Один из нас проиграет

ТООРУ ОЙКАВА

      Тишина прерывается чужими охами. Вот это я произвёл фурор. Конечно, я бы тоже охуел, если бы увидел, что мой друг, которого я уже похоронил, убил бы моего отца. Мудзан тоже падает замертво, на то и был расчёт. Он хватается за сердце в судорогах. Энму трясёт своего господина, и надоедливо приговаривает:        — Что с вами?! Господин, вам плохо?        — Папа! — Даки тоже не безучастна. Вместе с Гютаро наклоняются над ним.       Она трясёт его, удивлённо раскрыв рот. А затем, поднимает голову на меня. Мы оба знаем один секрет, детка. Который они похоронили вместе с собой. Даки скрежещет клыками на меня, так и готова меня пристрелить. Пока Мудзан бормочет что-то на умирающем акценте, все уносят его. Но Даки не прекращает смотреть на меня, как обиженный ребёнок, у которого отняли любимую игрушку — впрочем, ситуации более, чем схожи. Для неё, как и для всех них, я тем более должен был быть мёртв. И я знаю, что моё «воскрешение» не порадует никого — как муха, которую прихлопнули тапком, которая снова взлетела. Да-да, теперь я тот ещё злодей для каждого в этом кругу.        — Спа… Сибо… Тоору, — слабо проговаривает Убуяшики, лёжа на сухом асфальте. Кровь вокруг него растекается в лужу под ним.        — Отец! — «просыпается» и Мицури. Она подбегает, присаживается на колени к Убуяшики. — Что такое?!        — Что ты творишь?! — Гию же хватает меня за воротник, и ударяет в нос. Я хватаюсь за ударенное место, но не атакую в ответ. — Я никогда тебе не доверял! А ты… — как много нового можно о себе узнать, стоит людям тебя неправильно понять.        — Позовите Аой! — истошно кричит Бокуто, подбежав ближе. — Господи…        — Гию, — сухо и через силу проговаривает Убуяшики. — Не торопись. Подойди сю… Да. И вы все. Подойдите… — все, даже «любимцы» смотрят на меня, как люди в поездах смотрят в чужие плацкарты. Яку тоже готовится мне врезать, даже замахивается, сжав зубы. — И я запрещаю всем вам бить Ойкаву, без исключений. — он заявляет это уже громче, будто именно ради этой фразы берёг свои жизненные силы. Ну, спасибо. — И, Бокуто, звать никого не надо — дайте мне спокойно умереть. — все заметно ужасаются от этих слов. Даже слышу «как так?!» от Льва. — Я… Я бы хотел принести извинения за то, что обстоятельства отняли вашего друга. Знаю, своими словами я его вам не верну, но мне очень жаль. Так не должно было выйти. — Мицури пытается остановить ладонями кровь у сердца. — Я с самого начала намеревался убить себя. Но я откладывал это, хотел отучить сначала вас, потом ещё и колодники на голову свалились. Я хотел разобраться с этим, вырастить вас, и покончить с Мудзаном. Но… Всё произошло, как произошло. Лучшее, что смог сделать Ойкава — ускорить процесс. Я сам попросил его заранее убить меня. И отвечаю на вопрос, почему он — он узнал об этом совершенно случайно. Вероятно, я бы попросил кого-то другого, но знаю, вы бы отказали. Я понимаю, как вы во мне разочарованы… Что я оказался соулмейтом для… Него, нашего главного врага. И долгое время не говорил об этом никому, но сейчас хочу, чтобы вы знали этот ответ на тот самый вопрос, который задал мне каждый из вас. Мой соулмейт — Кибуцуджи Мудзан, и наша особенность — взаимные раны. Как у вас, Куроо и Кенма, только без цветов. — горько смеётся Убуяшики.       Я наблюдаю за реакцией каждого. Практически все кружочком сидят вокруг тела Убуяшики чуть ли не на корточках. Мы с Дайшо и колодниками стоим. Дайшо хлопает меня по плечу, смотря на босса. Сугуру единственный не осуждает меня, не хотел и не хочет врезать мне, за что я и до сих пор доверяю ему больше всех. Мика, которая и не прекращала плакать, стоит около Сугуру, хнычет в руку. И как назло — мне на голову падает капля. А затем, ещё и ещё одна.        — Ты бы… Ты бы сказал нам, мы бы что-то придумали! — не вижу Мицури, ведь она сидит спиной ко мне, но по голосу слышно, что она начинает плакать.        — Доченька, теперь это не имеет значения, — он кладёт свою руку поверх её. — Я так рад, что у вас есть право на счастье. Мицури, Игуро. Сначала я боялся за тебя, хотел запретить, предостеречь, ведь ваш дуэт… — капли дождя летят прямо в лицо Убуяшики. — Формально, не имеет право на существование. Но неформально, вы вдвоём дополняете друг друга. Будьте счастливы. Гию. Мне очень жаль, что Танджиро не стало. — ого, да? Вот это я пропустил. То Сабито, то Танджиро. Как же мне жалко Гию — он опускает голову, скрипя зубами. Еле-еле осилил себя навстречу Камадо. Итог? Даже мне как-то грустно. — Но это не повод ставить крест на себе, на любви. Соулмейт — не единственный человек в жизни, которого ты полюбишь, уж поверь мне. И вы, остальные. Раз меня уже вот-вот не станет, хочу завещать вам следующее. Куроо — ты хороший лидер. Будь им, защищай своих до последнего. Ты мальчишка с характером — это я и подумал, впервые увидев тебя около нашего дома. Услышь меня, и не позволяй себе давать заднюю ни в чём. Акааши, твоему уму позавидует каждый учёный… Ты бы смог направлять «Добродетелей». Пожалуйста, если вы не распадетесь, отвечай за бизнес, за все те же заказы, выслеживай миссии… И Бокуто… Пожалуйста, помиритесь. Времени на обиды и на прощения не так много, как вам кажется. Бокуто, было бы хорошо… Если бы ты в дальнейшем усмирял эмоции. В тебе много потенциала, ты развиваешься личностно, иди, иди вперёд. Кей… Я обещал тебе дать добро уехать по твоему совершеннолетию, но ты можешь сделать это уже сейчас. Езжай домой, ты не в рабстве. Дайшо… Я бы хотел, чтобы ты узаконил свои отношения с одной и единственной девушкой, которую ты любишь. Но никогда не будь как твой отец. — Сугуру кивает, крепко прижав к себе Мику. Она прекрасно знает, что речь о ней, да и не возражает. — Мика… Ты так похожа на Макото. — Дайшо после этого поворачивается к ней. Она вопросительно смотрит на него. Не знаю, конечно, насколько она тут задерживается. — Иноске… Отомсти Доуме за мать. И позаботься о Зеницу. Вы тоже… Хорошая пара. Котока бы одобрила…        — Да не может быть такого, что вы умираете! Ни за что! Нет! — несдержанно кричит в дождь Иноске. Его волосы липнут к губам. — Нет… — ради него спихнём капли на его лице к дождю, а не к слезам.        — Хех, — Убуяшики выкашливает немного крови ещё. — Яку… Позаботься о том, чтобы отпрыски Таканобу исчезли со всех государств. — Мориске опускает голову и кивает. — Тоору… Спасибо тебе. Ты умнее, чем кажешься. Пора начать доверять твоим друзьям. Раскрой свои секреты… — он смотрит на меня, как и на каждого до этого, с ужасной печалью. Но и с такой же тоскливой улыбкой. — И каждому из вас, считая колодников, я завещаю обе квартиры. Вы дети взрослые, ругаться из-за квартиры не будете, я верю. Распоряжайтесь ею все, даже колодники, да-да. Вас… Я уже предусмотрел ваш уезд… Было бы славно, если бы вы берегли себя сейчас. Но… Я благодарен вам. Каждому из вас за участие. И простите. Многое надо… Прощать и договаривать. И для спокойствия… Похороните меня не около Мудзана, а то я даже после смерти этого уже не вывезу. — Убуяшики усмехается и открывает рот, чтобы сказать что-то ещё.       Но издаёт последний вздох. Глаза мертвенно застывают в одной точке. Мицури кричит:        — Папа! Нет-нет-нет! — Канроджи трясёт его.        — Твою ж мать, — ахает Мика, и смотрит на Дайшо. Она поглаживает его по шее, прижавшись к нему. Сугуру обнимает её в ответ, поцеловав в макушку, не сводя взгляда с Убуяшики.       Таким образом, одним выстрелом я убил боссов двух враждующих группировок. В каждой из этой группировке я был. И прежде чем вы меня возненавидите, обо всём по порядку!

месяц назад

       — Зачем вы меня позвали? — тогда разборки с этими, белыми, только в юридических пределах — я ни с одним из них ещё лично не разговаривал, мы были только на их территории.        — Скажи, какова настоящая причина вражды между нашими группировками? — Кагая смотрел сквозь меня. — Вернее, не так — говорил ли тебе её Мудзан? — и был максимально недоволен, скорее, отчитывал наводящим вопросом.        — Оу-у, — я принципиально не разговаривал об этом ни с кем из «Добродетелей», поскольку знал, что разговор бесполезен. — Ну… — я неловко постукивал по столу пальцами, отведя взгляд.       Помню, я случайно очутился у Мудзана в кабинете. Даже не буду пытаться вспоминать, в каком возрасте это было. В силу детский любознательности, меня мотало от угла к углу. А вернее, от задвижной полки к задвижной полке пониже. Так, я и увидел у Мудзана в выдвижном ящике их совместную фотографию в юности. Я смотрел на неё недолго — Даки меня увидела там, шикнула и выгнала. Вопросов лишних я не задавал, картинка в голове сама сложилась. Но Даки сказала мне дальше вещи интереснее:        — Папа с этим мужчиной — соулмейты. Об этом никто не знает, для остальных — это Энму. Но ты, пожалуйста, ни слова! А то он нас убьёт… Даже меня, — мне стало жалко Даки, когда она отвернулась. И она его боялась. — Просто это слабость у них такая. Если ранит одного, рану перейдёт к другому. Поэтому, они и убить друг друга не могут. — мне шло на руку, что я нравился Даки. Мог бы многим воспользоваться, но тогда не догадался.        — Ну, что ж, — прочистил я горло тогда. — Даки знает, мне сама сказала.        — И велела? — никто из детей, уверен, не видел Убуяшики злым.        — Молчать? — я был расслаблен с наводящими вопросами.        — Так и молчи, — угрожающе наклонился надо мной Убуяшики. А я видел его злым. Его взгляд был безумен, но я не испугался. — Кхм. Прошу прощения. Эта тема…        — Я понимаю, — Убуяшики подливает нам чай. Даже если я живу тут долго, все равно не рискую — разговор не для спокойных чаепитий, а для цианида на дне чашки. — Но как вы поняли, что я знаю больше?        — По взгляду. Когда я рассказывал о своей жене, ты смотрел на остальных, думая, что они тоже знают, а потом недоверительно глянул на меня, и отвёл взгляд. Ну, да, я ни разу не был женат на соулмейте, а на этом — так тем более, — Убуяшики в тот день вообще был иным, не таким, как обычно, что меня и смущало, но слов против я и не говорил. — Но раз уж… Ты знаешь больше… — он выдвигает свой верхний ящик, строго смотря на меня. Он вытащил пистолет. Я ахнул, вжавшись в спинку стула. — Нет-нет, я не о том! Ты должен будешь убить меня.        — Чего? — вытянул я шею вперёд. — Вы мне… Я Вас правильно услышал?        — Да, но только не сейчас. Когда настанет война, а она настанет, первым делом тебе надо будет застрелить меня. Так умрёт и Мудзан. Ни раньше, ни позже. Мы поэтому и убить друг друга не можем, что сразу автоматом убьём себя, а своя жизнь нам нравится. Я многое подготовил уже. Когда наказание колодников закончится, а обучение у вас будет автоматически продлено, я уже составил договор — в течение этого срока и произойдёт война. Главное, этот месяц затянуть максимально. В любом случае, ты должен будешь убить меня. Не отказывайся, Тоору, прошу, пойми ситуацию. Ты выручишь меня этим, ты закончишь всё, поверь мне, ладно? И да, притворись, что я никогда тебя лично не звал поговорить.       И я притворялся. Я ему поверил, что было верным решением.

ГИЮ ТОМИОКА

пожалуйста, не умирай или мне придётся тоже ты, конечно, сразу в рай, а я не думаю, что тоже

      Какая, к чёрту, квартира? И какое наследство? Не зря я ненавидел разговоры об этом — что-то плохое всегда крылось за тем, что осталось бы после Убуяшики. Мы стоим под дождём, и просто смотрим, как мой отец не дышит уже пятнадцать минут. Канроджи плачет, Иноске бьёт кулаками лужи в асфальте, а я и эмоций выдавить не могу. Капли дождя стекают по волосам.       Почему опять? Этому есть конец?       Сначала мама — я стою над её мёртвым телом в тринадцать лет, и не понимаю, почему мама вся в крови, и не дышит. Её можно ещё спасти, эй! И что, что потеряла много крови? Переливание! Да почему меня никто не слушает? Потом рабыня Шинобу — укрыла нас от падения взрывчатки в час пик, упала на меня. Она была близка мне, поэтому не понимал, почему мы должны её оставить среди осколков, и остальных умирающих людей. Пойдём, вставай! Я помогу! Куда вы меня тащите? Не оставляйте её тут! Вы же видите, её можно спасти!       Макомо, получившая пятнадцать ножевых ранений от собственного отца в нашей же квартире. «Знаешь» — скромно сказала мне когда-то Макомо. — «Ты очень похож на меня…». В пятнадцать лет у меня отняли и Сабито, которому я говорил не идти туда, блять. «Всё нормально будет, я обещаю, я буду жить» — Сабито никогда не исполнял свои обещания. Обещал взять в жёны Макомо, когда они подрастут — стоял со мной, наблюдал за тем, как её тело уносят. Обещал выжить — уже третий год идёт, как его нет с нами. Когда нам донесли, что Сабито был убит легко и быстро, а по его трупу ещё и потоптали из-за того, что не заметили — я понял, что я больше никогда не буду доверять чужим обещаниям.       Танджиро. Тебя я ненавижу больше всех остальных. Говорил же, не лезь ко мне. Держись от меня подальше. А ты сделал хуже.        — По-моему, даже и тут… Каждый человек добр в душе, — в тот день, в парке, мы сидели вместе далеко от всех. Я не понимал, как я оказался здесь. Еле доходило, почему Танджиро вот так просто уложить мне голову на плечо, когда я много раз его отторгал.        — Даже те, кто убили мою мать, Макомо и Сабито? — мы точно были из разных миров.        — Но я и не говорил, что их это оправдывает. Просто… Каждый проживает свою обиду по-своему. Ты блокируешь все чувства в себе, отдаляешься, хотя на самом деле видно, чего ты хочешь, но боишься сказать, ведь боишься и привязанности, — меня его слова разозлили, как и он сам. Как он может знать что-то за меня?! — А они… Выражают свою обиду на мир, знаешь, на других людей. Это печально. Сколько из-за чужой травмы может умереть других? Травма порождает травму…        — Ты в психологи заделался? — фыркнул я, хоть и дёргать плечом, чтобы отмахнуть его совсем не хотелось.        — Говорю, что думаю, — он обернулся на меня. И улыбался. Как отец, как мать, как Шинобу, и как Сабито. Именно поэтому, я и не мог его отталкивать. Позволял быть рядом, хотя до последнего не хотелось. В нём были черты каждого человека, которым я дорожил. Улыбка отца, заботливость матери, постоянная потребность в разговоре Шинобу, позитивность, а возможно и инфантильность Сабито. К тому же, он был моим соулмейтом.       Было неизбежно, что я в него просто влюблюсь. Забуду, что нам нельзя встречаться; опрокину крики разума — посмотрю в эти рубиновые глаза на солнце, и до беспамятства влюблюсь.       Когда Гёмей уносит тело Убуяшики, я действительно убеждаюсь в том, что он обо всём договорился с самого начала. Почему он не сказал нам об этом? Неужели мы ничего не стояли, наше мнение? Он… Я не верю, всё это какой-то кошмарный сон. Сейчас я проснусь, выйду на кухню, где отец со своей фирменной улыбкой будет разговаривать с «Добродетелями» о погоде. Это сон, сейчас я проснусь — пойду в соседнюю квартиру, к Танджиро и Незуко. Снова буду слышать их смех, и наблюдать за тем, как Незуко осваивается вокруг. Всё это не действительно — слабый щипок, и я…       Не просыпаюсь. Я всё ещё стою под дождём. Могу хоть до крови щипать себя, а эта фирменная улыбка отца застыла на нём, пока его тело Химеджима грузит в чёрную газель.        — Что это…? — глухо спрашивает Мика.        — Катафалк, — тоскливо отвечает ей Дайшо.

***

      Дождь остался за окнами. Ввиду происходящего, каннибалы отступили, чтобы почтить память Мудзану. Не знаю, надолго ли. Стою напротив той фотографии, про которую меня в первые дни спросил Танджиро. Как слабо я его знал, и как сильно я его ненавидел. На фото живы только мы с Мицури. Когда Камадо рассказал мне о своей жизни, я не мог даже и представить, что он пережил. Но не сказал этого вслух, не люблю думать над словами поддержки. Танджиро совсем другой, ему и думать не надо. Стоило только его послушать, он будто рождён, блять, был с готовыми словами на всякий жизненный случай. Это меня бесило до сжатых кулаков, крепких и удушливых объятий, и просьб срочно закрыть свой рот.        — Пожалуйста, только живи, — это мне надо было говорить, а не тебе, бестолочь. Зачем ты даже начал мне это талдычить? Бесполезно. Бесполезный! — Ты тоже для меня много значишь. Не представляю, как тебе тяжело… И… Несмотря на это, иди дальше, ладно? Сражайся до последнего, не думай эмоциями, не позволяй им себя загнать. Ты же знаешь, я тебя всегда поддержу, что бы ты ни говорил. У тебя есть я, есть Мицури, да и ребята тебя любят! К тому же, Незуко тебя всегда поддержит… — ты ещё и позволял себе водить пальцем по моему лицу, что меня успокаивало, и я хотел, чтобы ты продолжал. Хотя, я об этом не сказал.       Ты только вчера мне это говорил, лежал около меня. Что успело измениться? А сейчас меня кто поддержит? И где же ты, позволь спросить?        — Гию… — выходит из комнаты Мицури, слабо прикрыв дверь за собой. Гневно бросаю взгляд на сестру. Она расправляет плечи, вздохнув. — Иди сюда.        — Отвали, — нет. Неправда. Я не хочу так говорить, это происходит на автомате. Она это и так знает — обнимает меня. И стоит её волосам коснуться моих ключиц, глаза наполняются пеленой.        — Не сдерживай себя, — Мицури похлопывает меня по плечам, уткнувшись в шею. Дура. — Он бы хотел, чтобы ты… Не скрывал эмоций. Я тоже скучаю по нему! — шмыгает она, случайно издав от слёз писк.        — Отец! Я стану лидером, правда! Если ты того хочешь…! И, если честно, мне надоела моя гордость и обида. Я… Хочу взрослеть, — Убуяшики кивает, сидя за столом. — Я так горжусь… Что я твой сын. Может, сходим вместе с Мицури в парк, как обычно? — его улыбка преследует меня. — Папа, я очень тебя ценю. Ты всегда будешь лучше Мудзана, твой ум поражает меня, и я надеюсь, мне он передался. Хотя, я не смею даже заикаться — я не сравнюсь с тобой. Никто с тобой не сравнится. Чего ты… Чего же ты молчишь?!       Отец, что воспитал нас с Мицури, уберегал от всего плохого, и научил сражаться за его честь. Почему же он так эгоистичен, что в конце концов, никому не сказав, решил так просто умереть? Я бы никогда так не поступил!        — Хочешь… Хочешь, я уеду в твой мир и останусь только с тобой? — я подошёл к Танджиро, обняв его со спины крепче, чем кого-то прежде. — Я познакомлюсь с твоей семьей, поиграю с Рокутой, с Такео, с Ханако, с Шигеро. Правда, хочешь я перестану стесняться эмоций? Давай я буду в открытую плакать, смеяться, правда! Хочешь, я отомщу им за Незуко? Я могу, я сделаю всё. Хочешь… Я… Что ты хочешь, я сделаю. Только пожалуйста…       Вернись.       Жаль, что я вслух уже не смогу этого сказать. Одно я могу до сих пор сделать для тебя — вернуть Незуко, во что бы то ни стало.

***

МИКА ЯМАКА

       — Не знаю, хочу ли я тебя обнять или придушить, — до сих пор прокручиваю в голове фразу Куроо, брошенную им в лифте в сторону Ойкавы.        — Пожалуй, и то, и то, — не думаю, что сейчас имеет значение, что я вовсе не удивилась видеть его живым.       Потому что сейчас я концентрируюсь на чае с глицинией. А вернее, пытаюсь даже не думать о том, что сегодня одна стерва убила моего друга, а через час карма сработала — и друг моего парня косвенно убил её отца. И стоит сказать о том, что друг моего парня воскрес! Немыслимо, я будто включила «Ривердейл» на шестом сезоне (или сколько их там уже?). Я поверить не могу. Дайшо кладёт руку на моё трясущееся колено.        — Кто такая Макото? — я сдуваю пар с чая.       Наверняка, спрашивать это сейчас не очень этично. И всё же, меня это до сих пор волнует! Я имею право знать, с кем меня сравнили, умирая. Да, лица у всех действительно, как на похоронах. Две смерти в день — все смотрят на Гию из-за контекста. Я же от этого сдерживаюсь — ему и так плохо. Да и мне не сказать, что хорошо — Танджиро мёртв. Ломает то, что я бессознательно продолжаю искать его глазами среди остальных, а потом доходит.        — Моя мама, — да, мне Убуяшики это прежде уже говорил. Дайшо переплетает со мной пальцы под столом, повторив тише. — Моя мама…        — Да… Похожа, кстати, — Куроо стоит, скрестив руки у столешницы.        — М-м, как здорово, — Кенма складывает руки под подбородком. В его улыбке я не вижу, чтобы он смеялся, лишь то, что сейчас скажет Бокуто.        — Как же это всё ебано, — курит Бокуто на балконе. О, да, именно с такими же мыслями улыбается Кенма — более, чем уверена.       Мы из уважения все сидим на кухне «Добродетелей». Странно это всё — я еле успела познать этого человека, как его не стало. Боюсь, что и с Дайшо будет также — как бы я того ни хотела, но я к нему привязалась. Я вздыхаю, смотря на серые лица моих друзей вокруг. И слов из себя даже выдавливать не хочется.        — Блять, я не могу так, — Сугуру резко встаёт из-за стола, не отпуская мою руку. Я сама не хочу оставаться здесь, поэтому иду за ним.       Мы идём в его комнату. Тут я впервые. Он уверенно проходит к себе, и плюхается на кровать. Я же осмотрительно ступаю сюда, рассматриваю комнату. Колонка, непорядок на кровати, полка книг (думаю, читал всё-таки тут Ойкава), холодный ламинат, и запах какого-то одеколона, лежащие на полу вещи, ноутбук — всё, что и должно быть в комнате любого парня в его возрасте. Тут у него даже есть зеркало, хотя, у моих друзей-парней нет зеркала в собственной комнате — есть лишь в ванной, у мамы или в прихожей (у Танджиро, например, когда он жив был, блять). Я скромно присаживаюсь на кровать Сугуру, он же не отводит взгляда с зеркала. За окном стучит дождь, да и комната в полумраке напоминает нам о бренности этого ужасного дня.        — Знаешь… — он напряжённо смотрит в глаза моего отражения. — Я так благодарен Убуяшики, что я сижу здесь, с тобой, а не остался с отцом. Это было ужасное время, знаешь, я постоянно разнимал маму и отца, а потом получал сильнее. А я похож на своего отца. И ты… На неё. — каждое новое сравнение меня пугает. — А он… Ужасно относился к ней. Он… Бил её, оскорблял на моих глазах, постоянно. А потом, она утешала меня, хотя поддержка нужна была только ей. Он, даже, бывало, приводил других женщин. — он впервые такой задумчивый. Не прикалывается, не подкатывает, не пошлит, очень напряжённый — видно по выступающим венам на запястье. Провожу по ним, как же ему тяжело говорить об этом. — Она так и умерла от его рук. А я… Даже не успел помочь. Слава богу, у меня был дядя Кагая, и он меня приютил, правда благодарен ему. Он заменил мне отца. И я так боюсь, что мы будем… Нет, я буду как он. — он наконец оборачивается ко мне.        — Не будешь, Сугуру, — я хватаю его за лицо, что он смотрит только на меня. — Ты не он. Ты лучше, ты осознаёшь ошибки.        — Я убил его, Мика. Что означает — я от него ничем…       Я перебила его, хотя не люблю так делать. Но это было необходимо — заткнуть его поцелуем. Он, конечно, оторопел от таких действий, но быстро принял инициативу на себя. Взял меня за талию, усадил снова к себе на колени. Ну, бывает, отца убил, я вообще своих не знаю, меня это не ужасает. И где прошлая я, которой хоть повод дай — она его пошлёт к чёрту? Но нет, сейчас он мой парень. Даже не хочу говорить себе — «и как я до такого докатилась?». Я устала уже, дерьма и так полно вокруг. А он, его губы, язык, клыки, боже, я ни за что не хочу теперь это потерять. Я оторвалась, только чтобы сказать:        — Я тебя не осуждаю. Ты — не твой отец, ясно? Ошибки родителей — не наша личность, поэтому, бога ради, просто заткнись и не сравнивай себя с ним, — я далека от психологов, я не умею хорошо поддерживать, особенно в такой ситуации. Зато, он меня слушается и замолкает — это считается? — И да, я не твоя мать, сравнивать меня с ней — как минимум, жутко.        — Ты не моя мать. Я и не сравнивал, просто забавное сходство, но не более. Ты — моя самая прекрасная в мире девушка, к которой я буду обращаться лучше, чем к кому-то ещё. Ты — Мика Ямака, прекрасная, энергичная, отдельная, неповторимая личность, к которой нужно обращаться, как к королеве. И… Я… Я все ещё благодарен Убуяшики, что он приютил меня. Великий человек. — он отводит взгляд в сторону. Я тоже смотрю на то, как оконное стекло украшается каплями дождя.       Я никогда не скажу ему, что я уже знала это и до его слов. Я обещала Убуяшики похоронить этот странный, ночной разговор вместе со мной — так тому и бывать. Он тоже не проболтался о моём, поэтому, сейчас я молчу. Да, так странно — даже его смерть всё же не прошла мимо нас. Он действительно старался оберегать нас, даже если мы никогда и не были частью плана.        — И… Увидев тебя, я понял, что пора заканчивать с многочисленными партнершами. И слова Убуяшики убедили меня в этом окончательно. В общем-м, выйдешь за меня, когда всё это кончится?       Вот это заявление. Я падаю с него, но он меня перехватывает, заведя руки за пуловер. Каждую косточку, каждый позвонок он проходит пальцем. Прочищаю горло, неловко проведя рукой по длине волос.        — Это невозможно, Дайшо, — вот это заявление, но я не теряюсь. — Мы из разных миров. И мы знакомы месяц. — мне щекотно от прикосновений Дайшо, но я его останавливать не хочу.        — Блять, — прошипел он, тут же убирая рукой появившиеся хмурые морщинки на лбу. Он потирает веки большим пальцем, пульсирующими движениями. — А когда я школу окончу… — доходит до него отвратительное осознание. — Бля-ять… — мне самой горько, я не хочу об этом думать, сидя у него на коленях. — Может, на пожизненное сядешь? — я смеюсь и ударяю его в плечо. — Мне плевать, знаешь. Я всё придумаю, но мы будем вместе. Ведь мы оба этого хотим, так?        — Обещаю — я оставлю свою девственность у тебя, — я залезаю ему рукой под футболку, и он глухо стонет, закинув шею к стене. Я царапаю ногтями его бока, довольно наблюдая за этим.        — И давно колодницы такие похотливые штучки? — он тоже хочет отвлечься от моих же слов.       Сейчас и так плохо, зачем делать ещё хуже? Он залезает руками под мой пуловер. Я вздрагиваю от такого, медленно проходясь ногтями по его шее в отместку. У него в штанах заметно твердеет, чувствую через капроновые колготки. Его руки залезают и под мой бюстгальтер. Будто ударяет током, и мурашки всей жестокой армией пробегают по телу. Свожу ноги на его члене, трусы быстро промокают. Я случайно пищу и прижимаюсь к нему ближе, чуть ли не царапая его плечи через футболку.        — Прости, — он поздно опоминается. — Прости-прости, я-я должен был спросить. Боже, как мне стыдно…! — он убирает свою руку, что я умиляюсь этому. Но я не хочу лишаться мурашек, поэтому беру его за запястье и прикладываю к груди обратно. — Ты… Ах ты ж грязная колодница. — я с ухмылкой замахиваюсь волосами и валюсь на кровать вместе с ним.       Притягиваю его поцелуем, и сгибаю бедро параллельно его бёдрам. Его горячие руки мнут мою грудь. Блять, будь я им — у меня бы встал от его языка. Он приходится параллельно по нему, что я чувствую каждую, словно чешуйку, его языка на своём нёбе. Наши губы будто с первого дня того ждали. Он отрывается от меня сам, что это заставляет злиться. Стоп, а давно он такой горячий? Да я бы… Да если б я знала, видела ранее этот ракурс — я бы согласилась пойти с ним ещё тогда, на заброшке. Его язык, похожий на змеиный, проходится по его верхней губе. Глазами он уже будто имеет меня — они так удовлетворённо сужаются. Застёжка на бюстгальтере освобождается с моей спины. Я прекращаю хотеть его губы обратно, когда они касаются моей шеи, надкусывают кожу. Вместо того чтобы застонать, я пищу, напрягаю руку на груди. Он залезает мне под пуловер, целует мою грудь, облизывая ореол:        — Блять, в тюрьму тебя на пожизненное надо нахуй за то, какая ты заводящая, — вылезает он из-под моего пуловера. — Твоя грудь просто… Охуенная. — я целую его, чувствуя мокроту на своей груди. — Кстати, я не забыл действие.        — Что? — пару секунд туплю я, но вспоминаю при виде его языка. — Дайшо, я же пошутила…!        — Зато я не шучу, — теперь я понимаю, почему он бабник. Странно, что всего восемь девушек он успел отыметь. По нему видно, какой он… Нет, слов не хватает. Его пальцы касаются ткани моих трусов, когда он просовывает руку в мои колготки. — М-м… — щёки и уши горят от его глубокого мычания. Да я была бы даже за, если бы он меня на «Смертельной вечеринке» отымел, будь я трезвая. — Такая мокрая…       Колготки сползают с меня медленнее некуда. Теперь, я уже всей кожей чувствую его руки. Не вижу их, но чувствую океан мурашек на коленях. Блять, я же всё ещё в трусах с ёжиками. И всё это… Так неправильно. Люди умерли, я не в том самом настрое. Нет, так нельзя. Блять, а это уже несмешно.        — Дайшо, — приподнимаю я одеяло. Он дёргает головой, которая уже почти у моих трусов. — Не сейчас…       Конечно, Сугуру мне не успевает ответить, но взгляд его меняется. Он вздыхает, да, действительно даже и говорить начинает, но:        — Так, — я ойкаю, когда слышу, как открывается дверь. Блять, Тоору зашёл. Сугуру вылезает из-под одеяла, но тщательно прикрывает им мои бёдра. — Нет, ну, вы серьёзно что-ли?        — У нас ничего не было! — в таком положении тел это звучит действительно смешно. Я напрягаю колени, а Дайшо с моего паха и не слезает. Показательно дрыгаю ногой, лишь бы отогнать его.        — М? — Сугуру вытирает запястьем рот, обернувшись на соседа. Он издевается?! Специально что-ли?! Не выдерживаю и пяткой ударяю его по ключице. Какой же стыд! Я тоже вылезаю из-под одеяла, но прячу лицо в руках. — Бля, лучше бы ты сдох.        — Сука, тут люди гибнут, а вы просто такие «жалко твоего друга, давай отлижу, давай»? — по голосу непонятно, шутит ли Тоору или нет, но мне слишком стыдно на него смотреть. Какой позор… — Нашли время, ещё и в моей комнате.        — В твоей? — пока Дайшо присаживается у моих коленей, Ойкава включает свет. Я опускаю голову, спешно натянув трусы.        — Нет, всё не так! — я начинаю размахивать руками перед собой. Быстро натягиваю колготки, и уже хочу встать. Дайшо же валит меня обратно, поцеловав в щёку. — Не было у нас, правда!        — Он шутит, дурочка, — шепчет он мне на ухо, крепко обняв.        — Нет, это неправильно, Дайшо, — всё, что было только что будто забывается. Это был бы выброс эндорфинов, лишь бы не испытывать стресс — это нормально, но в этой ситуации я не могу сказать того же. Блять, что же тут не так…        — Ты же знаешь, я это сделаю, — становится даже неловко, что Ойкава наблюдает за тем, как Дайшо буквально мурлычет мне на ухо эту фразу.        — Мика, а у тебя фетиш такой — ломаться месяц, и давать только в экстренных ситуациях или что? — я закатываю глаза от комментариев Ойкавы. Сугуру же не смеётся, продолжает пальцем гладить меня по шее, словно тут никого нет больше. — Бля, ладно, у меня просто секса нет три месяца, поэтому и бешусь. — Ойкава уже не планирует уходить.        — А где ты был? — поворачиваюсь я к нему.        — Спал в крови, как на той фотке двадцать четыре часа, потом уж встал, и решил, что сегодня очень хочется убить чьих-то отцов, — я смеюсь в кулак вместе с Дайшо. — Дайшо, если ты умрёшь, я первым же делом выебу своего партнёра, только не обижайся. Оплакивать не буду, сразу пойду и выебу.        — Блять, не истери, — фыркает Дайшо, а я смеюсь. — Мика-чан тоже знала, что ты всех наебал. — я всё ещё чувствую твёрдый стояк Дайшо, упирающийся мне в ягодицы сквозь его штаны и мою юбку. Он намеренно, видимо, уложился ко мне так близко, что мне пора и забыть о личном пространстве рядом с ним.        — И мы вчера ничего не делали! — дую щёки я. Затем, я упрощаю лицо. — Как ты сейчас, Тоору?        — Как чувствуют себя люди, которые сделали всё, но нужно доделать последнее дело, — Ойкава будто действительно призадумывается над моим вопросом. Да, сейчас не имеет значение, кто что уже знает. Смотрит мимо нас с Дайшо, прикусывая изнутри щеку. — Ещё раз вызволить принцессу Незуко из башни.        — Чёрт! Да! — ради Танджиро я обязана это сделать. Я вскакиваю из кровати. — Мы должны сейчас!        — Мика, — на обращении Ойкавы ко мне свет резко выключается.

***

КЕНМА КОЗУМЕ

      На кухне мы остаёмся с Куроо наедине. Я мою посуду, лишь бы не смотреть на него. В принципе, я весь день что-то и делаю, лишь бы мысли не дотрагивались двух имён. Первое — Танджиро, второе — Куроо. Тетсуро встаёт прямо у раковины, я слегка напрягаюсь. Какой дерьмовый день, господи. Мы с Ямагучи ходили в нашу прежнюю квартиру (если я имею право так её называть). Сейчас там поселились «Мечники», мы разговаривали с ними насчёт происходящего. Фраза старшей сестры Танаки, почему-то, не выходит у меня из головы и до сих пор:       «Три лидера пали в бою. Страшно за тех, кто займёт их места — они тоже обречены на гибель верную. Лидеры всегда умирают первыми».       «Саеко, ты зачем меня раньше времени хоронишь?» — посмеялся Кай, это я тоже забыть не могу.       А Куроо, вообще-то, тоже лидер.        — Всё, ты эту тарелку уже шестой раз драишь, заканчивай, — я включаю воду побольше, лишь бы его не слышать. Он тут же выключает кран. — Да-да, какой же я хуёвый человек, пожалуй, надо бы обидеться.        — Рад, что ты это понял, — он разворачивает меня к себе после моих слов. Я смотрю на него, а в мыслях звучит эхо фразы Саеко. И вслух я этого не скажу. — Продолжим в этом ракурсе?        — Можно и на столе, — сдувает волосы Куроо с глаз, его руки он поставил параллельно моих боков. Он, конечно, горячая штучка, но слова «будто мне надо с тобой возиться»… Вылезаю из-под его рук, но он вовремя успевает меня удержать.        — В раковине есть нож, ты хочешь ромашковый чай? — да и его руки прямо у меня на поясе.        — Представь, какое это бессмысленное предложение для любого, кто услышал бы нас со стороны, — отвожу взгляд, когда он убирает локон за моё ухо. — Ну? Наистерился?        — Иди нахуй, — озвучиваю мысль вслух, скрестив руки на груди.        — Да я это ляпнул, чтобы побесить тебя в отместку, — я не выдерживаю, да и он тоже.        — Да ладно, ты же лидер, если бы не я, ты… — на самом деле, я действительно осознаю вину, и раскалываюсь. Потому что, он должен был быть там.       Но он прерывает меня поцелуем, властно усаживая около раковины. Мне нравится, как он легко показывает обладание надо мной, вот так, легко берёт и садит — боже, он действительно был бы хорошим лидером. Лидером, обречённым. Мокрыми руками я провожу вдоль его волос.        — Пубертатная язва, — Куроо воспринял это, как перемирие. Не выдержу, если Саеко окажется права, и я потеряю его тоже.        — Так себе шутник, — я не могу злиться вечно.       Мы оба виноваты. Провожу пальцем по его затылку. Но то, что теперь нас не связывают цветы — несколько непривычно. Я привык кидать взгляд на запястье, и видеть оттуда распускающийся стебель ромашки, длиной с лиану. Но сейчас это просто… Рука? Мы больше не вынуждены спать вместе? Я того и хотел?        — Попрошу — самый сексуальный мужик в мире, — когда я усмехаюсь с прикрытыми глазами, он снова выхватывает поцелуй из моих губ.       Я запрокидываю ему руки за шею, а ногами обхватываю его ягодицы. Углубляю поцелуй — к чёрту, я не хочу ни о чём думать. Пусть всё идёт нахуй, я… Чувствую всё равно, что что-то не так. У меня сердце тянет вниз, и душа ноет. Открываю глаза, но не вижу ничего. Чёрт, сердце пропускает удар. Тревожность повышается. Зрение наконец фокусируется — света нет во всей квартире. Блять, криповая хуйня, целиком всем телом прижимаюсь к Тетсуро. Слышу громкий возглас Бокуто:        — Э, я в туалете вообще-то! Свет обратно включите!        — Какого хуя… — и голос Дайшо.        — Темноты боишься? — я хватаюсь за его предплечья. — Котёнок, я рядом. Хочешь даже ножом нас опять порежу, чтобы не расставаться?        — В чём дело? Здесь никогда не было проблем со светом, — я слышу и непонимание Томиоки.        — А тебе самому не крипово? — в темноте почему-то привычнее говорить полушёпотом. И ещё, мои губы ударяются при речи об рот Тетсуро.        — У вас тоже света нет? — слышу зашедшего сюда Льва, как к себе. Вынужденно отстраняюсь от Куроо, и пытаюсь разглядеть силуэт Льва — действительно ничего не видно.       Свет тут же включается обратно, как ни в чём не бывало. Я потираю глаза большим и указательным пальцами. Лев, застыв в пороге кухни, при виде нас с Куроо — тут же демонстративно оборачивается со словами:        — Я не смотрю!       Мы с Куроо одновременно смеёмся. Пора бы слезть, не самое приличное у нас положение. Я сижу; буквально раздвинув ноги, а он стоит между ними, удерживая мои колени, пока я держусь за его предплечья. Звучит неплохо, но точно не сегодня. И, господи, я оглядываюсь по сторонам.        — Какого чёрта это было? — я украдкой подглядываю за тем, как Яку с этим вопросом подходит ко Льву, и они вдвоём скрываются по правую сторону коридора. — О, и ты тут.       Куроо поворачивается ко мне, тоже что-то хочет сказать. Это ему помешает сделать входная дверь. Дверь шумно слетает с петель. Я вздрагиваю. Сука-сука, я только отошёл от напряжения, растворяясь в Куроо, а сейчас опять какая-то хуйня. Тетсуро тоже быстро отходит от меня. Застыв, я смотрю в коридор, откуда идёт Даки.        — Нет, вот она, самая настоящая пубертатная язва, — бормочет Куроо, при виде недовольного топота Даки. Как она вообще сюда попала?! Всё, что сейчас происходит, чертовски давит. Куроо спокоен, как скала, хоть и начинает напряжно дышать. Я тянусь за ножом в раковине, рука непроизвольно трясётся.        — Где он?! — обращается она к нам, встав в пороге двери.        — Твой батя? — я отворачиваюсь, прыснув. Сука, Куроо, довольно оборачивается ещё так ко мне.        — Блять, я тебя захуярю, — бежит на него Даки, хотя, с её маленьким ростом, и, как выражался Дайшо в первый день, подобием чихуахуа, это выглядит жалко. — Где этот чёртов Тоору Ойкава?! — теперь хватает она за воротник. Я держу нож наготове.        — Oh, the misery, — слышу максимально отвратительное пение Тоору. — Everybody wants to be my enemy! — с пальцами пистолетиками, Ойкава тоже появляется в дверях кухни. — Смотрела «Аркейн»? — Даки гневно смотрит на него, скрипя зубами. — А, у тебя отец сегодня умер. Прими соболезнования. Ой, забыл — это я его убил.        — А вот он так себе шутник, — Куроо встаёт около меня, крепко держусь за нож.       Даки с криком бежит на Ойкаву, и начинает царапать его лицо. Он небрежно отпихивает её от себя, а она продолжает кричать в истерике:        — Я зачем тебе этот секрет сказала?! Чтобы ты их убил?! Я зачем… Какая же ты тварь! — в голосе Даки слышно чистой воды отчаяние. Из её глаз искрами сыплется ненависть вместе со слезами. — А я… Я ведь тебя действительно любила! — она буквально готова своими нарощенными красными ногтями выколоть глаза Ойкавы.        — Бей её! Бей её! — как уж без комментариев Куроо.        — Что? Даки? — Мицури выглядывает из комнаты, ошарашена происходящим.        — Блять, доброе утро, — слышу я и голос Дайшо. Даки его игнорирует.       Ойкава её силой выводит из кухни. Тоору удерживает её за шею, пока она руками и ногами продолжает гневно дёргаться, злостно раскрыв рот. Он вталкивает её со всей дури в стену. Мы с Куроо примеряем на себя роли зрителей — лишь следуем за ними, и останавливаемся в дверях кухни. Я не отпускаю нож от себя.        — Так, послушай-ка меня сюда внимательнее, — он вжимает её шею локтем в стену, что та наконец успокаивается. — Квартиру нам не порть, хочешь подраться — будем драться под дождём, на улице, и пощады не жди — защищать тебя уже некому. — меня пугает голос Ойкавы.       Я даже не хочу видеть серьёзное, и угрожающее лицо Ойкавы, честно, они все очень страшны в гневе. К тому же, голос у него грозный — самому отвернуться хочется. Даки царапает локоть Ойкавы, уже начиная кряхтеть от удушья. Обстановку нагнетает топот нескольких людей за дверью. Выстрелы.        — Тревога! Каннибалы напали! Повторяю… — голос Кая затих с выстрелом. Только не говорите, что…        — А вот и есть кому… — Даки сквозь заметную боль улыбается, и выворачивает локоть Тоору. Он же быстро валит её им же на пол, пнув в живот.       Гию, Мицури, Яку, Кей к её голове приставляют по пистолету. Она корчится от боли на полу, но на это она лишь вытирает слизистую глаза от слезы, и надменно прикрывает глаза:        — Только… Попробуйте.       В той квартире слышны выстрелы, и их очень много. Стоп. До меня слишком поздно доходит, что там сидят Ямагучи и Зеницу. Чёрт. Думать нечего — все бегут туда. Блять, блять, блять, я не хочу и их терять. Как удачливо Лев вышел! Все сразу забывают о Даки, кроме Ойкавы:        — Хоть кровь прольёте, и я тобой её вытру, даже не посмотрю, — и очень справедливый выстрел в неё. Это последнее, что я слышу, выйдя из квартиры.

***

сразу после того, как Кенма вошёл в квартиру

mother mother — hayloft II

       — Так, — останавливает Кенму Куроо, крепко взяв за плечи. — Ты остаёшься с колодниками.        — Ты издеваешься?! Там мои др… — он кратко целует непонимающего соулмейта в губы.        — Хоть раз, пубертатная язва, — прикладывает два пальца к шее Куроо. — Послушай меня.       «Наш знак» — проносится у Кенмы в голове, но это не останавливает его.        — Сука, нет, — Кенма вынужденно толкает его плечом, и быстро оказывается в коридоре. Слов больше не надо.       Кенма быстро вертит головой — да, народу тут невпроврот. Да, Кай действительно лежит мёртвый, все почти спотыкаются от него. Первое правило войны — оплачешь товарища потом или тебя оплачут сейчас. Кенма не знает об этом, и секунду тупит, глядя на недавно живого человека. Парень трясёт головой, чтобы разогнать лишние ужасающие мысли, и быстро бежит внутрь. Ищет глазами Ямагучи, но тут же оказывается в гостиной, где так много народу пытаются друг друга убить, что еле кого-то можно и узнать.       «А раньше мы тут чай пили…».       Пули свистят мимо ушей. Сложно что-то определенное вывести из этого кровавого месива. Ну, вот, Юкиэ дерётся с какой-то ярой поклонницей Мудзана, тщательно набивая девушке морду. Клочки волос летят в сторону, когда Юкиэ тянет за них соперницу. Та сплёвывает ругательства, воздух ими буквально пропитан. Юкиэ почти всаживает нож в шею девушки, но сама же ошибается своим монологом:        — Знаешь, мне нравятся девушки, но не нравятся прытливые суки вроде тебя. И блондинки тоже, — блондинка под ней перехватывает её нож, и всаживает его Юкиэ в живот.        — Око за око, и зуб за зуб.       Стоит сказать, что безумные фанаты группировки каннибалов болели за них на «Смертельной вечеринке» (и были разочарованы отсутствием экшена), участвовали там, лишь бы увидеть своих любимцев вживую. И продолжают болеть и до сих пор — узнав о войне, те отстаивают права своих кумиров. Мудзану удалось создать за собой приспешников помимо своей семьи. Прежде чем выкашлять кровь, Юкиэ думает, что это чертовски несправедливо, что у «Добродетелей» нет никого кроме «Мечников».       Снова темнеет — и не в глазах Нишинои, когда он заслоняет собой Саеко. Жаль, что пуля прилетела ему прямо в голову. Выключается свет, что вообще нелогично. Кенма чувствует холодную руку на своей шее. Активно ищет глазами хоть что-то знакомое, но ничего не видит. Люди с ружьями и ножами стоят в темноте, и затихают. У Нишинои ощущение, что весь этот бред ему просто снится, и по пробуждению он не сможет его логически объяснить. Иронично, что он наоборот засыпает — и уже навсегда. Ощупь холодного лезвия ножа напоминает Кенме, что это не сон. Да и крик Рюноске:        — Блять, вы тупые? Нахуй свет отключать? — Кенма по слуху определяет, что Рюноске где-то сзади. — Сами нихуя не видите, сами выключаете, дохуя умные?       Словесная перепалка будет лучше, чем физическая, поэтому сразу после слов Танаки, слышны всякие грязные ругательства. Голос Саеко среди них громче остальных.        — Я запомнил твои прекрасные волосы, златовласка, — Кенма осознаёт, что потеряет время, если словит панику от этого противного магнетического голоса над ухом. Тайчи его точно не забыл. Да и Кенма помнит его мерзкое лицо — поэтому, и всаживает ему кухонный нож куда-то в бок. От боли он того отпускает. — Блять, ты что творишь, уёбок?! — нож так и остаётся в нём.       Тайчи почти падает от бессилия на Кенму, но Козуме вовремя исчезает среди остальных, проталкиваясь мимо. Кенма только на половине пути к комнате осознаёт, что у него есть только пистолет, но возвращаться времени нет. Интуитивно бежит в коридор, в их прошлую комнату. Свет включается вновь.       И со светом, Мицури видит своего бывшего перед собой. Санеми наклоняет голову, кровожадно улыбаясь. Та грустно наставляет на него пистолет.        — Ты же мягкосердечная, ты со мной так не сделаешь, — умолчим то, что Шинадзугава действительно испугался щелчка пистолета. Канроджи стоит в той же позе. — Мягкотелая. Чего я и ожидал. Ты же меня любила, помнишь? Ты не станешь делать это со мной, не расстраивай меня. Эх, такая же слабая, как твой отец… — когда бывший, который запомнился собой больше всех остальных своей причинённой болью — любая бы прикончила его на месте.       И Мицури это делает. За всю ту боль, за истерики, за эмоциональные качели, за давление на жалость, за порывы агрессии на неё, за равнодушие в её сторону. Сначала стреляет тому в зубы, потом, когда он начинает плеваться кровью, и сгибается в боли — она коленом делает удар, что Санеми давится собственной кровью ещё раз. У него перед глазами темнота, потому что Мицури коленом заводит и в нос. Она хватает его за волосы, и поднимает голову. Злую Канроджи не видел никто, кроме наблюдающего Игуро и погибающего Санеми. Игуро аж врезал какому-то нападающему на него, не оборачиваясь, лишь бы не отвлекали от просмотра.        — Санеми, зайчик, я до последнего не хотела опускаться до твоего уровня, — Мицури улыбается даже сейчас, прямо как её отец. Но в этой улыбке нет прежнего позитива — она чувствует возвышение над Санеми, который, кстати на коленях стоит перед ней и страдает от боли в десне. А она довольствуется, пока он морщится от наступающей агонии. — Но тут ты перегнул. Я бы так хотела, чтобы ты вернул мне моё время, потраченное на тебя. — Шинадзугава настолько шокирован, что еле замечает, что ему сворачивают шею. Последнее, что он видит перед собой — её каблук, наступающий на него. Мицури оборачивается на Игуро. — Давно мечтала так сделать!       Игуро улыбается. От восторга, он стреляет в павшего Санеми и сразу поясняет:        — Чтоб уж наверняка. Ты ж моя радость, — ради такого, Игуро снимает маску и вручает Мицури награду в виде своего поцелуя. На них двоих бегут какие-то амбалы, но парочка одновременно врезают им кулаками по подбородкам. Всё ещё не прекращая целоваться.        — Веснушчатый! Он нам нужен! — Терушима даёт команду каким-то своим последователям. — Ага?        — Не-а, — оба тут же падают на его глазах, поскольку Кей делает два выстрела в них одновременно. Терушима вздрагивает, а Тсукишима улыбается. — Мы третьего к себе не хотим. — и Юджи даже съязвить не успевает, как падает буквально с кулака блондина на ковролин. И даже это не смягчает вспышку последующих ударов по лицу Терушимы. Да и когда Кей усаживается на корпусе Терушимы, прижимая к полу запястья Терушимы коленями — смотрится, вполне, интимно, только у Юджи нос кровью хлещет, а ещё кто-то рядом блюёт. — Фу, просили же не пачкать. — это не отвлекает Кея, от нового удара в челюсть Терушиму. — Ты не посмеешь даже прикоснуться к моему солнышку. Я люблю его даже больше, чем тебя кто-то любил в твоей уебанской жизни. — и Кей наставляет пистолет ко лбу Юджи. Тсукишима даже не пытается разглядеть во что он превратил его лицо.

КЕНМА КОЗУМЕ

      Я замечаю, как кто-то бежит на меня, это помогает мне увернуться. Скольжу прямо в коридор, и тут же оказываюсь в комнате. Точнее, меня кто-то сюда затаскивает. Сразу направляю на этого человека пистолет. Это Акааши. Свободно выдыхаю, он закрывает за собой дверь на щелочку, затолкнув в комнату. Оглядываюсь — Тадаши сжался, и сидит на когда-то своей кровати. С разбегу его обнимаю:        — Кенма! — он тоже рад меня видеть. — Боже, Кенма, что там за хуйня происходит?        — Ты охуел меня так пугать?! — он неуверенно хлопает меня по лопаткам. — Боже… Я убил одного каннибала по пути.        — Правда? Ты не должен был… — я закрываю его рот рукой.        — Ебало завалил нахуй, и больше не пугай меня, — не помню за собой такой тактильности, но я снова тянусь его обнять. Тадаши жив, всё нормально. — Где Зеницу?! — но комната пуста, кроме нас с Тадаши и Кейджи тут никого.        — Он внизу… Он ушёл туда до перестрелки, потому что уловил, что там Кайгаку. Я просил его остаться, он ни в какую. Он с Иноске, — докладывает мне по частям Ямагучи.        — Господи, Кайгаку, — не выношу слышать это имя. — Я… Он с Иноске, ладно. — пытаюсь я дышать свободнее. Нельзя мне так много бегать, сердце щемит и одышка. Как же меня разносит — Куроо на поле боя, Зеницу прямо сейчас со своей детской травмой тет-а-тет. — Акааши? — бросаю я взгляд в сторону Кейджи, тихо стоящего у двери.        — Я его охраняю, потому что… — в дверь стучат так сильно, что мы с Тадаши одновременно вздрагиваем. Не стучат, это, блять, другое слово — колотятся. — Ну, ты видишь. У него веснушки, забыл? Он туда выйдет, его… — Акааши со всей злости даёт удар в ответ в дверь сильнее.        — Всё, не продолжай, — я направляю пистолет в сторону двери. Свободной рукой прижимаю к себе друга. — Почему до меня дверь была открыта?        — Ты залетел сюда почти со мной, — я скептически киваю. — Я вовремя тебя увидел, слава богу.        — Блять, — хватается за голову устало Тадаши. — М-м… Как там Тсукки, Мика?        — Твой бесполезный — я не знаю, мне похуй, — Тадаши смотрит на меня хмуро. Я удручённо смеюсь. — Да нормально у него всё. — я его не видел, но если он сдох, это очень хорошо, вернее, плохо. — Мика в той квартире со Львом, колодники должны были оставаться там, но я побежал сюда. Кстати, Ойкава пристрелил Даки.        — Что? — заулыбался Ямагучи. — Реально?        — Не на смерть, — рушит мои мечты Кейджи, пока ему в спину усиленно долбятся.        — Почему?! — ругаюсь я. — Её батя сдох, всё, тут уже ничего не должно помешать. Акааши, ты мне хоть объясни! Она же новый лидер, лидеры всегда умирают первыми! — мысленно дополняю «кроме Куроо». Чёрт, он же остался там…       Как назло, у меня появляется новая пища для тревожности. Под шеей жжётся, около правой ключицы. Чувствую, как в одежде что-то мешается. Вырастает ромашка, вылезает прямо за капюшон. Ромашка тыкается мне в лицо лепестками. Блять, Куроо…        — Вашу ж мать… — плохие, очень плохие новости быстро доходят до Акааши.        — Куроо… — с ахом доходит до Ямагучи.        — Я не могу тут просто так сидеть!       Я уже готовлюсь встать, но раздаётся последний выстрел. Чья-то туша скользит по двери с другой стороны. Кейджи отходит, направив в неё пистолет. Тишина за дверями пугает больше. Я затыкаю рукой свой вдох — настолько сильно боюсь лишний звук издать. Но другой рукой я прямо перед собой держу пистолет.        — А там реально кто-то есть или нахуй ты сюда долбишься? — это Бокуто.        — Бокуто-сан! — выдыхает с облегчением Кейджи. Мы с Ямагучи свободно выдыхаем в унисон.        — Акааши! — Котаро радостно произносит это, и Кейджи спокойно подходит к двери. — Я тут один, товарищ, не мешайся. — по свету из порога видно, как Котаро пинает чьё-то мёртвое тело с двери.       Акааши спешно открывает дверь, и они обнимаются. О чём-то воркующе перешёптываются, как полагается любой гейской парочке в момент войны. До сих пор не знаю, помирились ли они, но очень надеюсь, что да. Котаро обхватывает его лицо, и целует столько, что аж от вида могут губы заболеть. Мы с Ямагучи переглядываемся в непонимании: то-ли отворачиваться, то-ли радоваться. Стоп, мы же уже в отношениях с другими, как я это забыл… Они отсоединяются друг от друга, и Бокуто теперь уже смотрит на Ямагучи:        — Им нужен ты.        — Нет, — сразу встаю я спиной к другу.        — Боже-е-е, — по вздоху Тадаши сзади ясно, что он закатывает глаза.        — Да понятно, что нет, нет, блять, сейчас тебя на аукцион, — после этой фразы идёт усмешка Котаро, но никто не смеётся с ним.        — Ты будешь тут, — я в полуобороте себя чувствую Куроо. Он ведь тоже хотел, чтобы я остался, но сейчас я должен идти один. И найти этого самого чёртового Куроо.        — Вы не должны бороться без меня! — действительно, ещё и фраза Тадаши напоминает нас с Куроо.       Тем временем, мы с Кейджи выходим в коридор и осматриваемся вокруг. Я иду за ним, и вижу на кухне полчища трупов. Очень боюсь увидеть на полу знакомые лица. Подсказка сама прямо у моих ног — Канао с дырой в груди, и стекающей кровью из дёсен. Меня нехило передёргивает.        — Канао! — начинает трясти её Бокуто.        — Ямагучи! — ну, всё, с голосом Кея начались эти сопливые объятия, как я тебя давно не видел, как я рад, что ты жив, Тсукки, бла-бла-бла. — Ты в порядке? — так и хочется ответить «нет, блять, сдох».       Поднимаю голову, сжав зубы. Зрачки бегают от угла к углу — Саеко еле встаёт. Её брат смеётся, что-то улюлюкает. Осаму вытирает кровь со лба, Атсуму слабо толкает его в плечо. Юкиэ полулёжа располагается у дивана, у неё очень избито лицо, и футболка кровит. Около неё в той же позе сидит Яку. У Яку кровавое пятно на всю футболку идёт от груди, он еле дышит, чёрт. Нахожу глазами около них и Куроо, который трясёт его за плечо. Сразу смотрю на его ключицу — прострелено, держится, но он выглядит живее остальных. Господи, слава богу! Он оборачивается на меня:        — Пудинг! — взгляд Куроо быстро отметнулся на точку позади меня. — Зайка!        — Что… — глухо реагирую я, обернувшись.       Кто-то из каннибалов, извиняться не буду, имя не помню, чья жизнь уже держится на соплях. Он сидит на коленях, всё лицо исцарапано. Рука у него еле держится, он, сжав зубы, делает выстрел в Ямагучи. Блять. Акааши успевает среагировать, заслонив Тадаши собой, оттолкнув того назад.        — Ты чё, бля, — Бокуто делает несколько выстрелов в голову этого человека, что у него из черепа будто кровавая каша льётся. — Ты охуел, фраер? У нас таким языком не разговаривают, ты понял меня, нет? Блять, ты…        — Акааши… — откуда-то сзади произносит Мицури.       Котаро всё ещё в порыве гнева пинает ботинками бездыханное тело обидчика. Он уже и глаза успел закрыть сам, да и поддаваться не сможет — мозги стали сплошной массой.        — Ну, круто, я его, да, Акааши? — все смотрят на то, как у Кейджи кровавое пятно распространяется по рубашке одним сплошным кругом. Один Бокуто улыбается, но слишком поздно замечает. — Акааши…?        — Да, Бокуто-сан, — Кейджи держится за живот, и скашливает кровь на пол.       Блять. Блять. Блять.

***

ЗЕНИЦУ АГАЦУМА

       — Не троньте девчонку, — пока все слушали последние слова Убуяшики, я слушал последние слова кое-кого другого. — Сначала расправьтесь с ними всеми до единого, закончите эту войну, а потом делайте с ней, что хотите. Когда они прибудут за ней… Вы должны убить каждого. Если же они не приедут сегодня за ней, нападайте первыми. Но пока она должна жить, ясно говорю? И конопатый. Добудьте его в любом виде — мёртвым или живым, он должен быть добыт вами. Оплачете меня потом, но дело надо… Завершить. Не подведите меня, ладно? — я был рад моему острому слуху. Что я слышал эти слова также чётко, как слышал Убуяшики около меня.       Но не рад тому, как мы с Кайгаку переглядывались. Я пропиливал его взглядом, а он смотрел на меня хищно, всё ещё высокомерно. Предатель. Из-за дождя волосы липли к лицу, я сжал кулаки. Потерпи, Незуко, ещё немного, и мы вернёмся.       Целый день идёт дождь. Я и Кайгаку опять смотрим друг на друга — он с той же несерьёзностью, а я уверен, что смотрю на него ненавистно. Я не собираюсь расправиться с ним здесь — на ресепшене, когда он сидит у мёртвого Гёмея, и довольно нажимает датчики света по разным квартирам.        — Очень смешно, — именно после моей фразы Кайгаку начинает мерзко смеяться. Так.       «Здесь патронов немного, всего тройка, если чё, бей ножом, короче, я справлюсь с Доумой и приду, ты не будешь один, лан?» — с такими мыслями мы с Иноске и распрощались. — «Не раскисай и не ной, я в тебя верю, Моницу».       «Я Зеницу!».       «Я знаю».        — Братик, я так долго ждал нашего противостояния, уже не терпится увидеть дедулю на твоих похоронах!       Поэтому, я и делаю выстрел в стекло ресепшена. Стекло разлетается на кусочки, он закрывает уши руками, нагнувшись. Я сам вздрагиваю от такого удара в уши, даже рука трясётся до сих пор. Нет времени, да и пистолет тяжёлый. Буквально кричу то, что я на самом деле не думаю:        — Выйдем, разберёмся по мужски! — сексист из нас только он, не обессудьте, просто это единственная фраза, которая действует на его куриные мозги.        — Старших надо уважать, братишка, — стараюсь не поддаваться на его издёвки, и смотрю только перед собой. Как это глупо. — Хах, ладно-ладно. — поднимает он ладони перед собой. — Только не плачь потом, угу?       Делать нечего — я выхожу из дома, одёрнув плечом. Массовка не должна пострадать, Словно прохожу под кучу огромных душей, и промокаю буквально через секунду. Кайгаку оказывается сзади, и я готовлюсь к удару. Он откидывает мою нападающую руку, перехватывает. Тут лишь бы не прогадать. Один из нас выйдет в синяках, другой падёт израненным с позором. И да, я действительно так думаю — особенно после его удара мне в горбинку носа. Ауч, это больно — из носа течёт, и точно не вода. Я шатаюсь, но поднимаю голову. Ещё и асфальт скользкий. Дождь такой обильный, что и лужи по стопу пойти могут. Я смотрю на чёрные волосы Кайгаку, его синие и бесчувственные глаза, которые никогда не видели меня равным ему.        — Ничтожество! — он толкнул меня с горки на землю, когда мне было шесть лет. Он стоял и смеялся с подобными ему бугаями.        — Почему ты меня так ненавидишь? — спрашивая это, сидя на песке, и подгибая к себе ударенную коленку, я действительно хотел дружить. Плакать было стыдно, вовсе не хотелось, но я продолжал.       Около Кайгаку всегда были люди. И эта самая наглая насмешка надо мной — она была со мной постоянно. Я с самого детства видел его кривые передние зубы, злорадство, и стоило мне запаниковать или начать грустить — он всегда оголял эти жёлтые зубы. Я действительно думал, что это в порядке вещей — он стоит с кучкой людей и веселится, а я сижу на кровавых коленях, и плачу после очередного издевательства. Думал, что он авторитет, а со мной что-то не так, я слабак.       Но я ошибся.        — У тебя же пистолетик, или ты не знаешь, как им пользоваться? — разве ли это именно этот человек, которого я боялся?        — Хочу честный бой.        — Честность — удел слабаков, подобных вам с дедом, — я бью, что есть мочи. Кайгаку смеётся, даже если я сжимаю пальцы на его шее. — Побил бы, но жалко тебя, хлюпика… Ты до сих пор писаешься во сне? — сам пошутил — сам посмеялся.       Противоречит своим словам — кулаком ударяет меня в скулу. В голове гудит, и я шатко отпадаю. Падающие капли дождя освежают. Я же вооружён. Почему я пытаюсь отстоять честь, если это не сдалось ему?        — Зеницу, — выслушал мою историю детства Танджиро, после чего вздохнул, когда я плакал ему в предплечье.        — Прости! Оно само льётся! — вытирал я глаза, но Камадо только похлопал меня по плечу.        — Ты лучше, чем он. Он, скорее всего, просто ревновал, что ты младше, всё внимание уходит тебе… И выражал свои комплексы через себя. Не докатывайся до его уровня. Плакать это нормально, даже не принимай его слова на свой счёт… — но от слов Камадо плакать хотелось только больше.       Дедуля любил меня и Мику больше, а Кайгаку… В семье не без урода, так скажем. Он позорил дедушку, заставлял его краснеть за свои хулиганства, выходки, я даже не говорю о плохих оценках! А когда его посадили, так и вовсе — разговоров была уйма…       Еле сдерживаю слёзы даже сейчас. Танджиро. Его уже нет, из-за таких как Кайгаку. Выворачиваю его за плечо. Ладно, к чёрту честность, он ведь об этом не задумался. Я вытаскиваю оружие. Почему я должен вообще пытаться быть лучше, чем он? Я даже выстрелить не могу, наставив на него курок. Кайгаку хватается за грудную клетку и смеётся.        — Сними сначала предохранитель, потом перезаряди, знаешь? Зачем мокнуть вообще? — как же меня раздражает его равнодушие! Его даже это не пугает!       Выстрели. Давай. И что, что я знал его с самого детства? Да, допустим, он мой старший «брат». Ну, нас воспитали вместе, он был со мной с горшка, он — часть моей жизни. Я не стану лучше, если я убью его. Блять, почему я готов был строить планы на его убийство постоянно, но сломался в самый последний момент? Рука дрожит в воздухе. Может… Оставить его в живых? Ведь… Он — мой брат? Как бы я ни был обижен, нельзя доходить до убийства. Палец дрожит у курка. Шевелись, тряпка! Да, он тоже человек, но он всего лишь обиженный ребёнок.        — И что ты без меня делать будешь? — наставляет он на меня пистолет, и стреляет мне в ногу.       Кайгаку демонстративно зевает, и встаёт надо мной. Я с шоком падаю в лужу. Блять, как же больно! Он берёт меня за волосы со всей силы, пинает меня коленом в нос, что я отпадаю назад, снова по носу, по больному. Снова. Сам виноват. Он возвышается надо мной, улыбается, а я позволяю этому происходить. Даже сейчас? При смерти? Он не заслужил эту человечность, прекрати уже, блять!        — Дедуль, меня опять Кайгаку обижал! — раньше я хотя бы мог обратиться за помощью, мог начать громко плакать, привлечь внимание. Буквально умолял «пожалейте бедного мальчика».        — Сколько можно?! — а Кайгаку влетало подзатыльником.       Когда Кайгаку влетало, влетало и мне от Кайгаку, только побольше. Психологически — он устраивал мне бойкот, брал мои вещи, игрушки и доводил меня до того, чтобы я умолял его о прощении на коленях. Я боялся его, и разобраться с ним не мог — просил взрослых, и людей посильнее. Но тут я один.       Кайгаку наставляет на меня пистолет. Я и сейчас начну громко плакать под этим уебанским ливнем? Ждать Иноске, пока он разберётся вместо меня? Кровь жгуче стекает с ноги в лужу. Блять. Нет, так не может длиться вечно. Теперь, у меня нет к нему жалости. Выворачиваю пистолет и роняю в лужу. Хромаю, но встаю — и обнимаю его. Еле стою на правой ноге.        — Эм? — Кайгаку в ступоре, даже не шевелится.       На секунду я думаю даже, что я действительно его простил и оставлю в живых. Рука сама тянется к ножу — и я ударяю его им в рёбра. Он ахает, выхватывает у меня нож, но я удерживаю его. Даже всовываю глубже, не отпуская тело Кайгаку от себя.        — Почему ты ненавидишь меня с Микой?        — Всё было хорошо до вас! Вы забрали его у меня! Вечно мне за вас влетало! И ты… Плакса, жалкий! Мне даже стыдно было, что ты мой брат! — можно было и не спрашивать — ответ с годами не менялся. Такой же обиженный, крикливый, только сейчас ещё и кряхтящий. — Сука, что ты делаешь?!       Я толкаю его на землю, вытащив кинжал. Ненависть в его глазах, да, даже перед кончиной я в них любви не увижу. Я и не хочу — гнев, ненависть за все годы превращаются в удар. Кайгаку пытается спихнуть меня с себя, но я слишком крепко усаживаюсь. Каждый, каждый, я бью не только в рёбра, но попадаю и в сердце. Руки словно не слушаются меня, и злы даже больше, чем я. Почему он не хотел атаковать меня на полную силу, но так этим кичился? Есть ли вообще в этом человеке что-то хорошее? Пустослов!        — Умри, умри!        — Какой позор… — он перестаёт отбиваться, это сбивает с толку. Но я не прекращаю. — Умереть от руки такого сопляка…        — Ты всегда завидовал мне! У меня получалось лучше, ты даже сейчас это признать не можешь! А ты пытался унизить! — с обидой, и не боясь уже плакать, я кричу во весь голос, срывая горло. — Хочешь запугать?! Я тебя не боюсь! Умри, умри, умри! — истерично про себя повторяю это слово ещё много-много раз.        — В нас течёт кровь этого мира. Ты не такой уж и святой, раз убиваешь меня. — даже если он и пытается удержать мои локти, всё равно я бью его кинжалом, что есть мочи.       Дождь стекает ему в глаза. Теперь его очередь лежать на земле. Сила каждой обиды за всю жизнь равняется мощности ударов. Постоянно терроризировать нас с Микой, и выйти ненаказанным. Это несправедливо! Мы пытались найти контакт с ним, правда, но он был социопатом. Он хотел быть один, и считал себя важнее, когда опять бил меня головой об стену и доводил меня до очередного кровотечения. Кайгаку попал в настоящую среду своего обитания — гниль каннибалов. Полагаю, надо порадоваться за него? Дышать ему, кстати, всё тяжелее и тяжелее. Блять, вот, надо было бы, конечно, его оставить помучиться с ножевыми ударами, пусть умрёт сам, но в порыве гнева я не сдерживаюсь, и стреляю ему в лобную долю. Чтоб уж наверняка.        — Ты всё тот же плакса, но я горжусь.       И он затихает. Гордится?! Я правильно его услышал? Это выводит меня из себя ещё больше. Как он вообще может это говорить? Думает, задобрит меня словами, которые мне нужны были раньше? Я даже не понял, что я его действительно убил. Вижу только по окровавленной дырке в голове. Я убил Кайгаку. Стреляю ещё и ещё, пока патроны не кончаются, и получается только пустые выстрелы. Частое дыхание усмиряется. Пистолет падает с руки. Я падаю на колени перед его телом, хоть и в ноге болезненные импульсы.       У Кайгаку всё ещё открыты глаза. Не решаюсь их закрыть. Я смотрю на то, как полно крови здесь уносит дождь. Он освежает своими холодными каплями, пусть я и до ниточки промок, пусть и, сука, больно в ноге, но я не могу перестать глотать капли дождя вместе со слезами, и смотреть на застывший взгляд Кайгаку. Синие глаза широко, даже удивлённо смотрят в никуда, а вместо той ухмылки — рот приоткрыт так, будто он ещё что-то хотел сказать, но уже не сможет. Всё кончено. Так легко и просто. Я даже поверить не могу. Буду повторять про себя эти три слова ещё долго.       Я убил человека. Нет, даже не так. Я убил Кайгаку. Что я скажу дедушке? А Мика? Обрадуется ли она этому или… Я ведь.       Я ведь убил Кайгаку, чёрт возьми! Неужели он не воспринимал меня так серьёзно, что не дрался на полную силу? Я ничего не чувствую прямо сейчас, хотя и должно быть холодно и сыро. Кайгаку бы плюнул на моё тело, и ушёл. Но вот, он застыл, смотря вверх. Так просто… Так быстро? Злость стекает с меня вместе с слезами.        — Моницу!.. Моницу! Тебе не нужна моя помощь? — я слышу это только тогда, когда Иноске приближается. — Ты… Вау. Ты убил Кайгаку. Я… Горжусь. Он тебя не поранил? — мне не нравится, как отрывисто говорит Иноске. — Прости, я… Я там был, короче… Еле… Успел.       «Горжусь».       Я поворачиваю голову к нему. Он держится за живот, из которого по рукам стекает кровь. Я ужасаюсь. И все чувства, притупленные ранее, воскрешаются прямо сейчас. Иноске глупо улыбается, хлопает меня по плечу свободной рукой.        — Ты молодец, Зеницу…        — Что с тобой?! — поднимаю я его за плечо, но в ноге тут же болезненно ноет от резкого движения. — Пойдём внутрь! — я тащу его, чему он охотно поддаётся.        — Всё… Нормально… Жить… Буду… — нет, нет, нет. Быстро! Пойдём внутрь. Блять, что в таких случаях делать? Сука, я запутан. Какой кошмар! Нет! Я не хочу терять и его! — Да прекрати ныть! И не такое было! — его нижняя губа разбита, а около носа красуется фиолетовая гематома.       Руки дрожат, но я тащу его. Даже если больно по всему лицу, и слёзы жгут щёки сильнее. Теперь, капли бьют и по синякам на лице. Иноске еле идёт, чёрт, чёрт! Этого мне не хватало!        — Я в порядке, не дрейфь, — только вот, эту фразу он выкашливает вместе с кровью, и его глаза теряют фокусировку, закатываясь вверх.