Один из нас проиграет

5 лет назад

       — Эй, — Даки всегда была рядом с Тоору. Пока Тендо и Ушиджима полностью игнорировали его существование.       А Ойкава опять получал снисходительный кивок на его «100/100». Тоору чаще всего учил уроки на полянке, под деревом, когда было тепло — здесь было свежо, и одиночество не так нагнетало.       Даки единственная относилась к Ойкаве с дружелюбием, чему был несметно рад. Однако, когда она оказывалась рядом с отцом, тут же принимала его сторону. Но всё же, даже тринадцатилетний мальчик понимал, что без друзей сейчас дерьмово, да и Даки даёт какую-никакую поддержку в этом чёртовом змеином логове. Тоору обернулся на прибежавшую девчонку с кивком. Даки продолжила:        — Как ты?        — Ничего нового? — подогнул мальчик бровь.        — Хм! — Даки отобрала книгу у Ойкавы. — Что читаешь?        — Хочешь достать меня — так прямо и скажи, — Даки всегда казалась Ойкаве гораздо младше, чем он - и в их возрасте это было оправдано.        — Ну! Ты в своих книжках тонешь, совсем не играем! — Ойкава глянул на презрительного Гютаро, где-то подалёку от сестры. Гютаро не был из тех, кому бы Тоору симпатизировал — впрочем, остальные каннибалы бы согласились с ним.        — Если я не буду сидеть за этими книжками, твой отец вскроет мне вены, — болезненно улыбнулся Ойкава.        — Ну-у-у! — Даки вздрогнула от такого заявления. — Я думаю, тебе нужно иногда и отдыхать. — та улеглась на коленях у мальчика.        — Папе своему так скажи — поговорим, — повторяет Ойкава, выхватывая книгу из рук девочки.       Даки недовольно закатывает глаза, и присаживается напротив Ойкавы. Та сосредоточенно пропиливает глазами мальчика. Ойкава непреклонен. Даки произносит:        — Хочешь, я прикажу им всем, чтобы они относились к тебе лучше?        — А раньше нельзя было? — у Ойкавы вздрагивает палец на обложке книги.        — Я не думала, что всё так плохо, — печально произносит Даки, отведя взгляд. — А мне-то ты доверяешь?        — Ну, ты относишься ко мне лучше, чем к ним, — Даки слишком поздно поняла, что Ойкава соскочил с ответа.        — Да! Потому что ты мне нравишься! — Тоору опускает книгу, подогнув шею вправо. Даки смущенно кусает губу. Они неловко молчат, оба ожидают друг от друга слов дальше. Хотя, Даки и радуется, что захватила внимание мальчика. — Можно… Мы поклянёмся?        — В чём? — Ойкава откидывается на дуб позади себя.       Даки двигается ближе. Будь они постарше, и сидела бы Даки на его коленях также, как сейчас — у обоих бы появился в голове интимный подтекст. Но им тринадцать лет, это всего лишь половое созревание, и смущение со стороны обоих с такого положения. Гютаро в это очень внимательно вглядывается, подходя ближе.        — Ты никогда не… Убьёшь меня. А я никогда не убью тебя, что бы кто ни говорил!        — Хм, — Ойкава смерил подозрительным взглядом девочку, которая уже действительно нарушала его личные границы.       Сердце забилось быстрее, и не от страха. Всё казалось Ойкаве странным, но это не та ситуация, где стоит отказываться. Даки не походила на ту, которая бы его подставила — все эти годы она тянулась к нему, была с ним, и только. Тоору протягивает мизинец:        — Прямо как Убуяшики с Мудзаном? — Даки тут же панически машет ладонью, оглядываясь по сторонам. — Ах, да, это же секр… — и тут Даки приходит другая идея.       В жизни обоих произошёл первый поцелуй. Даки решила заткнуть таким образом Ойкаву. Тот в шоке продолжал глядеть вперёд себя, пока Даки доверчиво закрыла глаза. Та неумело притыкалась губами в губы Ойкавы. Его сердце продолжало биться быстрее положенного. Однако, от удивления, либо неумения, он ничем не ответил ей — не оттолкнул, не пытался что-то сделать в ответ. Его мизинец зависает в воздухе — Даки тоже этим пользуется, скрепляя клятву своим мизинцем, не прекращая целовать мальчика. Тоору начал улыбаться — неужели, к нему действительно начали хорошо относиться спустя время? Она отрывается от него с румянцем, и лёгким блеском в глазах:        — Ты единственный, кого, я не хочу убивать, — Ойкава сам сидел красный, не зная, как реагировать. Та восприняла это за соглашение продолжить, и прижалась к его плечам.        — Эм… Даки… Я никогда не…        — Так я тоже! Круто! У нас первый поцелуй! — Даки пытается перекричать своё сердцебиение, прижимаясь растущей грудью к сердцу Ойкавы.       У Тоору самого в сердце горячий вулкан разливается. Особенно, от таких прикосновений подросток взорваться готов.        — Я не понял, — Гютаро резко оказался над сестрой с мальчиком. Даки испуганно ойкнула, но не слезла с Ойкавы. — Это чё за цирк?        — Цирк?! Мне нравится Ойкава, я его люблю! — Ойкава вообще ничего не понимал, и впервые боялся хоть слово сказать.        — Какой «люблю», тебе одиннадцать! — начали перекрикиваться брат с сестрой. — А ты! Ты держись от неё под… — Гютаро даже замахивается, чтобы врезать Ойкаве, но сестра перехватывает его кулак. — Уме!        — Не называй меня так! — Даки прижимает шею Ойкавы к себе. — Он мой парень, отныне! И будешь лезть к нему — будешь иметь дело со мной!       По правде говоря, эмоциональный интеллект Ойкавы покидал его, когда речь заходила о симпатии к девочке. Да и не только — ему было всего тринадцать, он даже не понимал, кто ему вообще нравится. Поместье каннибалов не обладало той атмосферой, в которой Ойкава бы ставил в приоритет романтику. Он о ней даже и не задумывался — на одноклассниц или одноклассников особо сил глядеть не было. И не сказать, что ему нравилась Даки в тот момент, как и не нравилась тоже. Он лишь взвешивал — улучшится ли отношение Мудзана к нему, если Ойкава будет встречаться с его дочерью? Хотя бы в тринадцать лет?       Одно было ясно — Тоору никогда в жизни не убьёт её, чего бы это ему ни стоило.

***

МИКА ЯМАКА

       — Мика-чан, — среди всей этой суеты, Дайшо первым делом подошёл ко мне. Он протянул мне свой нож-бабочку. — Тебе понадобится, моя девочка. — я с понимающим кивком взяла его. Дайшо обхватил моё лицо, и оставил свой поцелуй у меня на лбу. — Я скоро вернусь, и мы продолжим.       Даже если я ударю себя по коленным чашечкам ещё пару раз — я не смогу унять эту хаотичную дрожь. И дело даже не в резких выстрелах; и не в страхе своей или чужой смерти, а в том, что Даки плачет на всю квартиру. Или, не знаю чего бояться больше, но в квартиру входит Гютаро. Слышу по его голосу, хоть и ни слова не понимаю. Мы со Львом сидим в ванной, словно в бомбоубежище — и это самое страшное, что происходило в нашей жизни. Я словно сижу перед зеркалом — Лев повторяет мою позу в виде закрытого ладонью рта, и его глаза слезятся подобно моим. Зубы касаются кожи ладони.        — Даки, сестрёнка, кто же это сделал с тобой? — от её ужасающего хныкания, мои пальцы сжимают кожу щеки. — Ты что, совсем-совсем покалечена? Как уж ты такое допустила? Неужели сегодняшнего было мало?        — Это Ойкава! Он убил нашего отца, пытался и меня! — я не понимаю, почему Даки до сих пор осталась жива. И так мерзко продолжает пискливо лить слёзы. — Братик, ну, чем мы это заслужили?        — Я пойду, разберусь, — Лев торопливо встаёт.       Я резко мотаю головой, пытаясь удержаться за его худощавую голень. Даки продолжает свой слезливый монолог:        — Чем? Мы же просто… Уважаем отца. Выполняем свой долг. Так почему… — она захлёбывается в соплях, слышно, как сложно ей продолжать говорить. — Чем мы заслужили? — гляжу на Льва в немой просьбе остаться. — Почему мы всегда должны были страдать из-за их вражды? — но он лишь взъерошивает мою чёлку, кивает мне, будто бы говоря «Доверься мне». — Почему они просто не могли передохнуть? Зачем они вообще все родились? — я мычу, мотая головой. За кого мне сейчас страшнее?       Но Лев точно также молча отказывает мне, когда выходит из комнаты. Он же безоружный…        — Правильные вещи говоришь, Уме, — Уме? — Ну, не плачь, всё. — возникает пауза, слышны шаги Льва. Хочу закрыть уши, чтобы не слышать, что может быть дальше. Ни единого удара, ни намёка на выстрел. Будто бы Лев вышел, и пропал. Очутился невидимкой. — Уверен, они все передохли, как жалкие букашки… — с какой нежностью он разговаривает с Даки. Даже боюсь вдохнуть, чтобы ненароком не перебить их семейные переговоры. — Уме, ты пока посиди… А я разберусь сам. — его голос приближается к двери.        — Она сидит тут, — и голос Льва. Стоп. Что?       Он толкает дверь в ванную, где я и сижу. Я даже крик издать не могу при виде его силуэта. Гютаро зловеще улыбается, закинув пистолет на плечо. Лев боится взглянуть на меня, его губы дрожат. Что это такое?! Почему он спокойно стоит около него, и выдал меня? Тело немеет, Гютаро берёт меня за волосы. Корни волос с болезненным импульсом тянут вниз. Он поднимает меня, пусть я его и отталкиваю, но блять, он сильнее.        — Эй! — и это всё, что может сказать Лев при покушении на меня? — Мы не так договаривались! — боль даже не заглушает шок от каждого нового слова Льва. Я похожа на повисшую марионетку в руках Гютаро. — Отпусти её! — он пытается врезать Гютаро, но тот лишь сжимает мою шею. Блять, это несмешно. Пытаюсь ногами ударить его, но получаются какие-то жалкие дёрганья по воздуху.        — Ты реально прямо сейчас дашь заднюю? — сжимается гортань сильнее. Его холодные руки душат так, что начинает тошнить. — А-а, чувак? — пытаюсь расцарапать руки, и лицо ему, но это не работает.        — Лев… — это единственное, что я могу сказать. То-ли от ужаса предательства, то-ли от того, что воздух перекрывается в лёгких. Меня сейчас стошнит.        — Прости… — у меня слишком большие тёмные пятна в глазах, чтобы увидеть лицо Льва при этих тихих словах.       Я бы задохнулась. Действительно, у Гютаро крепкие и холодные руки, что уже тело и инстинкт самосохранения сдаются ему в сопротивлениях. Но меня освобождают от его рук, и я падаю на пол. Отдышаться не успеваю — меня ударяют головой об кафель. И я уже совсем не знаю, умерла ли я от удушья или от удара головой.

ЗЕНИЦУ АГАЦУМА

       — Пойдём, Иноске, — он чертовски тяжёлый, да и я истекаю кровью. Ты ведь победил его? «Да. Я убил его, чёрт возьми!». Это ведь…       Я запрокидываю его на спину. Его горячая кровь на моей спине обжигающе торопит меня. Нет времени даже отдышаться. У него сердцебиение пугающе затихает. Мне это не нравится. «Господи, солнышко, да буду я жить, прекрати ныть, ёпта». Нельзя вечно быть в этом уверенным! «Дай я сам пойду!». Ты еле стоишь, не дёргайся! Мы, наконец, оказываемся в здании. Оборачиваюсь к охране, но тотчас вспоминаю, что весь персонал мёртв. Чёрт, Иноске… «Оставь меня… Иди сам… Брат… Уходи… Или как там в боевиках говорилось?».        — Господи, хватит ёрничать хоть сейчас! — ладно, перенапряг я голосовые связки, и так воздуха в горле мало.       Раз уж здесь живых людей я уже не встречу, придётся идти наверх. Смотрю в лифт, раскидываю мыслями в голове — мы сейчас оба значительно близки к потере крови. Наверху же кровавое месиво, с вероятностью девяносто девять, и девять десятых процентов. И куда деваться? Даже врача никак не вызовешь, чёрт! У меня нет времени решаться — давай, салага, беги хоть куда-то уже! Я еле иду в сторону лифта. «Отпусти!». Нет. «Это я тебя на мне таскать должен! Кстати…».        — А мы можем потрахаться потом? — на полном серьёзе спрашивает мне в затылок Иноске, обнимая за плечи.       Блять, из всех возможных вопросов, тебе удосужилось спросить именно этот? То есть, тебя в принципе, остальное мало волнует, там война идёт, а тебя колышет именно это? Закатываю глаза от его мыслей «а чё?! На вопрос отвечай!». Иноске, у тебя уже кровь от мозга отливает? «Неправда!».        — Ну, скажи! Мне дальше смысл есть дышать?        — Блять, — вскинул я голову назад с раздражением. — Да.        — Да?! — слишком резко он двинулся. Тише с такими движениями. — Мы потрахаемся?! — крикнул он мне в ухо, и потише с голосом! — Клянись нашими жизнями!        — Я… — смотрю я в лифт, но не успеваю ответить. Лифт открывается прямо перед нами.       Я вижу, как окровавленное тело Акааши тащат на себе Бокуто и Куроо. Их так много. Напоследок, я слышу «Зеницу!» голосом Ямагучи, и понимаю, как сильно у меня горят ноги. Я не выдерживаю веса, честно, прости. И у меня пульсирует голова. От мигрени тошно, ноги трясутся. Ещё и глаза косятся так, что вижу всё мутно. На языке тошнотворно сохнет. Ужаснее себя в жизни не чувствовал. Я падаю вместе с Иноске прямо перед ребятами. В голове напоследок произносится:       Да, Иноске, клянусь нашими жизнями.

***

      Я стою под дождём. Напротив меня — убийца моей матери. Вернее, не моей, а Иноске, но формально, я через его мысли смотрю воспоминание от его лица, так что, да.        — Ты действительно ударишь меня? — вспышкой в голове пролетает момент убийства Котоки. Доума насмешливо улыбается, что тогда, что сейчас. Так и хочется стереть эту наглую лыбу с его рожи! Согласен, Иноске. — Знаешь, а я ведь и твоим отцом могу оказаться. — как же ты меня бесишь.        — Мечтай, хренов стервятник, — плюю сквозь зубы накатившую злость.       Мы ходим друг возле друга, словно ковбои в дешёвом вестерне. Хуев ливень бьёт прямо по голове. Доума довольный смотрит поверх нас, точь-в-точь Кайгаку. Все они нас за людей даже не считают. Прямо таки слышу, как кипит кровь в жилах Иноске. И ни от чего иного, как от ненависти. Длинные волосы липнут к глазам.        — Ну? Будь мужиком, Иноске! Сказал, так… — даже я обрамлел от резкости его бега.       Истошный крик разрывает слух, и горло. Я почти подскальзываюсь. Но это нереально — каким бы ни был массивным Иноске, Доума всё равно взрослее и больше раз в двадцать. Пытаюсь повалить я Доуму, еле как. Смех. Резкий удар в губу. Чёрт, это было больно. Погоди, Иноске, ты безоружен? Хотя, как ты мне ответишь, если я это ты? Ладно, повалил я Доуму, так повалил. Это же тот… Я так чётко вижу его лицо. Широкие брови, большие, красивые глаза. Аккуратные черты, что не поддались течению времени. Но взгляд пустой, из-за того, что Иноске бьёт в морду, и по щекам — я даже не могу сфокусироваться на цвете его глаз. Я не слышу человечности в его смехе и голосе. Будто нет в нём души, подобно Мудзану.        — А хуй с тобой, — Иноске замахивается ножом прямо по горлу Доумы, щёлкнув его шейные позвонки.       И Доума попадает своим ножом уже в меня. Словно так и ожидал — грудь сама насаживается ему на нож. Так быстро. Я ахаю, отпав назад. Доума громко харкает кровью. Я падаю рядом, хотя рьяно пытаюсь удержаться. Он ударил меня практически по сердцу. Доума говорит в небо, выкашливая кровь. Неужели атака настолько быстрая, и ничего не стоящая? Доума будто бы и не хотел сражаться. Его козырем была идея — мы оба здесь умрём.        — Знаешь, больше твоей матери я любил только Аказу. И он, и она… От меня отказались, и от меня же и погибли. Сначала она, сегодня он… Эх, а ведь…        — Что ты там бормочешь?! — я держусь за сердце. Как же больно, сука! Часто дышу, так бы тут всё и оставил. Но это слишком быстро.       Хочу напоследок отпинать его, как следует. Я еле встаю над ним. Дождь бьёт тому по лицу, и я отдаю в удар всю свою обиду. В этот чёртов пинок по лицу. Доума лишь изощрённо смеётся, хотя в его смехе всё же слышна боль. Он позволяет бить себя. И пытается сказать:        — Ты выглядишь, прямо как она, — у него с зубов струйками стекает кровь, подобно дождевым каплям. Чувствую всем нутром, как передёргивает, когда Доума кидает взгляд на Иноске.       Вскипела злость. Кровь горячо начала стекать с груди. Пульсирует головная боль. Мешается с гневом — я не выдерживаю, и… О Боже. Я выдавливаю Доуме глаза. И затем, делаю всего взмах кинжалом, и его глаза кровоточат. Его гримаса искривляется от боли. Доносится истошный крик. Иноске, что ты сделал?! Я не хочу на это смотреть. И стоит Иноске приподняться грудью от Доумы, как Доума делает ещё… Два, два слепых и гневных удара! В лёгкие! Я болезненно перекрикиваю хруст, и почти падаю. Блять, как ты вообще ещё жив?!        — Надо было тебя убить ещё в тот самый день, сука! — кричал от боли Доума, единственное членораздельное предложение. Но тут же, он продолжает смеяться. Как, сука, злодей дурацкий. — Котока… Встречай нас…       Картинка меняется. Я вижу кровавое тело Котоки на полу; расцарапанные и кровоточащие глаза Доумы; эхо его смеха; мясо лёгких из трупа какой-то девушки; какие-то амбалы, павшие от удара Иноске; замахивающийся отец, и его шнур от провода; кабан; мёртвый кабан; я сам, в своём теле.        — Иноске!       Я вскакиваю с кровати. Вся футболка с поту осела на прелом теле. У меня в горле пусто осыхает. Боль в ноге пульсирует, но с каждой секундой становится терпимее. Я умру, если не выпью воды, и не встречусь с Иноске. Оглядываюсь по сторонам — я в больничной палате. Тут открыта дверь, свет идёт с фонарей на улице. Простыня подо мной намокла от пота, как же мне плохо. Лежу в самой середине палаты — и слева, и справа кровати пусты. Точнее, я уже вскакиваю с койки. Выбегаю с палаты — куда мне бежать-то вообще? Где я? А где хоть кто-нибудь? Где Мика? Где Ямагучи, где Кенма? Где Тандж… А, да. Где Лев? Где Иноске? Я уже начал хвататься за голову, и нашёптывать про себя. Да где люди-то вообще? Три стула в ряд, и пустой коридор с тёмными окнами сочувственно сопровождают меня. Я кричу на весь коридор, что есть мочи:        — Тут вообще кто-нибудь есть?! Эу! — я поворачиваюсь по сторонам. Жду пару секунд. — Люди!       Эхо. Я… Неужели я остался один?! В чужом мире. Совсем без никого. Я закрываю рот, но не прекращаю часто дышать. Лучше бы я умер. Лучше бы умер. Я скатываюсь по стенке, прямо у открытого порога в больницу.        — Лучше бы я умер, лучше бы я умер, — повторяю эту фразу про себя и вслух ещё несколько раз.       Лучше бы Кайгаку убил меня, чем я оказался здесь совершенно один. Оранжевый свет мигает. Уже не испугаюсь темноты. Я закрываю уши руками, и жмурюсь. Игнорирую боль в колене, и в теле. Мне нужно… Как же хуёво. Мысли бродят вокруг меня, хищно протыкая своими ножами.        — Зеницу Агацума, — но тут, я слышу строгий мужской голос над собой. Голос мне незнаком. Чёрт, что может стать хуже, чем есть сейчас?! А давно этот человек тут стоит? Слышу, как он наклоняется. — Прости, я забыл, что у тебя тревожность выше, чем у остальных. — он прозвучал мягче.       Шея задрожала, но я поднял голову. Парень в тёмных очках, и в чёрной маске, прикрывающей нос со ртом. Его чёрные кончики волос вылезают из-под капюшона. Он, возможно, возраста Мики или даже старше, чем она. Он бледноват, видно, что у него аккуратные черты лица. Нос у него длинный, ровный, и аккуратный. Который перекрывают пару ран. Длинный шрам прямо поперёк носа — заметно даже через очки. Да и пугает, что он в чёрном худи, и каких-то обвислых джинсах. А белые кроссовки у него… В пятнах крови.        — Вы… Кто?        — Тот, кто уже лежал в этой палате, — я распрямляю спину.        — Я что, умер?! — вскочил я. Парень напротив глухо посмеялся. Он гораздо выше меня.        — Физически — нет, — как ему не душно в очках и в маске?        — Я в коме?! — я прижал руки к себе.        — Морально — да, — я непонимающе моргаю, он это заметил. — Да, ты ещё больше запутан, понимаю, но… Сколько тебе лет вообще?        — Шестнадцать… — что ж я говорю-то такое? — Дядя, я не хочу умирать! — я не прекращал кричать. — О чём вы говорите?!        — Да тихо ты, — хотя, шикнул он совершенно спокойно, лишь глядя по сторонам.        — А Иноске?! Пусть Иноске не умрёт! — я передёрнулся от того, как он меня коснулся. — Можете меня убить, только не его!        — Парень, я не могу на заказ распоряжаться чьей-то жизнью, — он снова меня коснулся. Я это почувствовал, и вздрогнул. — Ты не в чистилище, не в коме, и не во сне. — он начал меня вести. — Ну, или пойдём до конца тоннеля.       Ноги дрожали, но идти было некуда, кроме как за ним. Я посмотрел на него — его серебряные волосы неестественно темнеют на кончиках. Пускай он будет частью моего бредового сна.        — А кто Вы? — я споткнулся об порог, заглядываясь на него.        — Дети. Много от вас шуму, — вздохнул он сквозь маску.       Больница пуста. Может, она заброшена? Только свет тут мигает. Даже запахов не слышу. И я чувствую, надо обязательно что-то и расспросить.        — Куда мы идём?        — Антоним к слову «чистилище», — я нахмурил брови. — Вот и подумай. — мы поворачиваем вправо, на лестницу. — Ноге не больно?        — Только немного, — всего лишь чувствую в этих бинтах, что растянул, а не мне её прострелили. — Откуда Вы знаете моё имя? — я внимательно смотрю на него. Что-то здесь всё-таки не так.        — Слушай, — мы переходим на следующие ступени. Второй этаж, тут уже слышны голоса. Он останавливается. Невольно прислушиваюсь и к обрывкам диалогов.        — Дежавю, — Атсуму затягивается сигаретой. — Мы уже были здесь, когда Кита… — дальше не слышу.        — Оно и ясно — единственная ближайшая больница экстренных случаев, — Осаму говорит.        — Будь аккуратнее… — опять я без ответа?! Он тут же берёт меня за плечо, и шепчет на ухо. Я быстро дёргаюсь и смахиваю у того очки с лица.        — Кита?! — тихо шиплю я. — Ты жив!       Он пусть и обескуражен, но Кита не злится. У него глаза переливающиеся, это красиво — градиент от золотистого, к зелёному. Теперь я явно вижу шрам поперёк переносицы. Прикладывает палец к маске. Чёрт! Он видит, как я смотрю в сторону двери, но тут же тянет к стене обратно, поворачивает голову к себе.        — Так, тихо, сейчас это неважно. Все в этой больнице за каннибалов. Каннибалов гораздо больше, чем ты думаешь. — он надевает очки обратно. — Это не просто извращённая семейка, это целый культ. У них уже зуб на таких, как вы. Здесь врачи не лечат, а едят своих пациентов. — после этой фразы его шёпот превратился в торопливое бормотание, но я прислушиваюсь к каждому слову. — Поверь мне, я на вашей стороне. Не задерживайтесь тут, выхватите Незуко и Мику отсюда, из подвала, и возвращайтесь домой. — он подталкивает меня вниз.        — Мику! — мгновенно реагирую я. — Они охуели!        — Да, да… Уходи, пока жертв не стало больше. И никому не слова, с кем ты тут разговаривал! Я тебе тут задницу спасаю, и ты будь добр отплатись молчанием, — его слова уже летят мне в спину.       Сердце забилось чаще. Я жив, я не умер, бегу, спотыкаясь об лестницы. Тяжко, конечно, хромать с раненной ногой, но я влетаю в двери. Нет. Голова кружится. Мне чертовски тяжело. Поворачиваю голову — вижу Суну, Атсуму, Осаму и Куроо. Быстро оглядываюсь назад — там никого. Чёрт. Какого хрена? Они тоже видят меня:        — Ты! — я бегу к ним. — Ты жив!        — Здесь небезопа… — вряд ли я успеваю это договорить прежде, чем падаю в обморок вновь. Ноги подводят меня, и в глазах играют тёмные круги. Воздуха в лёгких мало.

***

      Опять просыпаюсь. Только теперь с головной болью. Будет ли этому конец? На этот раз, свет в палате включён. Всё ещё хочется спать. Отвратительно себя чувствую, одеяло сползает по кровати. Я дрожу, но не от холода. Футболка просохла от пота. Острая необходимость пойти в душ, хреново так мне еще не было. Я поворачиваю голову, хотя шея затекает. Иноске на кровати напротив. Я тут же вскакиваю.        — Иноске! — и вскрикиваю.       Ноль реакции. Я прикладываю ухо к его груди. Даже ложусь рядом. Я действительно пытаюсь услышать сердцебиение, умоляю свой слух быть куда более чутче. Шепчу одними губами молитвы. Слёзы стекают прямо в рот.        — Чёрт-чёрт-чёрт!       Сколько уже я пробыл в отключке?! Я должен был быть около него раньше! Блять, не хочу открывать глаза и видеть, как бледнеет Иноске с каждой прошедшей секундой. Пожалуйста. Отзовись. Не молчи, ладно? Трогаю его лицо, все эти твёрдые волоски после бритья на подбородке. Глажу кадык Иноске, который должен на две секунды опуститься и подняться, чтобы он глотнул. Или вздохнул, или, блять, любой признак жизни подал бы. Ничего. Иноске, если я потеряю и тебя, то я пойду под обстрел. Пожалуйста.       Блять. «Парень, я не могу на заказ распоряжаться чьей-то жизнью». Вспоминаю слова Киты. Я уже покойников вижу! Это был сон? Пожалуйста, убей меня вместо него! Сердцебиение восстанавливается по-слабому. Иноске. Я люблю тебя, просто не умирай! Не сдерживаюсь, и начинаю качаться, говорить уже вслух. В светлом коридоре слышу оживленные голоса, колёсики носилки, каблуки медсёстер. Даже свой голос, свои мольбы слышу. Но сердцебиение Иноске в последнюю очередь.        — Дыши, дыши, пожалуйста! — устал считать, сколько раз я это уже говорил.       «Я сказал, харэ ныть».       Я быстро поднимаю голову. Иноске наконец вздыхает. Слышу, как сердце его мало-помалу нормализуется. Иноске! Я обнимаю его за шею даже прежде, чем соображаю. Хашибира меня либо слабо отталкивает, либо мягко приглаживает. «Чё расселся, как в гостях?».        — Господи, Иноске! — облегчение падает камнем с плеч. Я дышу чаще, но спокойнее. Прижимаю голову Хашибиры к своей ключице. Ты такой тёплый…        — Воды, — глухо произносит Иноске. Я так счастлив, что сначала никак не реагирую. — Воды, бля!        — А, да! — я тут же дёргаюсь в сторону. Верчу головой по сторонам. И намёка на стакан не вижу. — Воды, вы что, не видите, пациент очнулся! — горланю я на всю палату. По вызову вбегает медсестричка, вся второпях. — Ну, где вы бегаете! — я не прекращаю ворчать.       А за ней заглядывает и макушка растрёпанного, но такого счастливого Кенмы. Он затаскивает за собой Ямагучи. Мицури и Игуро входят следом. Я устало киваю им, пока Иноске около меня начинает хлебать холодной воды.        — Ребята! — меня радостно озаряет, я широко улыбаюсь. Но отпускать от себя Иноске всё ещё боюсь. Сердце бьётся так. Тук-тук — так боюсь перестать это слышать.        — Господи, Зеницу! — встают над кроватью Ямагучи и Кенма.        — Слава богу! — Гию… Улыбается? «Чё? Мне не одному это мерещится?». — Вы живы… — тот вздыхает, размахнув руками вниз. Неужели потеря Танджиро на него так повлияла?       Танджиро… Даже сейчас чувствую вину за то, что у меня даже нет времени его оплакать нормально. Целый день творится сущая хрень, и мне даже страшно представить, что будет дальше? «Ничего страшного, Зеницу, ещё будет время. Он бы тебя понял, ты это знаешь». Да, знаю.        — Ты-ты нас так напугал, слышишь! — Кенма так встревожен и эмоционален, что мне чертовски непривычно. Ещё и сам тянется мне волосы взъерошить. Чудеса всплошь!        — А то! — хмыкает Иноске, прижав меня плечом к себе ближе. «Я же сказал — я останусь жив».        — Как вы себя чувствуете? — бедняжка продолжает неловко мяться около нас. — Я позову главврача! А вообще, я советую вам…        — Оставь нас, я жив и здоров! — да, он, конечно, отстраняется, только чтобы потянуться за водой. Слушаю, как он жадно проглатывает всё до дна. — Ай, хорошо… — он сгибает левую руку за затылком, и ложится, скрестив ноги. Он приглаживает меня по волосам. «Сдаётся мне, потрахаемся?». Иноске! Тебе так легко об этом говорить?! Погодите… Мне что-то тут не нравится.        — Так сколько я пробыл в отключке? — я всматриваюсь в лица друзей. Один вопрос решён, нужно понять и следующее. «Что тебе не нравится?». — Где вообще… Мика? Где остальные?        — Сначала ты… — у Кенмы сужаются глаза, и появляются морщинки между бровями, видимо, он рассчитывает. — Два с половиной часа спал. А позже, когда ты выбежал из ниоткуда, — что-то начинает проявляться со словами Кенмы. Кита. Со шрамом поперёк носа. «Кита же умер! В этой же больнице… Погоди». — Час прошёл, мы тебя ждали. — Кенма потирает руки перед собой, твёрдо глядя перед собой.        — За всё это время… Происходят… Не лучшие вещи, — Мицури поджимает ноги, растягивает каждое предложение. Не ей тяжело — мне, должно быть, по её мнению тяжело. Игуро поглаживает её за плечи.        — Это какие? Где вообще Мика? — напрягаюсь и повторяю я. Мне было дано всего ничего на моральный отдых.        — Мика пропала, — тяжело и резко вздыхает Тадаши. Он потирает переносицу, Кенма глядит вниз.       Я заглядываюсь на медсестру. Темноволосая девушка, примерно лет тридцати пяти, даже не скрывает того, что подслушивает нас. Стоит мне на неё кинуть взгляд, она внимательно смотрит на меня, стоит, словно истукан у двери. Её глаза настолько светлые, что будто бы сливаются с пеленой. Бледная, похожая на… Мудзана. Ответ в голову приходит сам собой. Мика же… Блять, мне нельзя глупить! «Все в этой больнице за каннибалов».        — Уходите отсюда, — это произносится от меня даже раньше, чем я успеваю это обдумать. Так строго, что я с себя даже охуел.       Она вздрагивает. Да и друзья у меня в немом шоке. «Хоро-о-ош, Моницу». Я гляжу на неё исподлобья. Она натягивает маску на рот, и спешно выходит отсюда. Словно недотрога, чёрт её возьми. Я какое-то время молчу, и поворачиваюсь к друзьям вновь. Мицури слишком устала, чтобы реагировать, глаза впали. Она что, плакала? Гию кивая, говорит:        — Я тоже здесь никому не доверяю. Что ты имел ввиду под «здесь небезопасно»? — присел с ними Томиока. Я сначала морщу лоб, а потом до меня доходит, и я вскидываю голову.        — Они из каннибалов, — я вновь смотрю раскрытую дверь.        — О чём ты? — встрепенулся Кенма.        — Мика и Незуко где-то здесь, — процеживаю я. «Че?». Я не позволю, чтобы моя сестра погибла. Блять, мало ли что с ней там! — На слово поверьте мне! — я повторяю громче. И говорю я это, потому что и не знаю, чем свои слова доказать. — Все врачи здесь только и рады, если мы помрём тут! Нельзя на месте сидеть!       Кенма, раскрыв рот, внимательно смотрит на меня. Тадаши тоже вытягивает шею в полнейшем шоке. Я улавливаю их взгляды, и прикладываю два пальца к шее. Сначала его делает взаимно Кенма, а при взгляде на него реагирует и Тадаши.        — Так, понятно. Кроме вас, в палатах, здесь из наших никого нет… Живых, — Гию тоже настроен решительно. «Чего блять?! Не может быть такого, чтобы наши померли!». — Можем выдвигаться.        — А где они? — Мицури шмыгает. Каждая новая потеря ударяет её дух сильнее — и у неё даже сил нет скрывать это. Пусть Игуро и придерживает её за руку.        — Я не знаю где, но так оставлять дела нельзя, — я смотрю на Кенму, он кивает, и затаскивает за собой и Ямагучи.        — Мы скажем об этом остальным, — мне нравится решительность Кенмы в такие моменты. Игуро и Мицури переглядываются, но не медлят, и идут за ними.        — Нельзя задерживаться здесь ни на секунду, — вскакиваю и я, но тут же оборачиваюсь к Иноске. — Тебе не больно? — он крепко стискивает мне плечо.        — Если ты пойдёшь куда-то, то только со мной, — я на секунду застываю от того, с какой серьёзностью произносит это вслух Иноске.       Даже сопротивляться не буду. Аккуратно касаюсь рукою груди, и ложусь ему на шею. Хорошо, Иноске. Я позволяю себе всего на секунду закрыть глаза и расслабиться. Словно нет ничего вокруг — как же я рад твоему теплу. Я так хочу просто лечь спать. Даже если я и был в отключке продолжительное время, это не означает, что я расслабился и выспался за это время. «Когда это всё кончится, обещаю, мы ляжем спать». Иноске успокаивающе гладит меня по голове. Стой, у тебя же грудь прострелена! Хашибира, закрыв гортань подбородком, заглядывает под одеяло. Гляжу туда же. «В меня не стреляли, встать могу». Иноске действительно пытается встать. Ты ведь не до конца восстановился! «Мы оба хотим помочь твоей сестре. И погоди, ты видел Киту? Моницу, ты серьёзно?!».        — Акааши умер! — взбешён Дайшо, как только влетает в палату. Он размахивает руками, гневно жестикулируя. Даже я почувствовал себя виноватым за… Стоп, что?! «Блять, только не это…». Иноске сам распрямляется. Вот теперь уж точно — его сердце забилось в мучительной тревоге. — И Мику украли! Какого чёрта?!        — Акааши — что?! — в унисон мы произносим с Иноске.       Всё, теперь точно встаём.

КОТАРО БОКУТО

два часа назад

       — Пустите меня туда, блять! — почему они забирают его у меня?! Захлопывают дверь, ещё и за локти удерживают. — Сука, уже час прошёл, можно было что-то и сделать! — я тарабаню в операционную, хотя даже ничего там и не вижу.       Они уже лишили нас Яку и Танджиро. Мы лишились и рабынь — Канао с Аой. Как же отреагирует Иноске?! Если вообще отреагирует. Лев, Мика и Незуко тоже, блять, пропали! Я оборачиваюсь на ребят. С каждым взглядом на них их всё меньше и меньше.        — Чёрт! — но у меня всего лишь болит голова.       Хочу отвернуться, повернуться, и увидеть, что всё это огромный прикол, а Акааши сейчас обнимет меня со спины, и мы пойдём домой.        — Мы пойдём домой… — я уже с ума схожу, раз нашёптываю себе это под нос.       Оборачиваюсь, и вижу не то, что хочу. Здесь нет Зеницу, нет малька… Тадаши массирует виски, и очень тревожно дышит. Кенма сидит рядом, даже к телефону протянуться не может — глядит в пустую точку. Мицури закрывает рукой нижнюю половину лица, и рыдает. Игуро успокаивает её — всё приглаживает. Куроо не уходит от меня далеко. Ойкава отходит в туалет, и приходит обратно. Тсукишима вообще где-то далеко, наверняка, тоже в туалете.       Мы ничего друг другу не говорим. Так всегда, да и нахрена вообще здесь слова нужны? Все мы знаем, как нам дерьмово. Соболезновать себе же? Бессмыслица. Это было и при Сабито — мы даже с Акааши ничего об этом не сказали. Я смотрю на Гию. Никому не желаю, да и сам не хочу пережить то же, что пережил и он. Цыкать, глядя в окно, сдерживать явные слёзы. Дальше хуже.       Суна, Атсуму и Осаму тоже молчат — и у них потери. Танаки где-то тоже разбросаны по палатам. Юкиэ, малышка, умерла вместе с Яку. Кай, их лидер, умер первым. Да и Нишиноя у них… Тоже… Мы даже не стесняемся — курим с близнецами и Суной прямо здесь. Будь Саеко тут — она бы присоединилась к нам. Да и, в принципе, ничего такого тут нет — я не заметил в коридорах никого, кроме нас и врачей. И я этого не вижу, только слышу — как перекатываются койки, чужие голоса не говорят ни слова. Всё не могу отойти от двери Акааши — вдруг, что-то пропущу. Хоть и продолжаю всего лишь гипнотизировать дверь, с одним лишь именем Кейджи в голове. Так, сейчас Акааши задышит, откроет глаза, я засяду около него, и мы простим друг другу все обиды. Я скажу, как люблю его, и он скажет мне то же самое. Да! Так и будет! Зачем время тянуть?       Наконец, хоть какой-то шум доносится с лестницы. И это… Зеницу?! Он хромает! А одна нога у него перевязана! Впервые отбегаю от двери, поближе.        — Зеницу! — в один голос говорят Кенма и Тадаши.        — Ты! — Атсуму показывает на него пальцем, как только я подбегаю. — Ты жив!        — Здесь небезопасно, — последние три буквы произносятся более глухо.       У Зеницу закатываются глаза за веки. Ноги трясутся, и он даже не может сдержать равновесие. Я удивлённо охаю. Тадаши не успел даже и увидеть друга толком, но соображает тут же:        — Врача!        — Чёрт! — шикает Куроо, Кенма же молча подходит рядом.       Очень вовремя на поле зрения показываются врачи, стремглав со всех ног.        — Да что тут, блять, происходит! — кричу я на бегущую сюда медсестричку.       Она не отвечает. У неё дрожат руки, на подмогу прибегает ещё одна врачиха, поменьше и помладше. Они начинают вместе затаскивать Агацуму в палату.        — Слушайте, вы, блять, — от Гию так редко дождаться мата вслух. Он строго кладёт руку на плечо девушки пониже. — Уложите его рядом с Иноске, и даже не смейте их, сука, разлучать. — медсёстры пугливо кивают, и оттаскивают упавшего Зеницу. Что ж они такие зашуганные?!        — Солидарен… Да, — киваем мы с Куроо. Я хотел бы того же. Томиока даже не оглядывается на нас.        — Блять, — Мицури пытается зайти за медсестричками, но ей по носу хлопают дверью. — Стерва! — Канроджи топает каблучком.        — Откуда он вообще выбежал? — Суна поворачивает голову к лестничной площадке.       Дверь слева от нас открывается. Операционная. Там и был Акааши. Лечащий его врач выходит оттуда. Я моментально откликаюсь, и оказываюсь там же. Куроо спешит за мной. Тоору спрашивает громче меня:        — Ну, что там?!        — Не томите! — мне не нравится, как он, опустив голову, засаживает очки удобнее. Он тяжко смотрит на нас. Собирается с силами. — Да-да, скажите с таким тоном, что он жив, мы уловили вашу старческую шутку! — я вбегаю в палату, но врач тут же преграждает мне рукой. Пытаюсь разглядеть Акааши. Он под простынёй! Сейчас спит, а позже проснётся!

amber run — i found

       — Его кровотечение было слишком обильно, он потерял много крови по пути. Переливание не было возможным, затронуты жизненно важные органы. Мы сделали всё, что смогли.       Наступает тишина. Всегда, когда кто-то умирает — мы замолкаем, я это уже говорил? И вот это клишированное «мы сделали всё, что могли». Ха.        — Что… — но колодники об этом не знают, тишину глухо нарушает Козуме.        — Нет… — и Тоору, который беспрестанно смотрит только на врача. Поэтому, даже и Ойкава говорит, ведь Кейджи не умер!        — Бред какой-то, — усмехаюсь я, уложив руки на пояс. — Нет уж. Жив он. — я смотрю в палату. Не могу разглядеть, как он дышит. Это я далеко стою! Врач всё ещё преграждает мне путь, я его грубо отталкиваю. — Да отстань, он мой парень!       Я подбегаю к его койке. Тут же раскрываю покрывало. Акааши спит. Не дышит. Бледный. Губы такие белые. Он же обычно не такой бледный! Да и вены у него на шее не такие… Синие… Я кладу ему руку на шею. Нет пульса. Он холодный. Простыня кровавая в области его сердца. Так. Я резко оборачиваюсь:        — Куроо, — он оказывается прямо около меня. — Какого цвета у меня глаза? — Тетсуро мнётся. У него дрожат губы. Я даже не думаю понижать голос. — Какого цвета?!        — Золотые.       Сердце отбивает удар. Я же около Акааши, они должны быть синими! Неправда! Это чушь! Я фыркаю, достаю телефон из заднего кармана. Быстро открываю фронтальную камеру.       И правда, золотые. Какими были до Акааши — когда его ещё не было в моей жизни. То есть… Всё? Серьёзно? Я… До конца жизни буду с золотыми глазами, с какими я и родился? И Акааши не будет рядом? Я так долго дулся на него из-за этой глупости… Что теперь больше не увижу?        — Мы сделали всё, что смогли. Простите, примите мои соболезнования, — он издевается?! Во мне вскипает злость. Блять, почему врачам нельзя выучить, что эта фраза нихуя их не оправдывает?        — Вы? Да нихуя! — хватаю я за его жалкий воротник. Трясу его, вижу перед собой лишь испуганное лицо этого медицинского очкастого скупердяя. — Недостаточно! Из-за тебя человек умер, а ты… Вот она, медицина! Да поувольнять всех вас нахуй всех надо! Это вам работа, а для нас это человек! Прикинь, живой! Был, пока ты не… — я уже почти врезаю ему.        — Так, всё! — слышу голос Куроо позади себя. Я зол, чертовски зол. Гневно дышу, выпуская воздух через щели в зубах. Кулаки кипят. Тетсуро разворачивает меня к себе. — Мне врежь, давай.        — Причём тут ты?! — случайно плююсь в него от этой фразы.        — А он? — Куроо ударяет меня по щеке пару раз. Я смотрю в пол, до боли скрипнув зубами.        — Вы его убили?! Да?! — слова Зеницу о том, что здесь небезопасно и его моментальная отключка тут же всплыли в голове. Я беру скальпель.        — Бокуто! — пытается привести меня в чувства Тетсуро.        — Чёрт возьми! — ужасается с этой картины Ойкава откуда-то с коридора. — Акааши…       Врач пугливо отбегает назад, но тут же встаёт. Он выставляет руки перед собой, печально выдохнув. Я останавливаюсь, и гневно дышу, да и Куроо хватает меня локтями за подмышки. И всегда, когда у меня была агрессия — Акааши поглаживал меня по спине. У пожилого врача дрожит голос. Его такой же старикашеский тон голоса хрипит. Он жмурится, пропуская по морщинистому лицу слёзы:        — Простите меня… Простите! Они заставили нас это делать! Я не могу! Избавиться от влияния этих людей! — он берёт из халата пистолет, и тут же стреляет вверх, в пожарную сигнализацию — два раза.       Разбивается лампа. Осколки стекла почти падают на нас с Куроо, но друг роняет нас на пол, прикрывая собой. А затем, дед делает выстрел себе в голову. С потолка идёт вода, пожарная сигнализация. Куроо встаёт с меня, и вытаскивает из палаты. Это и останавливает мою агрессию. От испуга Куроо отпускает меня. То есть, да. Этот ублюдок убил Акааши, когда Кейджи ещё мог жить. Вода стекает с волос. Скальпель я от себя не отпускаю. Даже если вокруг и происходит какой-то пиздец, я не могу перестать думать об Акааши. Будь я в нормальном состоянии, я бы спросил это вместо Дайшо:        — Что за хуйня сейчас произошла?!        — Тут небезопасно! — повторяет Куроо слова Зеницу.        — Очнулся! — кто-то что-то кричит из палаты Зеницу и Иноске.       Акааши умер. Он там лежит. Мёртвый. И глаза у меня до конца жизни теперь не как у него. Его убили, пока я был за дверью. Я даже не успел за день ни разу сказать о том, как я люблю его.

and I've moved further than I thought I could but I missed you more than I thought I would

***

КЕНМА КОЗУМЕ

      Акааши умер. Я поверить в это не могу до сих пор. Он мне действительно нравился — и Юкиэ симпатизировала, да и Аой. Каждая смерть всё страшнее предыдущей. Блять, голова кипит. Все это будто бы не со мной. Как же я хочу домой к Ямагучи. Или в кровать к Куроо. Да, блять, хоть на кухню Зеницу и Мики. Даже в дом этого Льва можно. Или в детскую к этим шумным братьям и сёстрам Танджиро. Я хочу далеко отсюда.        — Мика и Незуко сейчас в подвале прямо здесь! — останавливается Мицури, и объявляет прямо посреди коридора. — Мы должны спасти их!        — В подвале, здесь?! Не у каннибалов? — слышит это Сугуру. Он свирепый с того самого момента, как не обнаружил Мику в убежище. — Откуда тебе известно?        — Агрх, Зеницу сказал! Нет времени тупить! — поддерживает боевой дух девушки Игуро. Дайшо вбегает в палату к мелким.        — Здесь явно происходит что-то не то, — Ойкава тоже был близок с Кейджи. Как у него хватает сил сейчас ходить между дверьми, и рассуждать вслух?        — Чёрта с два, конечно, должны! — согласно выходит из палаты Ямамото. Как хорошо, что он жив!        — Чува-а-ак! — обменивается с ним Атсуму радостным рукопожатием.        — Я этим каннибальским мордам не отдам наших девчонок! — у Ямамото выбит зуб, и горло было перецарапано. — Эй! Рю! — но выглядит он живее всех живых, когда выкрикивает это. — Вставай, не поверю, что ты умер! — кричит он куда-то в палату сзади себя.       Я хватаю за запястье Ямагучи, когда мы почти подходим к лестнице:        — Тадаши, ты же знаешь, я вскроюсь, если ты умрёшь.        — Кенма, я не умру, — Танджиро, Яку, Акааши… Никто из них не мог дать гарантий. Ямагучи устало вздыхает, и серьёзно глядит на меня. — Обещаю. — и прикладывает два пальца к шее. Он слишком вымотан, да и я тоже. Тоже прикладываю два пальца к шее.       Кей встаёт позади него. Закатываю глаза, когда Ямагучи оборачивается, и они на эмоциях начинают хавать друг друга. Ой, не в том смысле — тошнотворно целоваться. Поворачиваюсь к Куроо, конечно же, он тоже тут. Стоит, заигрывает бровями. Ладно, я ничем не лучше — я подбегаю к Куроо, и прижимаюсь к его груди. Его грудь то вздымается, то опускается:        — Я тебе разрешал вскрываться?        — Если Тадаши… — я поднимаю взгляд на Куроо. Замечаю, как крепко у него сжались руки на моей пояснице.        — Мне уже можно начать ревновать? — видно, как он старается улыбаться, но Акааши и Яку не были ему чужими — и кривая улыбка раскалывается на глазах.        — Куроо, — что, если и он тоже? Сжимаю его так крепко, будто к тому и готовлюсь. — Если ты умрёшь, я тоже… — да, сейчас я больше всего нуждаюсь только в его губах.       Он угадал — перехватывает мои запястья, и перебивает меня так, как раздражает меня до огромной любви к нему. Куроо срывает ромашку с моей ключицы. Пусть мне и колко, но он целует меня в больное место.        — Ну! Идёмте! — Сугуру кричит в нашу сторону, да и шаги толпы ускоряются.        — Не дождёшься, котёнок, — он сгибается на уровень моего роста, и я не сдерживаюсь в словах.        — Я люблю тебя, Куро, — я смотрю на реакцию Куроо после этих слов. И уже даже не буду жалеть о сказанном.        — Я знаю, — Тетсуро наклоняет голову вправо. Он охренел что-ли совсем?! — Я тоже тебя люблю. — он произносит это, легко взъерошив мне волосы. Коридор пустеет. — Ты иди, а я догоню. — он кратко дёргает головой в сторону. Там, сзади стоит Бокуто, пусто глядя в никуда. Распрямляюсь, и киваю.        — Как это — Акааши умер…? — к тому же, Зеницу и Иноске выходят из палаты.        — Где здесь может быть подвал? — к нам присоединяются и Танаки с Ямамото.       Мы выходим на лестницу. Здесь плохое освещение, хоть глаз выколи — положение спасает только свет с коридоров. Я всё ещё оглядываюсь на Куроо. Совершенно не хочется уходить без него. Зеницу и Иноске под руку тоже останавливаются возле меня. Агацума запрокидывает голову вверх. Зеницу смотрит на меня, и уж было рот открывает. Выстрел где-то вдали. Но резко повторяется звук сигнализации. Продолжительный звон, бьющий по ушам. Лампа вверху мигает красным цветом. Мы бежим вниз вместе с остальными. Вижу, как ребята столпились вокруг Атсуму и Осаму, пытающихся открыть дверь в подвал. Атсуму пинает дверь несколько раз, а потом и тянет за ручку, опираясь об неё ногой. Она заперта с другой стороны:        — Да какого хрена!        — Ну и вонища же здесь! — как я рад видеть на лице Зеницу ту же эмоциональность, что и обычно. Он кривит лицо, да я и согласен с ним. — Тут что, кто-то помер?        — Это морг, — отвечает тому Ойкава.        — Смотри, тут топор! — пусть это и говорит Рюноске, но слышу звук разбивающегося стекла. Это Саеко локтем выбивает топор с красным лезвием из стеклянного ящика для экстренных ситуаций. Не удивлён, что именно она.        — Внимание, пожарная тревога, — под чёткий женский голос я оборачиваюсь, и вижу, как Куроо и Бокуто спешат к нам. — Просьба покинуть помещение через эвакуационные входы. Внимание, пожарная тревога. Просьба покинуть помещение через эвакуационные входы. — дамочка беспристрастно повторяет раз за разом.        — Что за отвлекающий манёвр?! — возмущённо кричит вверх Суна.       Мы с Ямагучи переглядываемся в опаске. Ситуация не из лучших. Я не выдержу, если мы обнаружим Мику мёртвой. Слышу звук удара по дверям много раз. На всякий случай ещё раз рукой нащупываю пистолет на поясе. Убеждаюсь, что я вооружён. Ещё, и ещё удар. Дверь наконец падает туда. Тадаши, Саеко и я первые влетаем в морг. Ямагучи делает шаг назад, сильно одёргивая меня запястьем за собой. Поднимаю голову, и понимаю почему он это сделал. Тендо довольно стоит, скрестив руки. А вместе с ним и… Лев?! Хайба боится взглянуть на нас. Сатори же выглядит так, будто он наконец нас дождался.        — Какого хрена? — оказывается около меня Куроо вовремя. Вот уж не повезло стоять к ним ближе всех!        — Опять ты… — у Ойкавы еле сил хватает говорить.        — Опять я, — роботический голос женщины позади не прекращает тараторить одно и то же. Ужас перемешивается с непониманием происходящего. — А кто вообще сказал, что мы вас сюда приглашали?       Меня больше ужасает, что я чувствую запах бензина.

***

НЕЗУКО КАМАДО

      Я только недавно уснула. И тут же просыпаюсь от того, что из двери выпадает что-то тяжелое. Отодвигаюсь к стенке — да это же Мика! Её бросили вниз головой, словно ненужную вещь. Я быстро подбегаю к ней. Чутко поворачиваю к себе за волосы — она тяжело, но дышит. Из носа течёт кровь, а на шее синеет отпечаток чьей-то руки. Чёлка прикрывает крупный синяк, однако, не может скрыть его на переносице. Касаюсь её цифры на затылке, как она тут же вскакивает. Я дёргаюсь в сторону, и очень вовремя. Она начинает кашлять, а тут же и блевать. Не знаю, что ещё делать, кроме того, как начать держать её за волосы. Она с кряхтением извергает из себя содержимое желудка. Воды предложить не могу, сама по ней грежу. Мика небрежно смахивает остатки рвоты с губ запястьем, и оборачивается на меня.        — Незуко! — радостно подмечает она факт моего присутствия, тут же двигается ко мне на коленях. — Ах, Незуко, дорогая! — она обнимает меня так крепко, что мы обе падаем на пол. Мика усмехается, поднимает меня. — Прости! — размахивает перед собой ладонями. Она так похожа на Зеницу в этот момент. — Господи, Незуко! Лев предал нас! — я ужасаюсь от услышанного. Он же мне в своё время косички заплетал, а Зеницу ревностно бил его газетой по затылку. Как же так всё сложилось? — А где остальные — я не знаю! — она локтями обхватывает меня за шею, и начинает плакать мне в ключицы. — Малышка, не представляю, каково тебе… Я тебя от всего уберегу! Ты больше этот кошмар не увидишь! — что-то ещё она слезливо лепечет, но для меня это всё едино. Я начинаю приглаживать её по шелковистым волосам. — А где же мы?       И это вопрос, ответ на который я и сама не знаю. Мы не у каннибалов, мы не дома, мы в каком-то хреновом подвале. Я здесь уже плакала, ходила от угла в угол, даже и уснуть ещё раз успела. Юширо кинул меня сюда, как брошенного щенка. Даже в то время, как я успела проснуться. Ко мне заходили какие-то неизвестные мне врачи, одному из них я уже успела врезать. Сомневаюсь, что Мика что-то и увидит, если будет вращать головой туда-сюда. Я уже пыталась. Увидела только дохлую крысу, разрезанную напополам. Будь здесь Танджиро — ему бы стало плохо от смеси запахов сырости, и крови крысы. Но Танджиро здесь нет.        — Чёрт! — Мика подбегает к двери, и открывает её. Стоп, открывает?!       Видимо, я уже привыкла, что меня запирают, что я даже уже не пыталалась выбраться. Либо эти тупицы врачи уже забыли запереть дверь за Микой. Ямака зазывает к себе жестом руки, и я спешно иду за ней. Мы выходим в тёмный коридор. Она крепко хватает меня за руку, и мы бежим в левую сторону — там света больше. Пол мокрый, ещё и пахнет чем-то сгнивающим. Мика раскашливается, да и щёки надуваются — а я уже к такому трупному запаху привыкла. Мы слышим голоса, и резко останавливаемся. Прислушиваемся, это Энму и незнакомый мне женский голос:        — …Должна была убить мальчишку!        — Он возрастом, как мой сын! Господин Энму, они уже догадываются… — воет эта женщина, и начинает плакать. Дохлый номер, сейчас мы услышим звук её смерти.        — Они ещё и догадываются! — повторяет Энму в отчаянном крике. Да, уже слышу, как он вытаскивает кинжал из чехла. — Ладно, всё равно они умрут.        — Пощадите! Пускай вместо меня… — три, два, один.        — Бесполезная, — падение тела, и всплеск крови. Мика закрывает рот ладонью. Плохо, что у меня уже есть на это иммунитет. — Чёрт! Мудзана нет… Доумы нет… Аказы нет… — его тень приближается в нашу сторону.       Как же повезло, что здесь открыта дверь! Мы влетаем в… Фу, боже! Это же морг! Выбора нет, мы тут же прижимаемся друг к другу, поджав колени. Пытаемся не дышать. Смотрим на посиневшее тело, лежащее перед нами. Оно даже не прикрыто покрывалом — сама того нехотя, фокусирую взгляд на его выпирающих рёбрах. Синеющие вены на белой, как бумага, коже - ужасное зрелище. Шаги Энму приближаются. Мы торопливо ползём под койки. Я отползла чуть дальше, а… Чёрт, это только я отползла! Мика осталась на месте! Она кивает мне, я же размахиваю рукой, и зову к себе. Энму оказывается в дверях. Я вся сжимаюсь. И Мика сковывает руки к себе, когда Энму закрывает двери на защёлку. Он вздыхает, продолжает монолог сам с собой:        — Один я остался… Кокушибо же тоже где-то был, где же он? Почему всё так резко произошло? Мудзан-сама, мой милый Мудзан-сама… Что ж вы выбираете-то не тех? — он медленно ходит туда-сюда. — У вас же всегда был я. Почему вы променяли меня на вашего злейшего врага? — он даже не заметил Мику. Я прижимаюсь к стенке ближе, когда я вижу его гладко начищенные ботинки, проходящие мимо меня. — Ну, давайте, в Вашу честь. — Энму присел на койку, под которой я нахожусь. Мика резко отворачивается, да и я слышу чавканье. Кровь капает на пол, и я тоже поворачиваю голову, напряжно поджав кадык к подбородку. Он тут же встаёт с койки. — А хотя… Мудзан-сама, в Вашу честь надо живьём. — колёсики у койки резко проезжаются мне по ладони. Да и вообще, сама койка с трупом отъезжает назад, ударяя соседнюю. Энму хищно улыбается, встав надо мной. — Уж саму-то Камадо Незуко и подружку Сугуру Дайшо… Да у нас сегодня будет поминальный пир!       Мика истошно кричит.