Один из нас проиграет

8 лет назад

      Пинок в глаз. Акааши успевает зажмурить глаза, прежде чем увидеть грязную подошву обидчика.        — Ещё раз! Ещё раз свяжешься со мной! — маленький Котаро тянет за покрасневшее ухо мальчика, лежащего на песке. — И я тебя урою! Мне жалко думаешь?! Нет! Понял меня, нет?!        — Понял-понял, — слабо отползает Акааши на локтях, глядя на обидчиков с заблестевшими от слёз глазами. — Пожалуйста, прек-кратите!        — «Пазялуйстя, прекратите», — от ботинка Бокуто отлетает горстка песка в жертву. — Свободен. — Бокуто плюёт около ладошки побитого. Котаро надменно хмыкает, и идёт вперёд, засунув руки по карманам.       Акааши давился кровью и песком, провожая взглядом обидчика. И не мог сказать и слова против. В этом мире были такие, как Бокуто и такие, как Акааши. Мальчики, как Бокуто, завоёвывали авторитет, не прилагая для этого усердий; да и страшили людей вокруг. В руках таких, как Бокуто всегда была и будет власть — они уверенно идут вдаль, забывая о таких, как Акааши. А такие, как Акааши, будут сидеть побитыми и смотреть вслед. Такие, как Акааши должны сидеть тихо, слиться с толпой и молиться небу, чтобы остаться в живых — и не нарваться на таких, как Бокуто. Эта иерархия есть и тут, и там — восстать против неё равно оказаться на месте Акааши.       Подвох лишь был в том, что оба на тот момент и понятия не имели друг о друге.

КЕЙДЖИ АКААШИ

      «Каждый в этом мире хоть раз должен убить, чтобы выжить» — когда эти слова произнесли в телевизоре, воспитательница его выключила.

ac-dc — highway to hell

      Но сейчас, я стою не в детском доме, а напротив зеркала, в квартире «Добродетелей». Поправляю очки, пока собираюсь к школе — Бокуто пихает меня плечом, выбегая из комнаты, и я закатываю глаза. Котаро — самый несносный сосед по комнате, который у меня когда-либо был. Ладно, пусть он храпит, это пол-беды. Но его постоянные подколы без повода:        — Ботаник, шевели костями, из-за тебя опаздываем! — и обязательные пинки в любое место. На этот раз — в мои кроссовки.        — Кто бы говорил, — бормотал я, пока мы с Бокуто дожидались остальных в коридоре. Котаро уже меня не слышал — переключился на Дайшо. Они начали бодаться за сендвич, в принципе, я не удивлён.        — Ботан! — ещё и детская тяга Иноске повторять за старшими. Он тогда учился ещё в седьмом классе, пусть и вёл себя даже младше своего возраста.       Утренняя суета. Был последний год средней школы для меня и Кея — и первый год старшей школы для остальных, кроме Иноске. Порой скучаю по этому. Тогда кипела жизнь. Мы с Кеем сонно клевали, смотрели с осуждающим ожиданием на остальных. Кей всегда был в наушниках, Дайшо и Бокуто нас постоянно пытались достать, но в ответ получали лишь средний палец. У Сабито всегда в зубах был сэндвич, который он даже жевать не успевал из-за массовых опозданий. Гию часто ругал его за это:        — Дебил, блять, я тебя бужу, бужу, а ты потом давишься, — о, да, они ещё из кухни выбегали на его фразе.        — Язык, Гию, — выходил из кабинета Убуяшики.        — Я сказал «блин»! — Гию ещё был на пике эмоций. Сабито засмеялся, но у него изо рта выпал сендвич. — Я же говорил! Зря готовил что-ли?! — Томиока так смешно ворчал по утрам, что Сабито смеялся даже с его подзатыльников.        — Время, — Убуяшики вытянул перед собой запястье, опустив взгляд на часы. — У вас десять минут, товарищи. А это только начало учебного года, что будет дальше?! — он объявил на всю квартиру. Перевёл взгляд на вставшую у зеркала Мицури. — Господи, Канроджи, ты и так красивая, прекрати, пожалуйста.        — Кто-нибудь видел мой учебник по биологии?! Акааши?! — с паникой остановился возле меня Яку.        — Поищи на столе, — я пожал плечами.        — Да я искал уже! Ай! — Мориске продолжил с открытым рюкзаком и с одним кроссовком бегать по прихожей.        — Да, сейчас-сейчас, — Мицури стояла надо мной только ради зеркала в шкафе — она наклонялась к зеркалу так близко, лишь бы нарисовать эту чёртову стрелку. У неё ещё нога сгибалась, по мере длительности макияжа. По расстоянию ноги от пола можно было понять, насколько мы сегодня опоздаем. Если нога поднимается на уровень ягодиц, значит, на минут десять. — Чёрт, подводка засохла!        — Сука, пусти, я в туалет хочу! — бился в дверь Ойкава уже двадцать минут в тот момент. — Мы выходим! — кричал туда Ойкава. — Как я тебя ненавижу, чтоб ты сдох в этом душ…       Дверь открылась, и врезала Ойкаве прямо по носу, что тот отлетел. Я произнёс глухое «оу-у» одновременно с Мицури. Сугуру и Бокуто, что не удивительно, начали смеяться на весь коридор. Даже Убуяшики обернулся. Куроо вышел из ванной довольный, потирая белым полотенцем волосы. Он смерил Ойкаву с насмешливым взглядом:        — Какой там первый урок-то?        — Сдохни, — влетает Ойкава в туалет, хлопнув дверью по спине Куроо.       И только через ещё одно ворчание Убуяшики, пару матов Яку, три подкола Бокуто — мы уже были в лифте. Утро не утро, если Мицури на примерно десятом этаже не скажет:        — Чёрт, я забыла пенал… — и эти огорчённые вздохи остальных. — Мальчики, извините…       В школьном автобусе всегда было душно. Особенно в начале и конце учебного года — Дайшо расстёгивал рубашку, девочки тащились от него. Сугуру готов был флиртовать с ними на весь автобус, а Ойкава говорил «не позорь меня» (хотя, с его смазливой внешностью было вполне удивительно такое желание быть в тени). Мы с Тсукишимой обычно сидели вместе — с ним было достаточно спокойно в тишине. Он слушал музыку и читал что-то к урокам; как и я был в своём мире, в своих наушниках. Никто друг друга не беспокоил, знаете, это комфортно.       Ой. Чёрт, простите, слишком занесло с ностальгией по моим четырнадцати-пятнадцати лет. Моя история начинается не с мирного опоздания в школу (да-да, по сравнению с тем, что я скажу далее — оно действительно мирное); а с… Убийства трёх детей.       Вау, звучит жёстко, да-да, загнул. Но в своё оправдание скажу, что мы все были детьми! Все мы грешили — кто-то получал двойку и стоял в углу после, а кто-то наносил более тридцати ножевых и позже был в смирительной рубашке… Этот кто-то — я! Сегодня мы поговорим обо мне…       Фу, я звучу как Куроо или любой главный герой фильмов «Marvel». Не знаю, что хуже, конечно. Ладненько, мы начинаем.       Детство. Кто-то помнит, и с радостью поделится своими воспоминаниями, а кто-то будет откровенно врать, как сейчас сделаю я. Я был самым обычным и эмоциональным ребёнком — смеялся, играл, плакал, боялся, познавал себя, делал абсолютно всё, что делают нормальные дети.       А если перестать врать, то скажу так — я сирота. У меня никогда не было родителей, по крайней мере, я ни разу их не видел. Мне чуждо и дико называть кого-то мамой или папой. Когда меня спрашивают о родителях, я не знаю, что ответить. Так не должно быть, чтобы я слышал от одной воспитательницы «твоя мама воспитывалась в том же детдоме, залетела от зэка, выносила и бросила», а от другой «они не хотели мальчика, но боялись аборта, поэтому сдали тебя в дом малютки». Я не знаю до сих пор, что из этого правда, и есть ли тут хоть одно верное суждение. Но на самом деле — мне похуй.       Что ж, если вдаваться в подробности моей детдомовской жизни, то там есть насилие, убийства, кровь, расизм, маты, гомофобия — и абсолютно всё, что есть в любом сериале «Netflix». Только вот, вы можете выбрать, какой посмотреть сегодня, а я свои воспоминания выбрать не могу. И-так, я уже сказал вам про убийство троих детей? Скажу ещё раз!

halsey — control

       — Ты такой чёртов хиляк! — ещё один больной пинок в живот. Я хватаюсь за больное место и сжимаю зубы, зажмурившись. Уже нет сил встать — я, наверняка, плачу от боли. Это так привычно, что иногда я даже и не замечаю. — Ты никогда себя защитить не можешь!        — Да что я вам с-сделал?! — только на это и есть силы, чтобы это прохрипеть. Во рту металлический вкус. Я еле поднимаюсь на локтях и трясусь — моя одежда грязная, вся в земле.        — Ч-ч-ч-что я вям сделяль?! — пародирует меня один из них. В глазах темнеет, поэтому четко его лицо я не вижу. — Лучше ты сейчас сдохнешь, чем потом. будь благодарен, дрыщара! Твои глаза такие уродливые, мерзко!       Он пинает меня так, что я недалеко отлетаю. Вставай же, вставай! Я слышу их удаляющийся мерзкий смех. И злюсь — на себя за то, что я позволяю к себе так относиться. А потом, на них, потому что они могут сейчас просто взять, и уйти. Будто бы отпинали какую-то букашку — не особо им и интересно, что мне встать сложно. Я всегда буду на последнем месте для таких, как они. Слёзы обжигают повреженные губы. Капилляры точно лопнули в глазах.       Так себе воспоминание для десятилетнего ребёнка. И я не знаю, что они сделали такого, что это последний раз, когда я что-то чувствовал. Вы скажете — только психопат в, да-да, десять лет не будет ничего чувствовать. А вы умножьте мое воспоминание на год своего рождения и проживите в моём воспоминании столько же раз. Особенно, когда, к сожалению, это не единичный случай — бывало и хуже. И признаю — я действительно был тем ещё психопатом!       С годами я понимаю, что апатия не должна быть такой же резкой, как подарок под ёлкой. Но на следующее утро я проснулся с каменным лицом, проходил с таким же лицом и заснул с безразличной рожицей. В этом были плюсы — эти придурки спустя пару месяцев отстали от меня из-за того, что моё безразличие их пугало. Но это же и злило больше. Только я злости своей не понимал.       Это всё равно что смешать виски с колой. На дне всегда алкоголь. Так и во мне — я не понимал ничего, ненависть кипела глубже. Чувства так притупились, что я потерял счёт времени. Мой эмоциональный интеллект оставлял желать лучшего.       Ужин был окончен. Смех тех бугаев застрял у меня в голове эхом. Я стоял на кухне, и смотрел на столовые приборы. И не понял сам, как нож оказался в моих руках. Крепко сжимал, гневно дышал. Психика настолько пошатнулась, что происходящее казалось сном.        — Ты чё, больной?! — жертва буллинга может выбрать. Терпеть дальше или дать сдачи. И я выбрал второе. — Убери нож!        — Что… Чувак… — второй хулиган даже не понял, что просыпается.       Лезвие прошлось прямо в грудь. Я слабо знал анатомию, думал, что тыкаю в сердце, но лишь прибавил крови и криков. Кровь брызгалась мне в лицо, пока я бездумно бил его ножом около сердца. В лёгкие, полагаю. Он задыхался, пытался меня отпихнуть своими толстыми ладонями, которые были настолько потными от страха, что скользили по моему предплечью. Но свободной рукой я удерживал её так крепко, как мог. Будь я таким же массивным — я бы ему сломал её.        — Кто кого теперь должен бояться? — провожу я по шее дрожащего мальчика. — Как лицемерно — тут твоего друга ножом бьют, а ты притворяешься спящим. Трясёшься за свою жизнь. Жалкий трус. — ничего не стоило воткнуть нож в гортань.       Передёргивает порой от своих же воспоминаний. Если бы я увидел это со стороны, тоже бы закричал, подобно тому семилетнему мальчику:        — Остановись, мне страшно! — а позже и режущий слух крик.       Я заигрался настолько, что обернувшись, я улыбнулся. Сложно сказать и сейчас, что я чувствовал на тот момент. Но мне определенно точно было наплевать на последствия. Страшно видеть бы было себя со стороны. Но самое страшное не только это, а мои следующие слова:        — В чьих руках теперь власть?! — уверен, я сломал этому мальчику психику. За что мне до сих пор стыдно.       Крик воспитательницы. Плач того мальчика. Капающая кровь на пол. Мне десять лет. И на моем счету уже несколько жизней. Забавно, не так ли? И к счастью, на этом мои убийства закончились. Врачи насильно уволокли меня в скорую помощь, а так я оказался и в психиатрической лечебнице. Чем меня только не кололи, сколько рук побывало на моих ртах, лишь бы впихнуть мне таблетку. А главное — я истратил все свои эмоции. До сих пор верю в то, что многое из них было убито антидепрессантами. Честно, сознание предпочло заблокировать этот негативный опыт, поэтому четко пересказать своё воспоминание я не в силах. В общих чертах остались в голове белые стены палаты; горькое лекарство, которое я иногда выплевывал в туалет, не помню почему перестал это делать; водянистая каша на завтрак; не самые вкусные обед и ужин; и вечно молящаяся бабушка из соседней палаты.       Наверное, переломный момент в моей жизни был как раз таки убийством обидчиков. Травмирующим опытом у других, обычно, является пребывание в психиатрической больнице, но оттуда я, честное слово, конкретного ничего не помню, хоть и провёл там год с лишним. К удивлению, я вернулся обратно. Более меня и не трогали, даже лучше — никто со мной не говорил никогда. Мне это и было нужно. Ведь после лечения там — я понял, каким овощем меня сделали. Дырки, сделанные уколом, стали шрамами на руках, и не могу их свести до сих пор. Большинство времени в детдоме я залипал в одну точку, находящуюся как раз в области этих шрамов. Я рассматривал их, каждый раз, как в первый. И всё вокруг меня исчезало. Я чувствовал, что я далеко от происходящего, лишь чей-то фоновый персонаж. Нет ни души, ни чувств, ни эмпатии. Я глядел на всех с пустотой, и делал всё на автомате. Меня будто и не было здесь. Каждый день был, как один.       Помню, каким-то образом я нашёл себе новое хобби. А именно, программирование. Так я чувствовал хотя бы интерес. Писать коды, взламывать соседние сети, для меня не было более удовольствия. Ещё год я провёл перед экранами. И вот, мне тринадцать лет. У меня ухудшилось зрение из-за постоянного времяпрепровождения перед экраном, поэтому очки прибавляли больше страха к моему имиджу. Со мной до сих пор из детей никто не осмеливался заговорить. Я думал, так будет вечно, и даже никаких амбиций не было, взглядов на будущее. Если бы вы спросили меня тогда, что я буду делать после выхода из приюта — я бы ответил молчанием. И это не от глубины мыслей, нет! В голове тоже было пусто. И я до сих пор не знаю, что произошло бы со мной дальше, если бы не то, что наступило именно тогда, когда мне было тринадцать лет.       Я понимаю и глубоко извиняюсь перед тем, кто удосужится по какой-то причине прочитать мою биографию. Говорить нечётко это неуважение к слушателю. Признаюсь честно — больше всего я ненавижу отсутствие конкретики, и куча воды в чужих словах. По этой же причине, я предпочитаю сэкономить время собеседника, и предпочесть молчание, когда речь заходит о моём детстве. Я тщательно ищу своё прошлое, по малюсеньким крупицам выстраиваю всё своё детство. Однако же, пока только получается хмуриться от наплывших воспоминаний об очередном издевательстве. И всё же, я стараюсь.       Плохие воспоминания закончились на настоящем эффекте бабочки. Ояката-сама пришёл с вопросом «покажите мне того, кого больше всех задирают другие дети» — до сих пор помню эту фразу. Я тогда читал неподалеку от двери и без желания всё прекрасно слышал. Массовая травля была завершена, ведь все теперь боялись, что кто-то расправится с ними подобным образом. Но воспитательница забыла об этом напрочь: то-ли была занята своими мыслями, то-ли хотела от меня избавиться. И она назвала моё имя, указала на меня.       Это воспоминание очень свежо сохранилось в моей памяти. Ко мне подошёл мужчина с волосами, чуть ниже плеч и, мягко улыбаясь, присел напротив меня. Я бы не сдерживал эмоций и обрадовался как щенок, но максимум — тихий голос внутри шёпотом сказал одну короткую фразу, а точнее вопрос.       Неужели?       Убуяшики забрал меня сразу, я даже и слова вымолвить не смог. Я не верил в реальность происходящего. Сказал бы, что испытываю шок, радость и все вместе, но я не знаю, что именно я чувствовал. Всё это будто было снова не со мной, а я управлял своим телом, лишь бы в лишний раз не напортачить. Душой я был далеко от разума. Помню, как с равнодушием в последний раз на своих сожителей. Их эмоции от моего уезда, я, честно, и не вспомню, да и не то, чтобы меня это волновало.       От летнего заката было тепло. А в моих руках был чемодан из малочисленных вещей. Как будто туман понемногу рассеивался, и осознание происходящего замедленно приходило. Ояката-сама представился мне уже в машине. Я не задавался вопросом — где же какая-то женщина, с названием «мама»? Или другой его партнёр, с названием «папа»? Именно за такими приходящими семьями я наблюдал, когда они забирали кого-то из детского дома. Слово «семья» всё ещё было будто не из моей жизни. До сих пор такое чувство, будто всё это было не со мной. Всего лишь сон, который я запомню на всю жизнь.       Мы приехали к какому-то небоскребу, подобные я видел только в фильмах — я даже и не знал о реальном существовании такого.       Губы были поджаты, а голова вздёрнута вверх всё время пути. Не до конца было осознание всего, я был в тумане. Который рассеялся с этого момента. Мы ехали в лифте. Всё вокруг было таким необыкновенным, бы несуществующим. Мы зашли в огромную квартиру — сюда бы поместилось сто таких же лачужек, в которой спал я. Я впервые был у кого-то в гостях за все тринадцать лет своей жизни. Из комнат выглядывали головы таких же детей, как и я. Куроо, Дайшо, Мицури, Сабито, Гию чуть ли не вываливались из своей двери, лишь бы глянуть на меня получше. Но я не был в них заинтересован. Более того — я смотрел на них с предвзятостью, и не был намерен заводить новых друзей. Пока Шинобу тащила мои вещи в комнату, мы с Убуяшики и его женой прошли на кухню:        — Запомни, — садится он напротив меня, кладя руки на плечи, поддерживая зрительный контакт. — Ты попал в семью, где все такие же потерянные, как ты. Мы хотим подарить тебе любовь, которую ты так заслуживаешь. Если тебе страшно, ты не доверяешь, то это нормально. Но мы не боимся тебя, даже если ты убил тех детей. — почему-то его фраза кольнула и заставила вздрогнуть. — Мы доверяем тебе, даже если ты нам нет. Тебя здесь никто не обидит. А если и обидит, то наша семья порвет его. И если кто-то обидит нас — ты порвёшь наших обидчиков. — он глядел мне прямо в глаза и туман рассеивался. — Ты важен здесь и имеешь значение. Мы будем обучать тебя, вкусно кормить, водить в любые места, куда ты хочешь, в общем, и в целом — быть твоей семьёй. — эти слова не доходили до меня. — Ты можешь называть меня папой, при желании. Или можешь называть по имени, как тебе комфортно. Я Ояката-сама для тебя, так тоже можешь. Практически никто из нас не связан кровью, мы связанны отверженностью от этого мира. Мицури, Куроо, подслушивать некультурно. — девочка в дверях смущенно икнула, и тут же запропастилась. Мальчик же помедлил, изучая меня глазами. — Ты согласен на такие условия?        — Лучше, чем ничего, — да я сам не знаю, почему я ответил именно этой фразой! Убуяшики же одарил меня родительской улыбкой.       Той ночью на новом месте спалось тревожно. Всё потому что в голове начал звучать хоть какой-то голос. И оказывается, мысли такие мешающие — чересчур быстрые и навязчивые. Да и сердцебиение, оказывается, громкое. Пусто глядя на таких же детей вокруг меня, я сам не замечал, как они пробуждали во мне чувство за чувством. Как и происходящее вокруг. Вашему вниманию — «Добродетели» как мои эмоции!       Раздражение. Куроо. Ну, да, я вообще не удивлён даже сейчас, что именно он вызвал во мне это чувство. Лёгкое подобие гнева, но мне не хотелось радикальностей типа убивать его. Просто он действовал мне на нервы. «А какое у тебя зрение?»; «А в детском доме с рождения или могут и не с рождения?»; «А ты умный больно?»; «Акааши, дай списать!»; «Пойдём с нами гулять!»; «Ты вообще дружить с нами будешь?»; «А у тебя девочка там была?»; «Короче, рассказываю историю…» — и я даже не притворялся, что я его слушал. Куроо был будто версией тех хулиганов, только добрее — это было странно, и он не вызывал доверия. Он действительно бы походил на них своим громким смехом, ростом, голосом, накачанным телосложением и внешностью.       Открытость. Мицури. У Мицури получалось расшевелить меня больше, чем у Куроо. Она была ненавязчивой, улыбчивой, давала ощущение лёгкости и выбора. До сих пор помню, как ей удалось рассмешить меня одной лишь фразой: «Да ладно, я тоже случайно убила своего несносного одноклассника. Ну, я не хотела, но пусть это послужит ему уроком. А что? Сам виноват!».       Смех. Дайшо. Он был просто глупеньким (ну, не только был, конечно — он и до сих пор), все вокруг прикалывались над ним, и его очередными похождениями по девчонкам. Ну, а ещё у него настолько несмешные шутки, что смешно.       Вдохновение. Гию. Как раз, когда начались тренировки с холодным и огнестрельными оружиями, он показывал наилучший результат. Он заметил мои наблюдения за ним, и давал советы а-ля «не трать время на всякую чушь, вроде как целиться; а действуй сразу». Хладнокровие Гию в бою восхищало. В чём-то я даже пытался походить на него.       Интерес к людям. Ойкава. Когда к нам из каннибалов перешёл Ойкава, никто ему не доверял. Улыбались в лицо, действительно пытались также начать общаться, как в своё время со мной; но за спиной я слышал обратное. По крайней мере, от Гию. Дайшо был первым, кто искренне пошёл навстречу Ойкаве, (до кое-какого момента связывал это с их вынужденным соседством), вторым был Куроо. И третьим стал мой интерес. Я присел около Ойкавы в тот момент, когда он ковырялся вилкой в мясе, притворяясь, что всё это он съел. И я спросил:        — Ты не ешь потому что это напоминает о человеческом мясе?        — Да знаешь, как-то, вкус похож так, что тошнит, — он охотно поделился этим со мной. — Я ел через силу. Когда вышел оттуда, блевал ещё полчаса точно.        — Совсем ничего не было кроме человечины? — Тоору в болезненной улыбке поджал губы, мотая головой, будто дополнительно договаривая «Если бы всё было так просто».       Таким образом, Ойкава собой пополнил список людей, с которыми мне было наиболее комфортно находиться в общении. И, кстати, даже если он и был старше меня на год, я не обращался к нему на «вы». Потому что я обращаюсь на «вы» только к тем, кому я не доверяю.       Самоанализ. Иноске.       Когда Иноске оказался в нашем доме из-за смерти своей матери, первое время ему было действительно тяжело. Иноске мог громко отказываться от еды, и надувая губы, потом сидел в углу и причитал про маму. Он стал новеньким после меня. Я заинтересовался в нём. Вернее, в том, что было у него, но не было у меня — скука по матери.       Тайком подслушивал прискорбные разговоры Дайшо и Мицури о матери. Как оказалось, незадолго до моего появления в их доме, у Убуяшики была убита жена, а у Сугуру — его родная мать, подруга господина. Они утешали Иноске. Иноске же было нужно не это. На тот момент, он выбежал из кухни, и увидел меня, вставшего у двери, словно шпиона. Иноске хмуро глядел на меня, словно главный герой картины «Плачущий мальчик». Встав прямо, тот уверенно сказал:        — Это ты тот ботан умный?        — Вообще-то… — прочистил я горло.        — Почитай мне одну из своих книжек! — топнул ногой маленький Иноске. — Быстро!       Я удивился его наглости. И язык, к огромнейшему счастью, не повернулся сказать «нет». (Боже, Кейджи, ты самый жестокий человек на земле, раз вообще думал об этом). К слову, да, для остальных я был слегка странноватым. Первое время меня, к счастью, никто почти не трогал. Сейчас я выбрал для Иноске прочитать ему на ночь сказку про кабана, который отказался от своих лесных друзей и постоянно был один.        — «Но однажды поселился в лесу кабан», — пока я читал ему, а он исчезал под одеялом, я вспомнил, как мне приходилось прежде читать какому-то мальчику в детском доме. — «Тот самый, с длинными ушами, вытянутой мордой, покрытой жёсткой щетиной цвета песка, пятачком, грозными клыками, крепкими копытами. Все зверята прибежали познакомиться с новым обитателем леса, чтобы рассказать ему, как весело, легко и интересно всё делать вместе, сообща! На предложение дружить кабан только ворчливо хрюкнул. Вот таким он был — неприветливым, недружелюбным и невоспитанным».        — Кабаны классные! — я даже радовался, что поднял настроение мальчику. — Видишь! — Иноске поднял палец к стене, а я поднял голову в ту же сторону. Я обратил внимание на то, что он мне хотел показать. Голову кабана над её кроватью. Я закивал, показывая своё восхищение. — Это башка кабана! Она у меня от… Мамы. — Иноске заметно потускнел на последнем слове. Я решил продолжить, чтобы не дать ему снова загрустить.        — «С появлением кабана исчезли в лесу прежний мир и покой. Казалось, теперь в нём никогда уже не будет царить спокойствие. Спустится белочка с дерева на землю, чтобы отведать вкусных орешков, а кабан тут как тут, клыки выставит вперёд, белочка от страха — сразу на дерево. А он орешки грызёт, да радуется, что никому не достались. Прибежит ёжик полакомиться желудями, и снова жадный кабан его прогонит, лишь повторяя: «Все желуди — мои!» Так и бегал кабан один одинёшенек и, хрюкая, распугивал зверей. Никто из лесных соседей не хотел больше подходить к нему. Ведь там, где жадность, не может быть дружбы».       «Вот наступила зима холодная и укрыла лес большим снежным одеялом. Ближе к зиме у кабана появился тёплый и густой подшёрсток. А под шкурой накопился жирок, для того, чтобы он не замёрз. Но когда вдруг в лесу выпало много снега, ему пришлось трудно. Нелегко ходить копытами по глубокому снегу, да ещё и выкапывать из — под него корм. Худо стало бедному кабану — ноги больше не слушались его. А до хижины — то было так далеко! Его лежбище в зарослях кустов потихоньку засыпало хлопьями снега. Кабан прилёг под дерево, дрожа от холода. Он старался не думать о морозе, представляя, как в знойную летнюю пору купается в яме, полной жидкой грязи. Но это не помогало, и он продолжал дрожать. Бедный кабанчик совсем потерял надежду.И вдруг откуда ни возьмись послышался голос».       — «Ты чего мерзнешь? Пойдем скорее к нам! У нас тепло, — донеслось с вершины дерева.»       «Это та белочка, которую он обижал, пригласила его в гости. Кабан очень удивился такой доброте. Ему стало неловко. Из последних сил он побежал за белочкой, вспоминая по пути, сколько неприятностей он принес добрым зверюшкам, каким он был жадным. Ему стало очень-очень стыдно. Кабан зашёл в небольшую медвежью берлогу, в которой звери прятались от холода, греясь друг о друга».        — «Простите меня, друзья! Я больше не буду жадиной, хрюк, обещаю, хрюк, — стряхивая снег с щетины, обратился кабан ко всем белочкам, ёжикам, волкам, косулям, совам, лисичкам и зайчикам.»        — «И маленьких не будешь обижать?»       « — Нет, не буду. Никогда не буду, хрюк, честное слово, хрюк!»       Иноске смеялся, когда я хрюкал. У меня не было маниакальной мании управлять его эмоциями. Однако же, я радовался тому, что я мог его заставить смеяться, когда никто не мог более поддержать его. Иноске был таким маленьким и несмышлёным, что сейчас даже грустно.        — «Разумеется, добрые звери были не обидчивы. Они простили замерзающего и голодного кабана, предложив ему остаться с ними до самой весны, когда станет теплее и снег начнёт таять.       «На следующий день кабан проснулся рано утром и отправился в лес. Взял большую корзину и наполнил её всеми зимними припасами — всем, что можно было еще найти: желудями, орехами, семенами, корешками и клубнями растений, ягодами, грибами, плодами диких яблонь и груш, и пришёл к зверюшкам. И правильно! Как же в гости — и без подарка?»       «С тех пор звери стали жить дружно. Воцарилась в лесу гармония. Кабан перестал проказничать и жадничать, стал делиться с другими обитателями леса своей добычей. Радуя других своей щедростью, он радовался вдвойне. А лес к зиме принарядился: постепенно сменил краски — с желтых, багряных на ослепительно белые.»        — А почему ты один, ни с кем не общаешься, как этот кабан? — именно его вопрос натолкнул меня к самоанализу.       И действительно. Я не гасил свет, чтобы читать в хорошем освещении; а также, чтобы увидеть его эмоции. Его любопытство к миру, ко мне, как к самому необщительному мальчику. Оставалось лишь пожать плечами:        — Я не знаю. Ложись спать, — закрыл я книгу и встал.        — Стой, — вскочил он, что меня и остановило. — А ты веришь в соулмейтов?       Иноске действительно нуждался в общении. Странно, что он решил растормошить именно меня, ведь мне в его возрасте не было позволено и слова лишнего сказать. Если я в его возрасте уже кого-то не убил. Помню, я присел обратно, ведь чувствовал, что за эту ночь я изрядно поболтаю.        — Кто же в них не верит?        — Ну, не знаю-ю, — Иноске даже не задумывался, как разговор продолжить, всё лилось из его души. — А ты веришь, что встретишь своего?        — Когда-нибудь и встречу, — мои ответы были чересчур лаконичны, что было стыдно, но более слов я из себя выдавить не мог. — И ты.        — И я? — радостно уточнил Иноске.        — И ты, — повторил я с незаметной для себя улыбкой. (только сейчас это осознаю). — Ладно, спокойной ноч…        — Ну, стой! Расскажи… Где твоя мама? — ему действительно было интересно моё общество, что он не хотел меня отпускать от себя ни на минуту.       Тут-то я и встал в ступор. Вернее, присел обратно. Ну… Было бы что рассказывать? Иноске глядел меня с давящим ожиданием ответа на свой вопрос. Он рос экстравертивным мальчиком, ему просто необходимо было общаться с людьми. Чего не скажешь обо мне — чему я был сильно удивлён. Хотя, скорее, я был удивлён нашей разнице — в его возрасте мне еле было позволено и слова вымолвить (если я в тот момент, конечно, не убил тех самых детей). Было удивительно, даже приятно, что из всех он решил растормошить именно меня. И, возвращаясь к нашему диалогу, который я до сих пор чётко помню, я тогда ответил вопросом на вопрос:        — Каково это было, когда у тебя была мама?        — Неужели у тебя её не было? — Иноске очень встрепенулся, аж выскочив из-под одеяла. Я печально закачал головой, отведя взгляд в сторону. Даже в том возрасте я понимал, что я ничего не почувствую, если я её встречу. — Как же так? — я даже хотел сам ответить на этот вопрос, но Иноске шустро продолжил. — Как же! У всех должна была быть мамка! Когда у меня была мамка, она… Она меня оберегала, одевала, помогала делать уроки, мои раны лечила, вкусно-вкусно кормила! Мать у меня была ваще красивой! Эх, её эклеры… — во мне пробудилась эмпатия, когда он в воспоминаниях отвёл взгляд.       И снова — на щеке у него под глазом заблестела дорожка слёзы. Я не знал, что делать в таких ситуациях, но моё действие показалось мне верным. Я не обладал любовью к тактильности, но я решил обнять Иноске. Он охотно зашмыгал мне под ухо:        — Ты тоже… Заслуживаешь мамку.       Когда я вышел от него, я впервые заплакал за долгое время. Лежал у себя в комнате, анализировал сказку, себя, отсутствие матери — и плакал.

***

      Спокойствие и непринуждённость. Кей и Яку. Ввиду того, что мы с ними были одни из немногих, кто действительно учился и тянулся к знаниями, а не был назван Куроо Тетсуро — мы часто помогали друг другу с уроками, да и не только. Списать, например, прикрыть, пользовались знаниями друг друга, делали проекты совместно. Да, с Кеем было комфортно, а с Яку я не чувствовал себя вынужденным вести диалог. Это круто.       Осознание потери. Сабито. Когда его не стало, это было максимально неожиданно. Я долго не мог в это поверить — наблюдал за эмоциями Гию, который отгонял от себя каждого подошедшего. Имя Сабито тоже было в списке комфортных мне людей. Я никогда не видел на лице Сабито и намёка на печаль, у него на любой случай были готовы слова поддержки, или шутки. Он был ненавязчивым, смешным, помогал нам — о чём речь, он был старше всех! Я видел, как Гию трепетно относился к нему, и мне было плохо за Томиоку. Мне не верилось, что Сабито сейчас лежит в морге — только пару часов назад шутили над нашей разницей в возрасте! На похоронах было тяжело. Смотря на закрытый гроб в церкви, я понимал — и я там окажусь. И любой из «Добродетелей». Мы переглядывались с Бокуто.       Бокуто. Вы, наверняка, задаётесь вопросом — а где он? Почему я не говорю о нём ничего? Акааши, что за хрень, он же твой соулмейт! Не волнуйтесь, я оставил его на сладкое! Он появился гораздо раньше Ойкавы, но то, что мне пришлось пережить с ним… Ух-х, если хотите услышать романтику, лучше включите какую-нибудь «Будку поцелуев», а тут ей места даже нет. Тут есть всё, кроме романтики — матюки, убийства, издевательства, сцены насилия и курения, большие члены (нет, я серьезно), аморальщина, секс в публичных местах, гомофобия, расизм, сексизм, национализм, оскорбление чувств верующих… Так, всё-всё, я загнул. Вы всё ещё здесь? Я предупредил.

***

       — Дети, — Убуяшики завёл какого-то бугая в квартиру. В чёрной майке, лохматого, белобрысого, с сумкой на плече наперевес. — Это Бокуто Котаро. — мы все собрались в прихожей, чтобы посмотреть на это чудо. Он даже не скрывал ненависти в своём взгляде, смотрел на всех свысока и с грозностью. Бокуто остановился взглядом на мне всего на секунду, и меня нехило передёрнуло. Я вспомнил здоровяков, которых я убил. — Бокуто вышел к нам с колонии для несовершеннолетних. Прошу любить и не жаловаться. Бокуто, добро пожаловать в твой новый дом.        — Мы твои новые соседи! — бойко протягивает руку в приветствии Мицури. — Добро пожаловать в твой новый дом!        — Тут что, тёлки тоже есть? — игнорирует её руку Котаро, самоуверенно хмыкнув.       Мицури добивается своей цели — и схватывает его руку в искомом рукопожатии. Я превращаю губы в трубочку. Котаро не ожидает такой наглости. Не меняя своей лучезарной улыбки, Мицури довольно закрывает глаза, причём процеживает:        — Никакая я тебе не тёлка, — рука Бокуто хрустит. — Я всего один раз предупреждаю, новенький, здесь к девушкам относятся уважительно. И если ты ещё раз… — теперь же, Бокуто видит, как брови девушки хмурятся до такого, что в её глазах появляются гневные огоньки. Хотя, тон голоса противоречит лицу.        — Мицури, — подмечает Убуяшики сзади. Одного имени достаточно, чтобы Канроджи отошла от новичка.       Бокуто с обескураженностью сжимает больной кулак, и со всей злости оборачивается на Убуяшики. Ояката-сама непрестанно улыбается, игнорируя позыв агрессии у Бокуто. Кстати, да, на будущее, если вы скажете что-то вроде «бабы»; «тёлки»; «шкуры» в присутствии Мицури — это будут предпоследние вами сказанные слова. Последними будут извинения. Я не шучу.       Так в моей жизни появился и Бокуто. Увидев его синие глаза (которые, на самом-то деле должны отливать золотом, но об этом пока история умалчивает), я понял, какая опасность встала у меня на пути.       Мне было максимально тревожно находиться рядом с этим новеньким. От его синих глаз веяло опасностью. Эти глаза так и говорят мне грубым голосом «держись от меня подальше». Поправляю очки, прочистив горло. Бокуто старше меня на год, а ещё бы он подружился с хулиганами из моего детдома. Мне не повезло жить в комнате около Бокуто и Куроо (да, тогда они жили вместе) — они были шумными. И меня это устраивало, что всё, что происходит за стенкой — меня не касается. Мы даже не разговаривали — что-то внутри подсказывало мне подождать, не торопиться с взаимодействиями.       Веселье длилось недолго. Помню, в тот день прибыл к нам Ойкава. Он и стал причиной следующего мероприятия. Возникла проблема с расселением, местами в комнатах (всё равно, Кей обратно начал жить с Куроо, а Ойкаву подселили к Дайшо). Ранее, я больше года в комнате спал один, но кровать напротив меня открыто намекала, что это ненадолго.       После моего первого приятного разговора с Ойкавой, я увидел Котаро на своей кровати. Он лежал в наушниках, прикрыв глаза. Ещё и лежал со скрещёнными запястьями на затылке, скрещивая ноги. Бокуто качал головой в бит музыки, а я сказал:        — Это моя кровать.       Ноль реакции. Сжав кулаки, я встал прямо над ними. Повторил свою фразу громче.        — Это моя кровать! — всё ещё ноль реакции, даже не шелохнулся. — Хорошо. — я вздохнул, подняв голову, и выдернул у него подушку из-под головы.        — Э, бля! — стоит сказать, что я долго отучивал его от этих тюремных жаргонов. — Ты охуел, епта? — Иноске, конечно, весь в него пошёл, как я сейчас задумываюсь.        — Это моя кровать, Бокуто-сан, — повторяю я в третий раз, натянуто улыбнувшись. — Я Акааши, кстати.        — Будет моя, значит! — он смахнул наушники с ушей на шею. — Ты тут чё права качаешь? Знаешь, что я делал с такими, как ты?        — А Вы знаете, что я в десять лет сделал с такими, как Вы? — это вырвалось у меня само. Я не горжусь этим, не подумайте, просто у меня была острая нужда заткнуть Бокуто.        — А, — я присаживаюсь на кровать напротив. Бокуто уверенно садится напротив меня, широко раздвинув ноги. Это подшатнуло его уверенность, но виду он не подал — вот этим я гордился. Ай, молодец, Кейджи. — Мне птичка про тебя уже напела. — мы оба знали, что речь идёт о Куроо. — Так это ты убил детей в детском доме, да? Сколько их было?        — Трое, — процедил я уверенно. — Четвёртым будете Вы, если сейчас же не освободите мою кровать. — сердце колотило ритм под каждое слово, которое я говорил. Он захлопнул рот, приподняв брови от такого тона. Это заставило меня прибавить, хотя сейчас я считаю это лишним. — Я всё сказал.        — Какой вежливый, — стянул он наушники с шеи. — Угрожаешь мне? — усмехнулся он, встав надо мной.        — Всего лишь разговариваю на Вашем животном языке, — двенадцатилетний я бы визжал от восторга.        — У меня хотя бы мама есть, — мы с Бокуто сейчас смеёмся над тем, с каким пафосом он тогда это произнёс.        — Которая Вас засадила в тюрьму? — и с моих ответных стрелок.        — Сука, — момент — и его рука была прямо на моей шее. Он толкнул меня на кровать. — Тебе повезло всего один раз. — он угрожающе приблизился к моему лицу. Со слов Бокуто, он уже тогда намеревался меня засосать. Я всмотрелся в его лазурные глаза, и в страхе задышал. Давно у меня не было таких взаимодействий. — Хоть пальцем меня тронешь, и ты покойник.       Я отдёрнул его руку от себя, и оттолкнул рукой в грудь. Я заметил её массивность и мощность, когда мне стало больно в руке. Он посмеялся над моей слабостью, а я прикусил нижнюю губу с неудачи. Так стыдно мне ещё не было. Мне сложно представить, чем бы на самом деле кончился этот пассивно-агрессивный диалог. Ситуацию спас голос Мицури на всю квартиру:        — Ужин! — мы одновременно обернулись к двери, а потом снова ненавистно глядели друг на друга.       Его белые взъерошенные волосы бесили меня. Уверенный взгляд. Он действительно думал, что ему будет так легко унизить меня? Терпеть не хотелось. Да и до крайностей уже не доведу — вылечу отсюда вместе с телом Бокуто. Я был убеждён, что Бокуто убьёт меня скорее, чем я придумаю, как подчинить его себе.        — Спасибо за кровать, Акааши. — он вытягивает у меня из рук подушку.       Котаро храпит; Котаро чавкает, говорит за столом; Котаро до головной боли громко смеётся; Котаро намеренно харкает около меня, и попадает прямо мне на обувь; Котаро может прикопаться к любому прохожему (так мы и подружились с Танаками); Котаро неграмотный, пишет слово «умирать» через «е»; Котаро курит прямо в комнате, на замечания говорит «Отсоси»; Котаро неряшливый, его вещи вечно разбросаны, что мне приходится убирать за ним; Котаро списывает у меня, зная, что я на класс меньше; Котаро срывает уроки, и Куроо поощряет его за это своим дурацким гоготом; Котаро нетерпимый, когда находится рядом с Куроо и Дайшо. И каждый мой день не мог обойтись без этого:        — Пошёл нахуй, Бокуто, — когда он снова заглядывал мне через плечо в тетрадь.        — Пошёл нахуй, Акааши, — когда я опять считал информатику вслух, в комнате.        — Заткнись, Бокуто, — когда мы смотрели фильм все вместе, и Бокуто опять пошутил посреди серьезного момента.        — Заткнись, Акааши, — когда я подпевал музыке в наушниках.        — Сдохни, — когда я ждал его из душа.        — Умри, нахуй, — когда я проветривал комнату от запаха сигарет.        — Всем на тебя похуй, — когда Бокуто эмоционально громко рассказывал что-то на всю машину, а я устал.        — У меня хоть мама есть, — каждый его аргумент на мою претензию.       У нас никогда не было нормальных диалогов, где кто-то бы кого-то не слал или не желал бы другому смерти. Все вокруг над этим только смеялись. Мы либо молчали в комнате, либо ругались — это было невозможно.        — Как же я его ненавижу! — у меня скрипели зубы, и я мял комок бумажки.       Приступ агрессии выбросился вместе с этим комком в сторону. Острые уголки бумажки, а также, взгляды Кея и Яку вернули меня в реальность. Кей, сидевший около меня, с таким же шумным соседом, понимающе кивнул мне. Иронично, что они в комнате Кея и Куроо в тот момент громко взорвались со смеху. Яку осуждающе посмотрел в их сторону. Мы были будто бы изгоями, сидевшими в столовой кучкой, хотя на самом деле, всего лишь делали уроки втроём, в гостиной. Гию изредка заходил, сочувственно комментировал наше собрание, и быстро же исчезал за дверью. Не помню, кто именно это сказал из них:        — Я тоже, Кейджи.       О, и ещё парочка забавных моментов!        — Всем сироткам привет, — мы с Ойкавой сидели на кухне, когда с такими словами Бокуто вошёл на кухню. Мы с Тоору, верю, закатили глаза даже в одну сторону. Наш мирный разговор не-помню-о-чём не имел права на возобновление, ведь Бокуто схватил у меня из-под руки онигири, и начал жевать. С тунцом, сука, мой любимый. — Спасибо за подгон, соседушка!        — Сука-а, — дальше происходящее было на автомате. Я плеснул ему воду прямо в лицо, тоже из своего стакана. — Подавись, блять!        — Э! — он бросил моё бедное онигири на стол. — Ты охуел, блять?!        — Каждое утро в нашем доме начинается одинаково, — я до сих пор помню эту фразу Ойкавы, сказанную в никуда. Словно, будь там камера, он сломал бы четвёртую стену. Тоору привлёк к себе внимание всего на секунду, когда ударялся ногами об краи стола. — Я на это смотреть не хочу, извините. — позиция Ойкавы остаётся верной, и по сей день — он минул за дверью.       Дальше уже я продолжил.        — Я охуел?! — ладно, тут же и закончил — Бокуто врезал мне в нос (за что потом долго извинялся, но до этого далеко). Ну, и я ему в ответ замахиваться начал. Он меня за волосы взял, я его в щеку много раз ударял. Длилось это минуты две от силы.       Ну, потом нас разняли. У меня кровь из носа текла. Придерживал ноздри пальцами. У него синяки были на обеих щеках. И ещё, он зуб сплюнул прямо у порога. Я брезгливо фыркнул, он на меня опять замахнулся, но нас обоих подзатыльниками Гию подтолкнул вперёд, в кабинет Убуяшики. Мы смотрели друг на друга волком, когда присели на соседние креслица. Ояката-сама восседал за столом напротив нас, так и осуждал взглядом за то, что мы тратим его время на эту ерунду. Так казалось мне тогда, а он оказался хитрее:        — Ну? И что случилось? — он даже не был зол. Сидел, сложив руки перед собой, стрельнул глазами в пространство между нами.        — Это он начал! — завопил я в гневе. Даже не знал, что я так умею, настолько меня Бокуто вывел из себя. — Он постоянно меня провоцирует!        — Потому что ты меня бесишь! — Бокуто отличался меня тем, что все его эмоции нельзя даже было и спрятать — он сам того не хотел, чтобы эмоции всплывали напоказ.        — Я ненавижу тебя сильнее! — я мог сдержать себя от мата, хотя очень хотелось добавить слово «блять». И да, я настолько был взведён на эмоции, что и забыл своё привычное «Вы».        — Меряться у кого больше будете в раздевалках, — острота фразы Убуяшики и заткнула Бокуто, и слава богу. Мы оба повернулись к нему. — Бокуто, объясни нам с Акааши твои постоянные провокации.        — А чё я опять? — Котаро почти встал с кресла, настолько сильно он выдул грудь. — Он меня бесит.        — По какой причине он тебя бесит? — Убуяшики улыбался, смотря на нашу перепалку. Котаро в этот момент повернулся на меня, вздув ноздри. Его зрачки бегали от моего кулака к моему лицу. Даже мне стало интересно. — Ясно, как я и думал. Мицури и Куроо, подслушивать некультурно. — мы оба обернулись на дверь. За ней послышались удаляющиеся шаги. — И Иноске.        — Да блин! — тень в пороге двери исчезла.        — Бокуто-сан, отвечайте на вопрос, — громко сказал я, обратив внимание на Бокуто снова.        — Заткнись! — таким же криком ответил мне он. — Видеть тебя не могу. — он отвернулся, закинув ногу на ногу.        — Расселите нас, пожалуйста, — я убрал руку с переносицы, когда она перестала пульсировать. Я выдвинулся вперёд, смотря внимательно на Убуяшики. — Он неаккуратный, шумный, ему со всякими Куроо будет лучше жить!        — Если я поселю его со всякими Куроо, у нас дом взорвётся, как показывает практика, — Кагая подметил это с неким ехидством. — Знаешь, Кейджи, я подселил его именно к тебе, потому что вы оба друг друга дополняете.        — Чё?! — наконец, повернулся он к господину с громким отрицанием. Я тоже открыл рот в непонимании — о таком я уж точно и не задумывался. — Да я таких, как он за школой ногами пинал! — он указательным пальцем размахивал в воздухе, словно какой-то депутат. — А он таких, как я…        — Убил во сне. Еле сдерживаюсь, чтобы не повторить это, — напомнил я.        — Взаимно, сучка, — Бокуто хмурился, скрестив руки на груди. Я посмотрел на реакцию Убуяшики — обычно, он фильтровал матерные слова у других, но тогда он всего лишь поднял брови.        — Мы поубиваем друг друга, в конце концов, Вы понимаете это? — я снова пытался вымолить у него расселение. — Он — издевательство над человеком!        — А теперь, послушайте меня, — Ояката-сама облокотился об стол, скрещивая руки, придерживая подбородок. — Вы сами не понимаете, но друг на друга вы влияете положительно. Я наблюдаю за вами, верите вы или нет. Если вы пойдёте друг другу навстречу и более не будете драться из-за всякой ерунды, то вы сработаетесь. Через друг друга вы раскроете нужные вам черты, иначе так и будете всю жизнь на одном месте топтаться. Это по взрослому, знаете. Бокуто, авторитет состоит не в постоянном принижении оппонента, а в умении находить компромиссы в своей банде. Враждовать лучше с другими группировками, а это не дело, знаешь. — Котаро цыкнул, закатив глаза. Отвернулся, словно обиженный мальчик. — Акааши, ты же умный мальчик, ты должен понимать лучше меня. Если вы расселитесь — ничего не изменится. — я не переставал внимательно смотреть ему в глаза. — Вы будете видеть друг друга каждый день, и что? Избегать общества друг друга каждый день? Вы должны проникнуться к каждому в этой группировке. И раз уж на то пошло — первым делом друг к другу. Что будет на поле боя? Тоже из гордости поможете врагам добить друг друга? Да, вы разные — один в школе издевался над слабыми, а другой и относился к этим слабым. Но разве эта часть детства говорит о вас, в целом, как о личностях? Вы это и рассказываете другим людям про себя, первым делом, при знакомстве? Ни имени, ни возраста, сразу — «я убил троих детей»? — тогда я и опустил стыдливо глаза. Самое интересное, что Ояката-сама даже голоса не повышал. Его интонация была ровной, спокойной, даже магнетичной. — Перестаньте уже на одном месте сидеть. Я даю вам неделю. Найдите компромисс в жизни вместе, иначе оба… М-м, вылетите отсюда? — мы оба вздрогнули. Я знаю, что это был всего лишь толчок, и Убуяшики бы так ни за что не сделал — он сам это подтвердил спустя долгое время. — Да, в команде нужно уметь работать, расширять зону комфорта, иначе так с места и не сдвинетесь. А как же вы будете учиться, избегая друг друга? И да, Бокуто, тебе и не мешало бы хоть раз прибраться, ради приличия. То, что ты не слушаешь людей вокруг — тебя принижает в их глазах, знаешь. — он дальше хотел что-то сказать, но перевёл взгляд на меня. — Кейджи, ты можешь идти. А Бокуто, пожалуй, останется.       Я кивнул, и вышел. Даже не додумался остаться, и подслушать. Мне, почему-то, на тот момент было и не особо интересно, почему Бокуто оставили после меня. Хотя, я сопоставлял это с тем, что до Котаро туже доходит. Я прошёл к себе в комнату, и упал к себе на кровать вниз лицом. Слова Убуяшики, каждое чёртово слово, остались эхом у меня в сознании. Я анализировал это. У него и правда удалось достучаться до меня. Ведь действительно. Что бы изменилось, если мы расселились? Убуяшики удалось так легко коснуться правды, что я ещё больше зауважал его. И как я до такого раньше сам не догадался? Да и, честно, толчком стали и слова о возможном изгнании. Я не хотел лишаться своего крова, в котором живу уже год из-за какого-то хулигана. Да, действительно я был готов пойти навстречу, игнорируя всевозможные триггеры при его виде.       В комнате был выключен свет — как вчера помню. И я обдумывал всё-всё в себе. Повернулся к потолку — в нём отражалась полоса света от открытой двери. Втыкал в потолок я ещё долго, а потом, услышал и шаги Бокуто. Мы обменялись молчаливыми взглядами. Он закрыл дверь. Снял майку. Боже, я просто молился, чтобы в темноте он не увидел мой наблюдательный взгляд, направленный в его сторону. Странные чувства при виде его тела посещали меня неоднократно, но сейчас было явно не время для них. Я отвернулся к стене, да и он лёг спать.       Мы больше не ругались. Это было даже непривычно не слышать с утра «почему ты во сне-то не умер?». Да и не говорить с самого утра «опять ты» тоже было экзотично. Нужно было менять привычки, это точно. Именно этим разговором Ояката-сама вправил нам мозги, и тогда-то и началось.        — Всё хочу спросить, — с любопытства Ойкавы и начался пиздец. Как показывает опыт — с любым действием Тоору и начинается пиздец. — Какого цвета у тебя глаза?        — Ну, ты посмотри? — пожал я плечами, подняв голову.        — Нет-нет, я запутался. Это у тебя сейчас линзы? Или у тебя синие линзы? — мы с Бокуто тогда сидели бок о бок. Я разрезал мясо по французски, а Котаро глотал картошку. Ойкава водил пальцами между нами.        — В смысле? — вилка звонко ударилась об тарелку.        — Ну, в какие-то моменты у тебя глаза синие, в какие-то — жёлтые, — слова Тоору казались сущим бредом. Я сморщил лицо так, что лоб заболел.        — Глаза-хамелеоны, — бегло бросил Дайшо, встав из-за стола.        — Глаза-хамелеоны зависят от освещения, и не могут так сильно различаться оттенками, — присоединился к теме Куроо. Он поднимает вилку в нашу сторону. — А у тебя такого не было до Бокуто, да и линзы тебе нет смысла носить. К тому же, Бокуто, к тебе тот же вопрос.       Я непонимающе посмотрел на Котаро. Его синие глаза глядели на меня с тем же вопросом. Я прожевал мясо до мельчайших кусочков, настолько задумался над происходящим. Ойкава внимательно посмотрел на нас, и тут же сказал:        — Так, погоди… — Тоору сжал губы, нахмурив брови. — Идём. — он потянул меня за руку из-за стола. — я согласно поддался. Тоору вывел меня из кухни, и тут же обернулся. Он внимательно смотрел в мои глаза. — Ага. Они у тебя приобретают синеватый оттенок.        — Они и есть синие, — я уже не скрывал раздражение в голосе.        — Нет, — Ойкава подвинул меня к себе, невольно заставив сделать шаг. — Так… Золотистость пропадает. Интересно. А если… — он завёл меня в ванную. Включил свет, не позволял даже от себя отвернуться. При свете я и увидел, что его брови начинали опускаться всё ниже и ниже. — Чёрт, да вы с Бокуто соулмейты.        — Ты чё несёшь? — я даже не стеснялся говорить грубо, настолько этот довод показался мне несуразным. Я вздёрнул головой. — Прекрати этот цирк, пожалуйста. Мои глаза это мои глаза, я знаю уж получше твоего!        — Так, — больше всего бесила отсутствия реакции у Ойкавы, он будто был помешан на идее. — Погоди… — я вздохнул, наблюдая за тем, как Тоору бегает из угла в угол.        — Я не понимаю, — в своих эмоциях я не врал. Под звуки его копошения в косметичке Мицури.        — Где же? — Ойкава выкинул тушь, кисточку для бровей, и наконец, достал круглое маленькое зеркальце. Шатен оказался около меня быстро — и тут же начал тыкать мне зеркальцем в лицо. — Посмотрись-ка.        — Какой-то бред, — мне хотелось поскорее уйти, совсем не понимал сути происходящего. Я уворачивался.        — Быстрее ты прекратишь ёрзать — быстрее я тебя отпущу, — он говорил, словно медсестра из психиатрической больницы. Именно всплывший триггер повернул мою голову к зеркалу.       Я повернул голову. В тот момент я не надел очки. И я не видел ничего необычного, пусть и вглядывался более десяти секунд. Синие глаза были похожи на часы — зрачки бегали от левому, к правому. Ничего необычного, я пожал плечами.        — И?        — Теперь, обратно, — я вышел прямо за Тоору. Когда мы оказались на кухне снова, Куроо не сводил с меня взгляда. — Вы, оба, сядьте рядом.        — Что бы то ни было — я в этом не участвую, — Бокуто не меньше моего не нравился шум и гам вокруг наших глаз. — Херню какую-то затеяли, ну, несмешно вообще.        — Сядьте рядом, — строго повторяет Тоору. Я вздохнул, и сел на то же место. Он протянул нам зеркало. Мы…       О чёрт. Это… Да не может быть такого! Я потёр глаза. Желтизна с глаз не пропадает. Тру ладонями глаза раз за разом. Они не золотые.        — Они не золотые! — повторил я мысль вслух.        — Какого чёрта?! — в ту же секунду, Бокуто спиной выпал назад. Он почти упал вместе со стулом, но Мицури вовремя удержала его рукой. — Нет! — я наблюдал и за реакцией Бокуто — двумя пальцами он потянул себя за верхнее и нижнее веко. — Сука! Они нихрена не синие!        — У-у, — Куроо поднял вверх стакан, и тут же отпил апельсиновый фреш. Я не выдержал его гадкий взгляд. — Соулмейты в нашем доме…        — Да ну нахуй, — верю, что и Бокуто возненавидел в тот момент Куроо. Он встал из-за стола, толкнул ещё и мой стул, будто обвиняя меня в нашей связи.       Это меня разбило. Чересчур. Я хотел удалиться от него ещё дальше. И я знаю, что он чувствовал то же самое. Я никогда не думал глубоко над соулмейтами, но уж точно не желал такого ответа на этот вопрос. С момента убийства тех детей, я не чувствовал себя разбитым настолько. Второй переломный момент случился именно при взгляде на зеркало. Мне никогда не хотелось так его разбить. Но из уважения к Мицури, я всего лишь повторил за Бокуто и вышел. Мне категорически не хотелось возвращаться в комнату. И Тоору это понимал. Да-да, пришёл час заиграть и грустной музыке.

lil wayne, ty dolla $ign, xxxtentacion — scared of the dark

       — Такое бывает, — мне не очень нравилось общество Сугуру, но он был таким же близким другом Ойкаве, как и Бокуто. К тому же, лучше было находиться с ними, в другой квартире, чем у себя в комнате. — Нам может перепасть не тот человек, которого мы бы хотели видеть около себя. — так смешно вспоминать это сейчас, мы говорили так, будто у меня щенок умер.        — И сколько таких случаев ты знаешь? — я лежал в ногах головой у Тоору. И… Плакал? То есть, мне настолько не хотелось быть с ним, что меня вывело это на эмоции.       Сугуру замолчал. Мицури тоже была там, вернее, она прибегала принести нам вредную пищу. На фоне играл «Доктор Стрендж», и поэтому-то я и невзлюбил «Marvel». Вместо Дайшо ответил Ойкава, что действительно оказалось правдой:        — Да есть такие случаи! Но… Ну… Поговори с Убуяшики, ладно?        — Ещё одного нашего выкрутаса он не выдержит, — я потянулся за онигири. Рис казался солёным из-за слёз.        — Всё нормально, — Мицури будто бы ответила за своего отца. — Я не знаю, конечно, чем различаются ваши с Бокуто глаза… — до Игуро у Мицури глаза действительно не различали цвета — это была неизлечимая патология, она могла и вовсе родиться слепой, как она мне рассказывала. — Но… Он увидит, он поймёт.       Она улыбнулась, и мы продолжили смотреть на Шерлока в плаще, который вечно пытался договориться.       Всё-всё, выключаем грустные песни, обещаю, на сегодня мы их больше не включим! А, да, я уже говорил, что «Marvel» я терпеть не могу? Но больше, чем марвелловские фильмы я терпеть не мог игнорирование. Именно это я решил обсудить с Убуяшики, последовал совету Мицури.        — Ну, — Убуяшики начал размешивать чай ложкой, когда меня дослушал. — Соулмейты это не клеймо. Тебе необязательно встречаться с ним, если ты того не хочешь — и я знаю, о чём говорю. Необязательно приписывать себе какие-то обязательства лишь из-за вашей связи.       Отношения Мудзана и Убуяшики, на тот момент мне, конечно, не были известны. И всё же, эта кульминация так и осталась для меня горелым пятном в истории, намеренно выжженым сигаретой на их совместной фотографии. Я никогда не узнаю правды, как жаль, но видимо, в словах Убуяшики о соулмейтах она и крылась.        — Да, но… — Кагая заинтересованно поднял взгляд. — Я сомневаюсь, что я чувствую.        — Оу, — Кагая явно знал о наших отношениях наперёд. Он наклонил голову около запястья. — Конец будет счастливым для вас обоих. — он встал, и похлопал меня по плечу родительским жестом.        — Что Вы имеете ввиду? — искренне не понял я.        — Пусть я и атеист, но Бог тому свидетель — всё будет хорошо, — Убуяшики оказался прав. Он знал всё до нас.       Как оказалось, я не стал дальше сопротивляться. Наоборот — минус тянется к плюсу, такова физика, учил бы её Бокуто. Наши полюса пытались отрицать влечение друг к другу, но красное всё равно тянулось к синему. В нашем случае, вместо красного цвета был жёлтый. Разноимённые магнитные полюса притягиваются.       Но в учебниках физики не писали про любовь и ненависть — её писали во всех бульварных романах с полки Мицури, которые были далеко от нашей истории. И даже если вчитываться в каждую из них, ни в одной не было инструкции поведения. Поэтому, пришлось учиться без учебников этому переходу с стадии ненависти на стадию влечения. Это было запутанным, и сложным для нас обоих. Наше половое созревание, играющие гормоны, стояки по утрам — сыграли здесь огромнейшую роль! Мы пробыли неделю в неловком молчании; странных переглядываниях, и спутанных мыслях. В школе мы тоже смотрели друг на друга, ни привета, ни ответа я не получал. Я больше взаимодействовал даже с учителями, чем со своим соседом по комнате. Однако же, и притворяться, что не вижу его — я не мог. У меня было смутное представление о том, как относиться к нему. Куча мыслей путались в комок. Я заметил за собой и то, как я странно заглядывал я на его тело, руки на венах, татуировки и при наших постоянных ругательствах. Много анализировал, что возможно, мне даже нравились его провокации, посылать его было для меня забавой. Касаемо кризиса ориентации — меня не влекли другие парни, да и девушки оставались для меня в зоне серого нейтралитета. Если бы Бокуто был девушкой, она бы была горячей штучкой, вышедшей из этого нейтралитета.       Да и Бокуто тоже начал себя странно вести. Я замечал и моменты, когда Дайшо, Куроо и Бокуто с гадкими улыбками оборачивались на меня, в то время, как Котаро шипел им отвернуться. Длилось это мучительно долго. Это было на него не похоже. Даже если были какие-то драки с каннибалами в школе; нагрядывали другие мероприятия - меня всё равно волновало то, что происходит у нас с Котаро.       Официальным днём нарушенного молчания стал как раз день, с которого я невольно начал рассказ, если вы не забыли и не страдаете синдромом дефицита внимания. Вернее, толчка в очень странную сторону. Именно в тот день я и смог сложить картинку в голове. Вернее, мне не было стыдно признаться себе в этом. Больше всего меня бесили даже не выходки Бокуто. А то, что у Котаро чертовски красивое тело, и огромный член, который я бы хотел осадить…       Тогда был вторник, восемнадцатое сентября, у моего класса совместная физкультура с классом Бокуто. Соответственно, мы опять стреляем глазами друг в друга все пробежки. И… Уф, до сих пор встаёт, как я это вспоминаю. И включите снова что-нибудь для настроения!       Мы стояли в душевой. Бокуто о чём-то смеялся со старшеклассниками. Я повернул голову, и очень случайно посмотрел на его член. Да-да, я вообще-то неспециально заглядывался. Я поднял взгляд на его обладателя. Котаро с ухмылкой посмотрел на меня, я тут же отвернулся. Чёрт-чёрт-чёрт. Я втянул сквозь зубы воздух, и умолял поток душа смыть румянец с моего лица. Парни заглядываются на других парней — мне четырнадцать, у меня пубертат! Мой голос сломался всего год назад, а на других людей я особо и не заглядывался. Я даже интересовался, действительно, что мне по душе больше — трахнуть девушку, как Дайшо и Куроо, или парня, как… Ладно, тогда живых примеров не было. Тогда, мы с Тсукишимой разделяли одну позицию асексуальности. Но с появлением Бокуто… Так, надо выключить душ, я тут уже застоялся, да и у меня, походу, тоже.       Боже, всё бы отдал, чтобы пережить те свои эмоции ещё раз!        — Акааши, — когда Бокуто произнёс это прямо за спиной, я вздрогнул. Мы совершенно голые и… Нет, я не раз его таким видел, и не мог оторваться от этого. Каждый раз молился, чтобы он это не заметил. Я повернулся к нему.        — Да, Б-Бокуто-сан? — сам не понял, почему позволил дрогнуть голосу.       Я оглянулся — все уже покинули душ. Бокуто смело встал надо мной. Его массивная грудь ещё никогда не была так ко мне близка, он почти касался своим членом меня. Прекрати хоть сейчас туда смотреть! Но тут же я поднял взгляд на Бокуто. Капли душа укладывали его мокрые непослушные волосы. Его синие глаза никогда не казались мне такими же красивыми, как сейчас. Черты лица будто стали острее только потому что попали под воду. С ресниц стекала вода. Мне стало жарко. Копчик столкнулся со стеной. Бокуто подошёл ближе. Мы и слова ни проронили, хотя, Бокуто обычно трудно заткнуть. Синяк уже сливался с цветом кожи. Глубина его ключиц будто вмещала целое озеро из капель душа. Ранка над губой вытянулась вместе со ртом в ухмылку. Интимное расстояние поднимает мой член. Он опустил глаза на мой стояк. Глухо, и, сука, сексуально рассмеялся:        — Сукин ты сын, думаешь, я ничего не замечу? — я ничего не успел толком сделать, ведь он тут же толкает меня в стену, и целует, прямо под душем.       Таким образом и произошёл мой первый поцелуй. Я прижал Бокуто к себе ближе, закинув руки ему за шею. Я ничего не понимал, снова. Но и заканчивать это не хотел — уж больно сильно мне нравился поцелуй Бокуто, страстный, дурманящий. Наши поцелуи были отрывистыми, губы болели. Бокуто точно знал, что он делает — язык его был пусть и резким, но таким подходящим под ситуацию. Его мускулистые руки сжали мою талию так, что я стояком случайно ударил его член тоже.       Ситуация казалась мне максимально сюрреалистической, но я решил выключить мозг. А возможно, он и так распарился от душа. Ну, и от пальцев Бокуто проползающим по моим бёдрам.       Под душем делать это спонтанно в первый раз было странно, поскольку я ничего не умел. Откуда уж Бокуто знал, как меня развернуть к себе — я предпочёл не задумываться. Так что, да, его пальцы оказались прямо внутри меня. Я застонал от прилива незнакомых чувств. Горячие пальцы входили в меня постепенно — один за другим. Я не понимал, вспотел ли я, или это горячий душ. Его грудь касалась моей. Я оторвался от него, потому что задыхался от переизбытка возбуждения. Бокуто же сам ловил воздух, и отрывисто сказал:        — Погоди, мне вообще можно тебя… Ну… Это…? — эта фраза заставила меня усмехнуться, возбуждение даже немного спало.        — Бокуто-сан, блять, не тупите… — я вообще, кстати, даже не понял смысла этого вопроса, раз Бокуто уже начал это делать.       Чуть позже, Котаро объяснил это тем, что не хотел превращать это в изнасилование, меня отпугнуть, и все дела. А спросил это, потому что забыл спросить раньше — это до сих пор смешит и умиляет.       Да, так и произошёл мой первый раз. Случайно, в физкультурной душевой, посреди учебного дня. Это было… Больно. Его член, сука, реально большой, и первое время было даже не привыкнуть. Ноги в судороге свелись вместе, хотя, Бокуто пытался придержать меня за ягодицы. Было неудобно в таком положении — ноги затекли. Я хватался за стену, пальцами искал любую опору в плитках. Ещё и душ сгущал атмосферу, бил каплями мне по волосам. Вздохи Бокуто синхронизировались со шлепками.        — Быстрее… Мгх…       Бокуто послушно и импульсивно начал толкаться членом внутри меня. Боль была недолгой, градиент от боли перешёл в эйфорию. Движения внутри будто переполняли меня, давали так много энергии, что сука, я был готов взорваться. В глазах темнело. Его губы утыкались мне в шею. Он кусал меня, там же оставлял и поцелуи. Котаро накрыл своей рукой мою, я почти задыхался в стонах и охах. Горло разрывалось от стонов, хотя, я пытался молчать. Надеюсь, звуки душа заглушили меня. Господи, в животе приятно разливалось тепло. Даже не тепло, оно постепенно нагревалось до горячего ощущения. Я вытянул шею вверх, голова вскружилась от давления. Сердце забилось чаще, блять, я и умереть так могу! Руки Бокуто горячо сжимали меня от груди до ягодиц. Мокрые губы коснулись ямки возле нижней челюсти. Даже не знал, что это моя эрогенная зона. Я снова выгнул шею в оргазме, блять, я думал, я шею сверну. Бокуто улыбнулся мне в то же место, и коснулся языком ямки. Думал, мне плохо станет — настолько было хорошо. Язык пошёл и ниже, к шее, и к ключицам. Он остановился, и я понял почему. Его сперма потекла мне прямо вниз бедра. Я тоже кончил. Мы восстанавливали дыхание одновременно. Обернулся я к нему резко, о чём же и пожалел. В ту же секунду потемнело в глазах, и голова начала пульсировать. Я быстро взглянул на Котаро. Всё та же вода льётся ему в лицо, и капает с ресниц. Сука, что же мы наделали?! Его синие глаза смотрели мне то в губы, то в мои глаза. Я приблизился к нему, но Котаро похлопал меня по плечу, и удалился.       Мы всё ещё не говорили.

***

      Мы не говорили много, но мы трахались. Везде, постоянно. В раздевалке («мы опаздываем»; «тебе ли не насрать?»); в школьном туалете («здесь кто-то есть»; «тебе ли не насрать?»); у себя в комнате, в конце концов («не кусайся»; «заткнитесь, Бокуто-сан, я только учусь»). Да-да, с ним я научился и вмещать в свой рот большие члены, глотать и не захлебываться. Он тоже, справедливости ради! («Бокуто-сан, я- Ах-х, побольше языка»; «А я так и знал, что сосу лучше»).       Мы сами не понимали, кто вбил нам идею того, что мы должны отыметь друг друга во всех позах и местах. То-ли осознание родственности душ пошло не в ту сторону, то-ли мы не хотели зря тратить время. Да мы даже ни о чём не говорили после секса. Либо мы расходились по делам, либо он курил, а я читал.       Если вы попадёте к нам в квартиру, то увы, в любом месте, где вы остановитесь — там мы уже трахались. Простите. Ну, это прибавилось потом, но предупреждаю заранее.       Так было всего два дня. Да, за два дня мы успели перетрахаться где только можно, и не поговорить, как взрослые люди. Только когда у него было день рождения, я тогда и узнал, что у него было день рождения. Я даже не знал, сколько ему лет-то вообще было. Вот и узнал, с утра пораньше.        — С днём рожденья! С днём рожденья! С днём рожденья! — приглушенно кричали за дверью ребята. Я почти подавился пеной от зубной пасты, когда это услышал.        — Шестнадцать лет это серьёзно, бро! — от Куроо я и узнал, сколько лет Бокуто. Год разницы — он почти всем здесь ровесник. Я вытер рот и поспешил на кухню.        — Бокуто-сан, Вы не говорили, что у Вас день рождения, — я настолько был удивлён, что не застеснялся поговорить с ним при всех.        — Ха! — он обернулся так, будто мы уже дружно беседовали прежде. На кухне было светло, много улыбок, по истине, хороший день. — Так ты и не спрашивал! — он задул свечи.       Всегда, когда у наших ребят был день рождения, ему уделяли этот день. Подарки, комплименты, ощущение, что вокруг тебя будет крутиться мир двадцать четыре часа. Мне с таким раскладом было не особо комфортно первое время, но позже это вызывало улыбку.       Это правило не касалось Кея — все оставляли ему клубничный торт молча, и игнорировали по его прихоти. Словосочетание «с днём рождения» было под запретом — это была единственная его просьба каждый год.       В день рождения Бокуто ему весь день что-то и дарили. Я наблюдал за этим со стороны, не обошлось и без подколов Куроо, сука.        — Тебе не стыдно оставлять соулмейта без подарка?       Было стыдно. Но на людях я не мог, как бы на нас внимательно ни глядели. Всё же, я логично полагал, что раз уж он мой соулмейт — мне что-нибудь надо ему подарить. Я же даже не знал, что он любит — три месяца жили в одной комнате, но толком и словами адекватными не перемолвились. У меня были свои дела, у него свои. Даже если я и наблюдал, то ничего определенного я вывести не мог. Бокуто… Любил слушать альт-рок? Мясо? Гангстерские фильмы и комедии? Смеяться над другими? Привлекать внимание к себе? И что? Что мне было с этим делать?       Когда Бокуто зашёл в комнату, не прекращая смеяться от шуток Куроо, я выпрямился. Так не могло длиться вечно. Я так и спросил:        — Вам, может, что-нибудь подарить?        — Отсоси, порадуй, — я закатил глаза. Да, поэтому мы и не говорили, я это и не хотел слушать. Он присел на кровать, раздвинув ноги, как он любит делать. — Ладно-ладно, если серьёзно. — вот тут я охуел, конкретно. Бокуто знает слово «серьёзно»? Шестнадцатилетние ударило в голову? — Не «вы»-кай на меня, пожалуйста, я всего на год тебя старше.        — Меня так воспитали, — замялся я. — Но раз уж В-ты. — я осёкся, он кивнул с той же улыбкой. — Ты просишь, то хорошо.        — Кто воспитал? Мама что-ли? — я начал жалеть, что я вообще разговор с ним завязал. Я встал, чтобы уйти, но его голос изменился. — Стой-стой, извини.        — Что? — этот день не прекращал удивлять. Бокуто… Извинился?! Сам Бокуто Котаро?        — Я не буду больше так шутить, это тупо, я сам не понимаю, почему я продолжаю так идиотски шутить, и я слишком много болтаю, господи, извини меня, — затараторил Бокуто, что я встал в ступор. Он вытянул руки перед собой. Мы выдержали секундную молчаливую паузу, я смотрел на Бокуто, и не мог понять — это Котаро или его приличный брат-близнец? — У тебя такое лицо, будто ты увидел пришельца.        — Те же ощущения, знаешь, — усмехнулся я. И он тоже. Котаро медленно подошёл ко мне, я поднял голову. Выключенный свет, и слишком близкая дистанция сделали наш диалог интимнее. — Что изменилось, Бокуто-сан?        — Мой возраст, — мне не было достаточно этого ответа. — Шестнадцать лет это серьёзно. Я хочу измениться, с начала начать, знаешь.        — Верю, — слегка отошёл я.        — Знаешь, всё же, есть ещё кое-какой подарок, который я бы хотел именно от тебя, — я всё ещё был готов на минет или массаж. — Останься. Поговори со мной. Нормально.        — Ладно, — улыбнулся ему я. Меня радовало, что он готов был со мной не только спать. — И о чём поговорим?        — О тебе. Я не знаю ничего, помимо того, что тут, — он касается губами той самой зоны под мочкой уха, у подбородка. — Твоя эрогенная зона. — я тут же вскидываю вверх голову, сдержав стон. — И того, что у тебя на меня стоит, Акааши. — он схватил меня за спину, губами проводя вниз по шее. — И того, что глаза у тебя вообще-то синие.       Он произнёс мне это в губы, и боги, это был мой первый комфортный поцелуй за мою жизнь. Мягкий, протяжный. Даже не думал об этом прежде, все остальные основаны были лишь на страсти.        — Но мой цвет тебе идёт больше, — с такими словами, он и оторвался от меня. Мне нравилось, как мы говорили полушёпотом. — Так расскажешь о себе, Кейджи?        — Я ухожу в учёбу, чтобы не было пусто в голове, и у меня нет мамы, в отличие от тебя, — мы оба посмеялись над моим напоминанием, и снова поцеловались. Я плавно подталкивал его к ближайшей кровати, не прерывая поцелуй. Он сел у стенки, а я на его коленях. — Я люблю онигири, и убил троих детей в состоянии аффекта, и это не то, что я говорю людям при знакомстве. — я чувствовал превосходство над Куроо, что Бокуто улыбался мне не так, как ему — и смеялся теплее и приятнее! — И ещё, ты украл мою кровать, мой первый поцелуй и мою девственность. Стрелец, Кейджи Акааши.        — Ах ты, сука, неприступный девственник, — он повалил меня на кровать под себя, и я будто и забыл, что мы почти неделю назад смерти друг другу желали.        — Уже нет, — я вошел во вкус, заигрывая с ним.        — Ты слишком красивый, чтобы быть ботаником, ты в курсе вообще? — я слегка прогнул подушку под своей шеей от удивления. Он увидел насмешливость по моей дёргающейся брови. — Я тебя когда увидел… Ну… У тебя слишком слащавое лицо, захотелось врезать, и засосать. И я серьёзно, даже не отрицай, Акааши! Тебе бы в бабники вроде Дайшо!        — Мне это неинтересно, — я гляжу в синие глаза Бокуто, и убеждён, что всё так и должно быть.        — Правильно, у тебя есть я.       После этого, всё пошло в гору. У нас витала недосказанная химия в воздухе. Из разряда — ну, чувак, типа, я в тебя влюблён, но мы ведь не скажем этого вслух? Но мы… Стали реже трахаться. Это печальная часть в истории. Ладно, я соврал, романтика тут есть. Капельку, капелюшечку романтики я всё же допущу. Но не более! Жизнь это вам не романтическая комедия!       У меня день рождения пятого декабря. Я почему-то ждал личного поздравления от Бокуто до конца этого дня. Оправдывал это тем, что это всё ещё не конец дня. Конечно, он с остальными кричал мне «с днём рождения», но ничего более. Я задул свечи с тем же желанием, что загадал и он двадцатого сентября.       В тот день шёл снег. Когда я зашёл в комнату, я всё ещё дрожал с холоду. Лодыжки только привыкали к теплу в носках. Никого кроме нас не было в доме — меня освободили с уроков пораньше, а остальные всё ещё были в школе. Бокуто почти поправлялся. Он засиял, увидев меня. В моей голове чётко произнеслась мысль — «мы даже не встречаемся». Мне всего лишь не хочется, чтобы он трахался с кем-то ещё; а ему не хочется, чтобы девушки вокруг думали, что я не состою в отношениях, и ко мне можно подкатить. Куроо над этим жёстко угарал, а мы продолжали посылать его.        — Чего без света сидишь? — свет я всё же не включил.        — Да всё по кайфу, я только встал, — лениво прохрипел Котаро, вытягивая руки. — А где все?        — На уроках, мой класс отпустили, — я лёг, и дал одеялу поглотить себя. — На улице ужасно холодно.        — Хороший подгон на день рождения, — я кивнул ему лёжа, пока он сидел. Он повернул голову на телефон. — Знаешь английский?        — Допустим, — у меня успеваемость по английскому была на втором месте среди параллели. Человека на первом месте, я, конечно, убил за такое… Да шучу я, шучу! — Помощь нужна?        — Не совсем, — он зашёл в телефон. Он быстро поднял взгляд на меня, а потом тыкнул в телефон. И всю комнату обволокла песня «Arctic monkeys».

arctic monkeys — i wanna be yours

       — Потанцуем? — он встаёт над моей кроватью, протянув мне руку.        — Я только удобно устроился! — я спрятал обескураженность под этой усмешкой.       Но оттого и согласился. Медленная музыка звучала одновременно с ветром на улице. Его руки коснулись моего плеча, крепко прижав к себе. Я не был профи в медленных танцах, но как-то подсознательно понял, что руки надо закинуть ему за шею. Котаро замялся, но я притворился, что не заметил. Он уложил мне руку на талию, прижав к себе. Через футболку он пригладил мой копчик, и мы начали кружиться в импровизированном танце. Словно подростки из лагеря.        — Maybe I just wanna be yours, — глубоко пропел он мне это на ухо, тут же прошептав. — С днём рождения, Акааши.        — I wanna be yours, — подхватил я. Сердце тепло забилось, Бокуто губами прошёлся от мочки уха к углу подбородка. Я от щекотки зашипел, он посмеялся.        — Будь моим, пожалуйста. Я хочу быть твоим, — ладно-ладно, это было мое наилучшее день рождения в жизни.        — Ты предлагаешь мне встречаться в мой день рождения? — музыка не прекращает по-английски поддакивать нашему взаимному желанию.        — Я… Думал, мы и так встречаемся, я не знал всю эту хрень, пока не посоветовался с пацанами. Короче, я не хочу делить тебя ни с кем, — я откровенно засмеялся.        — Я и так тебя считаю своим, — стискиваю лицо Котаро.        — Блять, да я тебя люблю так, что я, нахуй, уже не знаю, реален ты или нет, — мы снова чувственно и глубоко поцеловались, под «arctic monkeys».        — Уже имею право говорить, что я люблю тебя тоже? — с такими словами, я и отстранился от него, только чтобы примкнуть к нему снова.       Я не соврал под напором чувств. Осознал, что я его действительно люблю. Люблю, когда наши глаза менялись рядом друг с другом; люблю такие же глаза напротив; люблю его грубость; люблю его громкий заразительный смех; люблю его постиранную мной одежду; люблю, как он старается, чтобы стать лучше для меня, и для себя. Люблю, как он уминал то, что иногда я готовил; люблю, как мы трахались на кухне после этого. Люблю, как мы вместе принимаем ванну; люблю его запах; люблю его улыбку; люблю и тогда, когда он смеётся с тупых шуток Куроо, и подначивает такое же.       Иноске чихнул. Мы испуганно оторвались друг от друга. Он восторженно смотрел на нас в дверях, широко открыв рот. Бокуто засмеялся:        — Ты давно тут стоишь, мелкий?        — А я! Апчх! — Бокуто его заразил, видимо. — А я тоже так хочу! А у меня тоже так будет?        — Будет, если не будешь подсматривать за взрослыми, — закивал я.        — Ой! Ну и хрень это всё, значит! — показал язык Иноске. — Напролом! — и побежал обратно.       Мы закрыли дверь, и засмеялись. Смеялись в обнимку у него на кровати, потом смеялись, когда он был и на мне…        — Фу, не ломай мою детскую психику, — Ойкава воротил нос от наших отношений с Бокуто, и я его понимал.       Вы спросите — каково это встречаться со своим соседом по комнате? Не устаю ли я от него? Я не представляю, как вообще можно устать от Бокуто. Ладно, от кого-то ещё, но от Бокуто…! За три года (да-да) такого не было. Нет, ладно, вру, такое длилось всего ничего. Чёрт, наши отношения напоминают мне вечный конфетно-букетный период.       Ладно, мы расселились.       Во-первых, я уже говорил, что мы много трахаемся? Чересчур? Раз шесть на дню минимум? Там, тут? Кстати, в школе колодников тоже дело было (и нам не стыдно). Во-вторых, Бокуто оказался куда более тревожным, чем я мог себе представить. Его броня в виде его мускулов, каждый раз таяла под моими объятиями. Он переживал, что я устану видеть его постоянно, это превратится в рутину, и шарм пропадёт.       Ничего подобного. Я прислушался к нему, и мы решили расселиться, чтобы было спокойно. Хотя, к Убуяшики было максимально неловко подходить (учитывая, что весь дом и так слышал кроватные скрипы с охами). Мне до сих пор, бывает, стыдно, но я не могу заткнуть своё удовольствие под Бокуто.       Конечно, даже если расселение и было нашей общей инициативой — всё равно, мы продолжали просыпаться в объятиях друг друга. Первое время. Да и иногда до сих пор продолжаем. Я был около Бокуто, когда ему снились кошмары; был, когда одолевала тревожность. Ойкава говорит, что это непрактично быть спасателем в отношениях, но кто сказал, что только я его спасал?        — Я его ненавижу! Я, сука, его убью!       Наши отношения длятся уже год. За это время произошло многое — в период этого и умер Сабито. Мы тогда подрались с каннибалами за это — они продолжали считать нас неправыми, а смерть Сабито заслуженной, а-ля «не нужно было лезть, куда не просят». Но это не то, что так сильно взбесило Бокуто.       Мы дрались на поле прямо за школой. Пинки в переносицу, сплюнутые зубы — всё в этом духе. Котаро раззадорили слова, выкрикнутые Терушимой о том, что с количеством моих убийств — мне место в каннибалах. Именно тогда я об этом задумался, встал на одно место. Да и Терушима быстро пожалел о своих словах, плюясь кровью, еле сгибая локти. Так что, да, не только у Кея резон ненавидеть Терушиму.       Но это было два часа назад. Сейчас Бокуто метается по кухне.        — Тебя будто его слова задели больше, чем меня, — я касаюсь его спины аккуратно. Он останавливается. — Бокуто-сан…       Он распрямляет спину, и поворачивается ко мне. Затем, точно помню, это было у стола — он меня крепко прижал к себе, утыкаясь головой в плечи. Котаро дёрнул губой:        — Ты не каннибал, слышишь? Это ошибки прошлого, и только придурки давят на них! — чем мягче я гладил его по лопатке, тем смирнее он дышал.       Сердцебиение тоже приходило в норму. Я знал, что приступы агрессии будут применяться на любую вещь, на любого человека, но только не на меня. Когда я показывался в поле его зрения, у него никогда и мысли не было успокоиться об меня.       То есть, формально, в тот момент произошла взаимопомощь. Он помог мне избавиться от этих мыслей, а я усмирил приступ его агрессии.       Об этом я и говорю. Бокуто из всех чувств подарил мне… Эмоциональность. То есть, обобщая все чувства, он подарил мне что-то большее. Показал, что мне не плевать на этот мир, я могу чувствовать не по одной эмоции к одному человеку. Котаро заражает своими эмоциями меня, вселяет глубокую эмпатию. Если бы не он, я бы годами дальше собирал себя по кусочкам разбитого стекла, в надежде найти целое зеркало. Поэтому, я люблю его.        — Я люблю тебя, — он вытирал тампонами кровь из моего носа.        — Я люблю тебя, — когда я снова взламывал очередную систему безопасности, а он обнял меня сзади.       Когда у героев всё становится хорошо, история становится скучной. Поэтому, я её и завершу именно на той ноте, когда мы трахались в последний раз. Кстати, в примерочной, в торговом центре, когда колодники ещё гуляли по торговому центру вместе с нашими, да и Кенма с Куроо решили сделать то же самое, что и мы (кстати, я чертовски счастлив за них). И когда они удалились из магазина, только тогда мы и кончили. В обоих смыслах.        — Я хочу от тебя детей, — на полном серьёзе произнёс Бокуто, когда он начал затягивать ремень.        — Я от тебя тоже, — игриво поцеловал я его в губы. Это превратилось в череду поцелуев, прежде, чем он договорил.        — Нет, Кейджи, я серьёзно, — в его синих глазах не было ни капли флирта. Это доставило мне улыбку. — Я хочу… Воспитать живое существо рядом с тобой. Котик, собачка, а потом и… Человек.        — Сова, — ущипнул я его за нос. Начал я один, а закончили мы вместе. — Рыженогая неясыть.        — Ты вообще реален? — обожаю его эту фразу.       Бокуто, любовь моя. Не волнуйся, хрен того парня не был лучше и больше, чем твой. Можешь даже не загоняться — с тобой никто даже не стоит, на фоне тебя меркнут все остальные. Я люблю тебя, Котаро Бокуто, и тогда, и сейчас, и буду даже тогда, когда прекращу дышать. Обещаю, в следующей жизни мы натрахаемся куда больше, чем в этой. Я обещаю, я продолжу хранить девственность до тех самых пор, пока не увижу в зеркале цвет твоих глаз. Научи остальных любви, хорошо? То, какой ты чувственный и открытый — вдохновляет остальных. Пожалуйста, помни, когда ты будешь по мне плакать (а я знаю, что ты не постесняешься) — твои глаза всё равно будут сиять синим.       А, да, забыл сказать. Когда персонажей раскрывают в момент их полу-смерти, даже не надейтесь — они точно умрут! Ну, приятно было повидаться, мои безликие читатели. До скорого?       До скорого.