЯ

17:45

       — Да-а, плохи дела, — подливает Танака себе водку. — Будешь, Атсуму?        — Воздержусь, — кратко отвечаю я, вдохнув запах русского спирта.       Здесь слишком душно для нас всех, так к нам ещё и людей прибавят. Только потому что они не из этого мира. В чём-то им везёт — родились с серебряной ложкой во рту. А я даже не знаю, буду ли я завтра жив. Кто меня спросил, конечно? Даже завидую им - среди них непринято жить не как отброс. Я прохожу мимо пьющих Танак с Ноей, а также мимолётом слышу сериал Юкиэ и Осаму. Выхожу во дворик. Суна сидит у порога, и прикуривает сигарету. Конечно же, это повод разделить с ним трапезу табака. Ринтаро смотрит на то, как травинки шатаются под дуновением ветра. А я смотрю на то, как контрастно небо. Градиент красного и чёрного, где-то вдали и желтоватый оттенок. Небо горит.        — Я знал, что мы это застанем, — резко проговаривает Суна.        — И как думаешь, чем всё кончится? — я смотрю на чёрное худи Суны. Худи Киты.        — Один из нас проиграет, — иронично проговаривает эту тошнотворную фразу Ринтаро, хмыкнув.        — Как думаешь, как бы поступил Кита? — ветер приглаживает мои волосы, словно холодной рукой. Как метафора того, что я упомянул Шинске в разговоре.        — Кита бы? — смахивает Ринтаро пепел в сторону. — Не позволил бы нам умереть любой ценой. Даже бы себя подставил. Что он и сделал в прошлый раз. Спас бы всех, а кто спас его? Придурок. — плюёт в землю Суна.       Если бы не та перестрелка, здесь бы были они оба. И если бы Кита не оказался рядом, сейчас бы около меня сидел сам Шинске вместо Суны. Будто судьба у них такая дурацкая. Один из них и должен был умереть. А после — винить себя, рыдать, как не в себя несколько месяцев. И позже — игнорировать любой разговор, где скользит имя одного из них.        — Я даже завидую тебе, Атсуму, — встаёт Суна. — Ты своего соулмейта ещё не встретил. Есть ради чего выжить. — горько улыбается Ринтаро.        — И тебе есть ради чего, — я решительно громко проговариваю это, остановив его за плечо. Далее, я говорю чуть тише. В глазах Ринтаро читается безмятежное равнодушие. — Кита бы не хотел, чтобы ты погиб.        — Я бы хотел, мелкий, — горькая пустота в его взгляде убивает меня. И такой быстрый ответ.       Он оставляет меня наедине с закатом, и зажжённой «Marlboro». И всё же, я никогда не пойму Суну. Хотя, признаюсь честно, я и не любил-то кого-то особо, чтобы хотеть умереть из-за другого человека. В воздухе опять пахнет влажными салфетками.       Нащупываю на поясе пистолет, и успокаиваюсь. Если сегодня что-то с потемнением пойдёт не так, то я хотя бы вооружён. Запах сигарет никогда не нравился Ките. Поэтому, все закурили во дворике только после его смерти.

18:00

ТАДАШИ ЯМАГУЧИ

      Колёсики чемоданов криво проезжаются по неровностям асфальта. Тащить сумки и пакеты, безусловно, тяжело, но мы не смеем жаловаться, пока идём на автобусную остановку. Кружится голова от такой вечерней и уезжающей атмосферы. Темнеет, кровавый закат уже более походит на ночь. Свежий воздух чего-то неизвестного составляет нам компанию даже в автобусе. В голове ватно, и пусто. Если усталость пришла на смену тревожности, то так даже лучше. Как быстро мы вынуждены попрощаться.       Я кладу руку на холодное окно, стекло которого теплеет под моими пальцами. Вырисовываю пальцем пятна, волны. А все эти виды, парк, дороги, богатые дома скоро исчезнут для всех нас. Совершенно обычные люди, которых мы не знаем, и не узнаём никогда. Все они скоро исчезнут. Я смотрю на Тсукки, сидящего рядом. Ничего не говоря, ложусь ему на плечо. Все вокруг молчат. Настолько, что я слышу музыку из чьего-то наушника.        — Наверное, я вернусь домой с вами.        — Правда? — радостно поворачиваю я голову.        — Угу, — Кей упрямо смотрит вперёд себя. — Я долго думал об этом. Наверное, так и должно было быть. Ждал какой-то кульминации, чтобы со спокойствием поехать домой.        — Как здорово, Тсукки! — искренне радуюсь я, смотря на его лицо, освещённое от одного лишь света в автобусе.        — Хм, — скрывает улыбку он, хотя ямочка на щеке выдаёт его.        — Блин, поскорее бы это кончилось, — подхватываю его мысль я, смотря в окно. — Как ты относишься к крышам? Хотел бы показать тебе одну, или больше.        — Куда поведёшь.

18:21

СУГУРУ ДАЙШО

       — Какие люди в Голливуде! — такое чувство, будто мы приехали встретиться со старыми друзьями, а не закрепляем убежище за ребятами. — Привет!       Сумка Мики-чан была бы тяжёлой, и я не поднял бы её, если бы она не принадлежала Мике. Я кивком приветствую каждого, и ставлю её сумку в тёмную комнату Осаму и Атсуму. Не совсем волнует, будут ли они против этого, пусть и не должны. Выдохнувши, оборачиваюсь. Под суетливые голоса остальных, Мика заграждает своим силуэтом свет позади. Очевидно, она пошла за сумкой, а не за мной. Но всё нормально с этим, ведь она говорит мне:        — Спасибо, Сугуру, — она присаживается на кровать около меня, прижав коленки друг к другу. — Как ты?        — Лучше спросить тебя, — откидываюсь я на стенку сзади. Она повторяет за мной, как мило.        — Но я спросила первая! — дует девушка щёки.        — Ладно, — с улыбкой сдаюсь я. Пожимаю плечи. — Да как-то знаешь… Ничего нового. Война, ну, война, им всё равно нельзя нас трогать, а нам их. Знаешь, сколько таких «войн» мы уже пережили?        — Как тебе легко об этом говорить, — затихает у Мики голос. Я замолкаю, повернувшись на неё. Она задумчиво смотрит в сторону.        — Эй, — ложусь я ей на колени. Она слегка вздрагивает, руки застывают в воздухе, но смотрит на меня дальше. — Всё кончится. Это из-за вас, Мика-чан, запара только в том, чтобы оставить вас в безопасности. — уголки её губ тянутся вверх.       Она плавно поглаживает меня по голове, проходясь по волосам. Пускает пряди сквозь пальцы, а её нарощенные ногти делают процесс массажа головы более приятным, потому что мне щекотно. Я в темноте, лежу на её коленях, а она мне с улыбкой гладит волосы — это даже интимнее, чем секс. И я даже говорить ничего не хочу. Чьё-то сердце бьётся быстро, и я даже не могу понять, чьё именно. Её руки такие мягкие, а на коленях так удобно.       Дальше все само. Приподнимаясь на локтях решительно, присаживаюсь напротив неё. Она смотрит на меня внимательно, как зверёк, впервые попавший в руки к человеку. Девушка опирается на руки перед собой. Ее синяки на лице никак не уродуют её, она всё также прекрасна. Говорю это шёпотом:        — Когда это закончится, ты будешь моей?        — Почему только «когда закончится»? — с интересом шепчет она.        — Потому что так я обещаю тебе, что вернусь. И буду лучше, чем был, — Мика молчит. То смотрит на меня, то в сторону. Вздохнув, прикусывает губу. — Ну, так…?       Мика притягивает меня к себе. Чувствую её ногти на своих скулах. Наши носы соприкасаются. Она глядит мне в глаза. Пусть и темно, но я всё равно вижу. Как они сияют трепетом, и нерешительностью выразить своё желание. Но я делаю это за неё.       Наконец-то. Первая в моей жизни девушка, которую я целую только спустя почти месяц знакомства. Сначала она неуверенно мнётся, но позже показывает мне, что она умеет это делать, причём очень хорошо. Она привстаёт на колени в процессе, обхватываю её за бёдра сквозь юбку.        — Так, — включает свет Атсуму. С болью в глазах отрываемся друг от друга. — А на моей-то зачем? — это единственное, что смущает блондина.        — Осаму, ты проиграл сотку, раскошеливайся! — ситуацию «украшает» Юкиэ, стоящая и хлопающая сзади.        — Что за шум, а драки… — Бокуто тоже присоединяется к ним. — Да ну! Смотрите все сюда! Это случилось!        — А надо было всего лишь войну устроить, — под шутку Суны Мика сползает с меня покрасневшая.        — Всё нормально, — я удерживаю её за предплечья, совершенно спокойный. Она же совсем смутилась, задрожала. Помада на её губах стёрлась. — Они просто придурки. — говорю это я тише. — Чё тебе надо? — меняю я свой тон на более громкий в адрес этих полудурков.

19:12

ЮКИЭ ШИРОФУКУ

       — Эй, — веселье на кухне слабо доносится до крыльца. И то, слышно потому что Мика сейчас вышла оттуда, скрипнув дверью, и обратилась ко мне.        — О! — широко улыбаюсь я. — Как ногти?        — Держатся, — Мика протягивает мне ладони, шевеля пальцами в воздухе. Да, натуральная ногтевой пластина уже виднеется, но это не критично.        — Отлично. Курить будешь? — протягиваю я ей пачку своих «Kiss».        — Не курю, — и я когда-то так говорила. Пожимаю плечами, смахиваю пепел со своей сигареты. Девушка встаёт рядом, смотрит туда же, куда и я — в коричневые облака, проплывающие по тёмному небу. Она прочищает горло.        — Ты что-то сказать хочешь? — вытаскиваю я сигарету из зубов.        — Д-Да, — заинтересованно я смотрю на неё сконфуженную. — Тебе не стало обидно увидеть это?        — Спроси ты меня об этом год назад — я тебе волосы повыдирала бы, — пытаюсь пошутить. Но по отсутствию её улыбки, она слишком серьезно взволнована. — Да нет, всё это прошло уже давно.        — Точно? — встревожена она, смотря на меня.        — Зай, мир не крутится вокруг члена, и даже будь у меня чувства к нему — я бы тебя не ненавидела, — будь это сейчас. Я уверенно обнимаю её локтем за шею. — К тому же, мне больше девочки нравятся.        — Иногда я думаю, что мне тоже, — ухмыляется Ямака.        — Ну вот, и всё! Зачем эти мужики нужны? — я отстраняюсь от неё, улыбнувшись в небо. — Он меняется. Взрослеет. Нагулялся.        — Он мой соулмейт, — кратко вставляет Мика.        — А, — опешила я, прочистив горло. Улыбка спадает с лица, я удивлённо моргаю. Мика смотрит на меня в ожидании ответа, а я даже не знаю, что и сказать. — Вау. — выдавливаю из себя слово. Паршиво звучит, не спорю. А! Поняла, что сказать. — И какая у вас особенность?        — Каждый раз, когда он или я трахаемся с кем-то другим — у нас на затылке прожигается то число, количество которых мы уже успели выебать. У Дайшо на шее однёрка, у меня восьмёрка, — говоря это, Мика кривит губы, будто ей не так легко об этом говорить.        — Вау, — что-то не помню, чтобы Дайшо на такое жаловался. — Изрядно ты помучилась с ним. — вижу, как с кивком Мика выдавливает из себя улыбку.        — Миф-ф… — вбегает на крыльцо Зеницу, держа чесночную булку в зубах. — Мика! Всё сейчас съедят! Чего не ешь то! — Зеницу кратко смотрит на меня, а потом на сестру снова.        — Идёшь? — на этом вопросе Мика заканчивает наш разговор.        — Иди, я догоню, — машу ей я.       Девушка кидает на меня кроткий взгляд, а потом уходит с Зеницу. Я же остаюсь наедине с дымкой облаков, потухающим огоньком сигареты, и со своими мыслями. Когда-то я действительно привязалась к Дайшо через постель. И наблюдая за этим, я чувствую себя проигравшей. Я так хотела оказаться на её месте — чтобы он смотрел на меня таким взглядом, заботился обо мне. И я даже мечтала, чтобы он оказался моим соулмейтом, полюбил меня, а я бы уже дала заднюю, он бы добивался меня, а я бы тешила этим своё эго. Но это всё осталось в разбитых снах прошлого. Далее я лишь наблюдала за тем, какой он на самом деле придурок.       Но я понимаю, почему он выбрал её. Она классная, красивая, скромная, чуткая — я совсем не такая. Мой характер отпугнул Дайшо, а с ней он чувствует себя не так, как со мной. Но ведь, мы не несём ответственность за чьи-то чувства, правда? Это был всего лишь секс, далее были мои додумки и чувства, с которыми Сугуру было незачем возиться. Сморгнув слезинку, я говорю под нос:        — Извинения приняты.