Один из нас проиграет

много лет назад

КАГАЯ УБУЯШИКИ

       — Ещё раз, — мои руки были изранены от того, как часто я ловил летающий нож в мою сторону.        — Бабуля, мои руки болят! — они и правда были в крови.        — На улице всем плевать на твои ручки. Ещё раз! — моя бабушка была действительно требовательной женщиной. Я устало закатил глаза, и покатил нож по полу в её сторону. — Чтоб ты в последний раз так передавал холодное оружие, иначе следующий раз это будет твоя голова. — она никогда не кричала на меня, её голос и без этого был громкий, строгий.       Канроджи Убуяшики была (и является) моим авторитетом. На моих глазах мою маму пристрелили из-за долгов отца. И моя бабушка, услышав это, знаете что ответила?        — А я говорила ей, что от него одни проблемы. Сопляк несчастный, — прямо над гробом моей мамы, та плюнула ей в лицо. Конечно, я от этого одёрнул её за рукав. Она не могла остановиться, игнорируя меня. — И этого мне оставила, зародыша своего. Не могла что-ли потерпеть?        — Бабуль, хватит, — шептал ей я, а она взялась за мою голову.        — Ничего не хватит! Я и из тебя человека сделаю, только попробуй подохнуть тем же образом.       И делать было нечего — бабушка взяла меня к себе под опеку. Стоит сказать, что моя бабуля… Была гейшей в своей юности. Но из-за характера, излишней бойкости, её выгнали оттуда. В ней осталась манерность, присущая гейшам, и боевые навыки от мужа-мафиози (дедушку, увы, я не знаю, но по её рассказам — даже я его забоялся). Это не могло не передаться и мне.       Ну и, в целом, моя бабушка могла считаться за мою маму. Она родила мою маму в двадцать, а моя мама родила меня в шестнадцать, поэтому моя бабушка в свои сорок два смахивала и на двадцать пять. Бледность была ей к лицу, её глаза были как две точки, приукрашенные красивыми стрелками, и алыми губами.        — Баловать ребёнка — всё равно, что бросить его, — сначала она при входе кидала в меня безобидными апельсинами, чтобы вытачивать мою мгновенную реакцию. Только потом дело дошло до ножей.       Каждый день, с моих семи лет, та учила меня самообороне. В восемь лет мне было легко держать пистолет в руках, в десять я мог за несколько секунд разобрать автомат, а в одиннадцать — быстро уложить человека на пол. Бабушка не забывала и о манерах: она хотела вместить во мне вежливость и силу. «Видом богиня, сердцем ведьма» — так о ней отзывались остальные жители деревни. Тайно я соглашался с этим, и засыпал с этими мыслями, пока снова не просыпался под щелчок пистолета.       «Бери зонтик до того, как промокнешь» — эту фразу бабушка очень любила, и ею же поясняла моё отсутствие нормального детства.       Бабушка заставляла стоять под холодной водой, а потом же переводила контраст на горячую воду. Ожоги, остужение, всё это было нужно для того, чтобы я был закалённым. Мне не надо было идти в армию, ведь у меня будто дома был свой личный ад.       Плакать я разучился к девяти годам. Да и эмоции притуплялись — бабушка называла это хорошим результатом. И самое главное — она заставляла меня улыбаться, пока я выполняю все эти процедуры. Улыбаться, пока я задерживаю дыхание под водой, а бабушка держит меня за шею в это время. Почти-почти терял кислород в легких:        — Улыбайся, и я тебя вытащу! — слышал я её голос сквозь воду приглушённо..       К пятнадцати годам я уже мгновенно ловил нож без лишних увечий. Ходил прямо, даже если спина ныла от царапин (иногда, даже не моих). Сон стал чутче — я даже слышал вздохи проходящих людей на улице спросонья. На меня никто не нападал, но тренировки не кончались. Бабушка хотела, чтобы мои действия были настолько автоматичными, что я даже уже и притворяться не мог, что ничего не умею.       Возникла одна проблема — я не мог перестать улыбаться. Бабушка хвалила меня за это, а я через силу заставлял себя сменить лицо. Я бил себя по губам, с силой опускал пальцами уголки губ, ненавидел своё бледное и улыбающееся отражение в зеркале. Но рот будто был парализован, так и остался в состоянии улыбки — если я и могу перестать улыбаться, то только в срочных случаях, преодолевая боль в челюсти.        — Жестоко, — комментировала Макото, моя единственная на тот момент подруга. — Не знаю, мне нравится твой образ. Ты такой необычный!        — Ага, зато мне не нравится, — угрюмо хмыкнул я. Даже при таких условиях продолжая улыбаться, чёрт.       Я не ошибся, когда сказал, что только Макото садилась со мной за один столик в школьной столовой. Мне приходилось знать её с тех пор, когда мы оба были ниже этого самого столика. Остальные же боялись меня, либо ненавидели из-за моей бабушки (не только в школе, но и во всей деревне), либо делали вид, что я пустое место. Я обижался на это, кричал на бабушку, винил её, на что она мне отвечала:        — Кончай слёзы лить, — это был единственный раз, когда она меня ударила не в тренировочных целях. Она дала мне по щеке веером, и твёрдо произнесла следующее. — Не гоняйся за теми, кто убегает. Кто прибегает — не отгоняй. Твоей девчонке, как её там…        — Макото, — я обиженно смотрел в древесный пол.        — Ах, да, Макото! — она силой подняла мой подбородок. — Ей запретили общаться её родители с тобой, запретили подходить близко к этому дому. И что? Она всё ещё волочится за тобой. Тебе её мало?        — Н-Нет, — с дрожью я помотал головой.        — Вот и всё. Бери в руки пистолет, и начинаем.       Всю школу мы дружили только с Макото. У неё была ещё одна подруга — Котока, которая была не против и моей компании. Котоке даже нравилось, что когда они шли со мной, все сразу отворачивались от девушек. Массовое игнорирование меня и пары подруг кончилось, когда я поступил в университет. Бабушка настояла на том, чтобы я поступил в медицинский, чему я беспрекословно послушался.       И начался новый этап моей жизни.        — Знаешь, Кибу, мы бы могли быть чем-то большим, чем сейчас, — я смотрел наверх, в солнце, качаясь на качелях. Закат здесь действительно красивый, жаль, что это место теперь из-за каннибалов избегают. Красивая пустошь, просторно, здесь могла быть какая-то школа или учреждение. — Кем мы станем… Лет через десять?        — Надеюсь отсюда уехать в более успешные районы, где я бы… Был патологоанатомом, — Мудзан смотрел не на солнце, а на меня. Знал это, но не смотрел в ответ.        — С чего ты так заинтересован в трупах? — я смеялся с его увлечения, не думал, как это серьёзно.        — Тебя это пугает? — Даки действительно женская копия Мудзана в юности.        — Забавляет, Кибу, — теперь, я оборачиваюсь. Мудзан смотрел на меня внимательно, учтиво. Он тогда ещё и не знал, что меня ничем не напугать.

polnalyubvi — источник

      Мы познакомились в университете. И точно там же, на потоке, я пересёкся с Кибуцуджи Мудзаном. Не забуду его проницательный взгляд на ознакомительных занятиях первого сентября, он обернулся на меня с передних рядов — и смотрел продолжительное время. С самого первого дня — он изучал меня. Наблюдал — я часто ловил его взгляды на себе, и улыбался ему. Он общался обо мне с Аказой, с моим близким университетским другом на тот момент. Но когда подходил я — он молча смотрел с неподдельным интересом, сквозь меня.        — Ты ему понравился, — Аказа часто подстёбывал меня на этот счёт.        — А ты понравился его другу, — отвечал я, как вчера помню.        — Никогда не говори это в моём присутствии, — сразу мрачнел Аказа, а мы с Макото смеялись.       Мудзану не нравилась Макото, потому что он думал, что она моя девушка — и ревновал. Хотя, я знал её с песочницы, да и в дальнейшем она родила Сугуру от другого. Но, в принципе, понятно почему он счёл её моей девушкой — нас никогда не видели по раздельности. Только поступил я, конечно, на лечебное дело, а она на ветеринарное, и в основном мы часто вместе болтали в коридорах. Уверен, что Ямагучи и Мика сталкиваются с этой же проблемой и сейчас. Да и кстати, Макото — просто копия Мики. Те же волосы ниже плеч, да и чёлка та же — лицо такое же круглое, глаза, ладно, у Мики посветлее будут, у Макото же были тёмно-карими. Когда я увидел Мику, то я не удивился, почему Дайшо так бурно среагировал на неё. И говоря с Микой, я будто говорил с Макото. Еле сдерживался, чтобы не назвать её именем подруги.       Но, если продолжать о нас с Мудзаном (хотя, всё же, часть с Макото будет поприятнее), то я сам проявил инициативу к Мудзану. Чувство, рождающееся во мне — было незнакомо, диковинным. И оттого и приятным.        — Когда-то, Кагая, ты встретишь… Человека. Он будет тебе роднее, чем я; ближе, чем Макото; и любимее, чем ты сам. Все эти раны… — единственное, о чём бабушка говорила с благоговением это о соулмейтах. Дедушка был её соулмейтом. Она вспоминала об этом, расчёсывая мои волосы, ещё в глубоком детстве. — И ты поймёшь, ради чего захочешь сражаться.       Я быстро понял, что мы соулмейты — и дело не только в том, что нас влекло друг к другу. Мне было больно, когда было ему. Когда падал он, синяки появлялись у меня. А когда случайно ранился я — кровь текла и у него. И с тех самых пор, мы ради друг друга старались избегать любую боль.        — Знаешь, — прежде чем признаться в любви, я рассказал Мудзану историю своего детства. Мы остановились около моего дома. На тропинке было ни души, над нами светила луна. Он провёл рукой по моему лицу. — Мне всё равно нравится твоя улыбка. Ты… Сильный. Это круто, знаешь.        — А мне нравишься ты, — у меня это вылетело от языка само, я даже не задумался. — И не в дружеском смысле.        — Оу, — до сих пор с чуткостью вспоминаю эту юношескую неловкость, боязнь отказа. Меня особенно сильно поразил этот ответ. Кибуцуджи молча стоял на месте, освещаемый одной лишь луной. Я неуклюже топтался на месте. А потом у меня залетали бабочки в животе, когда он коснулся губами моего лба. — Я в тебя влюблён сильнее, чем ты только можешь себе представить.       Даже когда мы начали, полагаю, официально встречаться, Мудзан не прекращал смотреть на меня влюблёнными глазами. Такой взгляд Мудзана я уже не увижу. Да что я — никто его не увидит. И в том числе, Энму — мне его как-то жалко. Сомневаюсь, что Энму на тот момент вообще прошёл пубертат. Но, сейчас не о нём, потому что назови нам его имя тогда — мы бы оба ничего не поняли.        — Я хочу тебе кое-что показать, — встал надо мной Мудзан. Он протянул мне руку. — Доверишься мне?        — Попробуй, — я взял его за руку, и пошёл за ним.       Шли мы недолго. Мы оказались у какого-то дерева. Цветки магнолий росли вместе с листьями. Я раскрыл рот в удивлении. Белые цветки манили глаз, я не мог оторваться и прекратить улыбаться от восхищения. Магнолия расцвела. Кибуцуджи встал передо мной:        — Кто-то посадил сюда древо магнолии, оно долго уже цветёт здесь. Оно красивое. Прямо как ты, — наклоняю голову, улыбнувшись. — Но оно ядовито. Если вдыхать магнолию так глубоко, можно отравиться — голова начнёт кружиться. Можно и задохнуться в её сладком аромате. — я слегка отошёл, Мудзан вместе со мной. — Для меня ты — магнолия. Хочу задыхаться в тебе, я позволю тебе единственному отравить себя. Каждый, кто сделает тебе больно — будет отравлен этими цветами. А мы будем смотреть за красотой магнолий. Я люблю тебя.        — Какая у тебя пугающая романтика, — и именно под этим ядовитым деревом случился у нас первый поцелуй.       Меня даже пугало, как сильно он меня любил. Я больше позволял себя любить, чем давал её в ответ, и был партнёром даже хуже, чем он. Мне иногда нужно было время побыть одному — и я отдалялся.        — Ты мой, — часто повторял он фразу во время наших, так сказать, занятий любовью. Нависал надо мной (он любил больше доминировать, а я никогда этому не был против). — Ты принадлежишь только мне. Ты не уйдёшь от меня никуда. Я не отпущу тебя.       И меня не пугали эти слова, они были для меня почему-то романтичны. А его взгляд… Хищный, озабоченный — не пугал глупого меня, а заводил больше. Я не думал глубоко над его словами.       Бабушке не понравился мой выбор. Когда мы начали с Мудзаном встречаться, она уже была прикована к кровати. Один из отпрысков её недоброжелателей под видом приятного гостя отравил ей чай, приковал её к кровати.        — Кх… Всё, что цветёт — неизбежно увянет. Не нравится мне этот Мудзан… Принеси ещё лекарств!       Даже если он был моим соулмейтом, а тему соулмейтов, повторюсь, она любила. Ей не нравился Мудзан, а я не нравился матери Мудзана. Все видели, что наша связь — ошибка в системе. Но нам было неважно. Из-за наших отношений, мы начали гулять все вместе. Его друзья — Доума и Кокушибо поначалу казались мне странными, но позже они мне понравились. Доуме очень нравился Аказа — вижу, до сих пор пытается его добиться. Аказа носил тогда очки, а Макото рассказывала о каком-то парне с фамилией Дайшо — Кокушибо говорил, что отношения в таком возрасте не перспективны.       Потому что он был влюблён в Макото.

время ведь нельзя остановить, пока кровь кипит

      Мы были молоды, всё казалось вечным. Солнце светило будто только над нами с Мудзаном и друзьями. На дворе был апрель. Мы ели мороженое, сидя на какой-то крыше.        — Знаете, очки делают человека на семьдесят процентов сексуальнее? Аказа, если ты только поэтому носишь очки, то ты сексуален на сто семьдесят процентов, — Доума подмигивал Аказе под наш смех, кокетно улёгшись у него на коленях.        — Бога ради, заткнись! — Аказа плевался крошками пережеванного сандвича, спихивая с себя Доуму. Они похожи на Мику и Сугуру.        — Тот Дайшо… Сегодня мне… Апчхи! — из-за весны у Макото была аллергия. — Так вот! Он мне… Сказал… Что я ему нравлюсь!        — Он тебя использует, — я видел, почему Кокушибо отвернулся к палящему солнцу.        — Тьфу ты! Порадоваться за меня не можешь! — надула губы Макото, слегка дав рукой ему по спине.        — Я рад, Макото, — искренне улыбался я. — И что, ты пойдёшь с ним на свидание? — Мудзан крепче сжал мою руку.        — Будь аккуратнее с ним, — Мудзан глядел на Макото серьёзно. Возможно, он хотел подтолкнуть её к другу, но вероятнее, он был более, чем правдив. — Тот второкурсник, Дайшо… Он тот ещё бабник, отымел половину города.       Только вот, счастье долго не длилось. Вернее, два года — за это время произошло многое. Первый раз, а за ним ещё и много-много занятий любовью; мы даже, бывало, ночевали вместе. Ссорились, конечно, как без этого, но Мудзан прибегал первым, умолял меня не уходить, даже если в мыслях и не было. Да, конечно, Доума наконец добился Аказу, да и Макото начала встречаться с тем Дайшо. Только вот…        — Он всего лишь разозлился, — у Макото дома всегда пахло чем-то мучным. Я укрывался махровым пледом Макото, будто своим. Она замазывала тональным кремом следы от его рук у себя на шее, хотя сине-фиолетовые гематомы просвечивали сквозь телесный цвет. — В этом ничего страшного нет. Все злятся, Кагая. Я тоже… — я встал сзади неё. И смотрел на её лицо через зеркало. Голос дрожал, да и вспухнувшие губы скривились. Уже тогда Дайшо начал бить её. — Он извинился! — Макото повернулась ко мне. Она бегала зрачками от одного моего глаза, к другому. Словно надеялась, что я сменю решение. — Он самый красивый парень в университете. Все завидуют мне, что я с ним встречаюсь.        — Это его не оправдывает, — эту фразу Макото возненавидела досконально. — Пожалуйста, расстанься с ним.        — Я люблю его, Кагая. А он любит меня, — я действительно не понимал, почему её злили мои слова бросить его. Почему она говорит «люблю» о человеке, который поднял руку на неё?       Потом понял.        — У нас будут пары всем потоком только с десятой недели, — в стенах университета изучал я расписание вслух, пока Мудзан не стеснялся никого, и носом проводил щекотную дорожку от затылка до плеча. — И ты только с десятой недели сможешь официально домогаться меня на парах. — его руки были на моей талии, и стоял он ко мне очень близко.       Мудзан всегда действиями публично подчеркивал, что я принадлежу только ему. Хотя, исходя из того, как часто мы слышали лестные комплименты по поводу внешности в его сторону, это я должен был цепляться за то, что он мой. Бледная кожа; руки с заметно выступающими венами; острые черты лица — выделяющиеся скулы, ещё и алые глаза, глубокий взгляд. Он всегда был ухожен и от него приятно пахло игристым ароматом, а с этим и немного магнолиями. Элегантный смокинг придавал его образу серьёзность, излишнюю красоту. Его чёрные, смольные волосы вились в кудри — он выглядел как самый сексуальный вампир из любого романтичного бульварного произведения. Да и, извините за лексикон, но трахался он тоже, как в книгах. Только я этого не говорил.        — Сомневаюсь, что дотерплю, — я любил проводить по его волнистым, всегда чистым волосам. — Я хочу тебе кое-что показать. — снизил он голос до шёпота.        — Это настолько секретно? — подыграл ему я тем же шёпотом, повернувшись к его рту.        — Доверься мне, — насмехнулся Мудзан. — Ты доверяешь мне?        — У меня есть право выбора? — мне нравилось быть игривым с ним.        — Нет, — в какие-то моменты он был пугающим. И это был один из тех моментов, когда улыбаться он перестал, но я проигнорировал свой подсознательный испуг.       Он повёл меня в операционную, где мы прежде уже бывали на сессии второго курса. Нам приходилось разрезать там лягушку (цитирую Макото — «плакала моя ветеринария на вашей хирургии»). Там у нас должна состояться практика в конце семестра. Запах тут, конечно, был отвратительный — протухшая рыба, свежескошенная трава — идеальный коктейль для подступающей к горлу тошноты. Это свидетельствовало о том, что хоть в каком-то дальнем уголке этого тёмного учебного подвала — сгнивает колодник. И я действительно не понимал, чем это влекло Мудзана. Сам вид трупов крутил мой живот до щекочущего кома в горле, подходящего всё ближе к нёбу. Мне было горестно смотреть на учебную практику, данную нам в институте. Нам давали на изучение только колодников — к жителям нашего мира так не относились. Все эти люди, лежавшие на холодном металлическом столе прожили не самую счастливую жизнь, у себя, в светлом мире. Не хотел бы я умирать вскрытым студентами, а позже и недостойно похороненным.        — Вообще-то, я боюсь темноты, — скривился я с запаха, и далее наивно пытался его не вдыхать в себя.        — Я здесь, — но меня больше всего удивило, что Мудзан так спокойно, вошёл сюда, как к себе домой.        — Вау, и вы тут? — услышал я голос Доумы. Я чуть не подпрыгнул на месте от неожиданности, в этой гробовой тишине. Он включил свет. И я ужаснулся.       Доума, Аказа, Кокушибо, какой-то расчленённый труп. Возле операционной койки не было столика с медицинским лотком. Всё это напоминало больше какое-то застолье, так сказать, тайная вечеря. Только вот — это не картина, мы не в галерее искусств, а в медицинском; и Иисуса тут нет и подавно, как и святых лиц. Зажмурившись от света, Аказа удивился при виде меня. Кокушибо облизал кровавые губы. Я сфокусировался на этом, позже уже обратил внимание на детали. Серьёзно, столовыми вилками они ковырялись в его печени. Они его… Ели. Я ахнул, отпустив руку Мудзана. И я смотрел на него, в молчаливом ожидании ответа. Он встал передо мной, обхватил лицо обеими руками. Картина все ещё была перед головой. Труп. Расчленённый. Губы в крови.        — И он тоже с нами? — я ужаснулся от спокойного вопроса Аказы. Он же… Мой друг. Почему он… Делает это за моей спиной? Ещё и удивляется при виде меня. Что же здесь…        — Это — мой образ жизни. Мои вкусы довольно специфичны. Я люблю тебя, и хочу просветить тебя в свой мир, — до сих пор помню эту дрожь.       Меня действительно знобило от ужаса, мурашки колючками впились в кожу. Я напомнил сам себе кролика, которого поймал лис. Как бы лис ни облизывал и ни соблазнял дрожащего кролика, кролик сумел дать отпор в виде пощёчины.       Я выбежал в ужасе. Прикрыл рот, да, меня правда стошнило, но я вовремя сглотнул рвоту обратно. Я скатился по стенке, поджав к себе колени. Такой ужас и панику я в последний раз испытал, когда маму пытали вопросами про отца какие-то мужчины. Отца я даже и в жизни не видел, поэтому в детские годы не представлял, что мама вообще может про него знать. И в конце концов, когда раздался выстрел, те мужчины просто ушли; прошли мимо меня, словно я какой-то интерьер, а не сын убитой. Из-за тренировок бабушки я даже не испытывал сильных эмоций. Даже её смерть на меня не повлияла сильно, я пару раз поплакал, но отнёсся к этому, как к должному. И достойно похоронил её на заднем дворе дома. У меня не было никого, с кем бы я мог поделиться увиденным ужасом — у Макото свои проблемы, а Аказа и Мудзан меня тотчас предали.       Я поздно понял, что я остался совершенно один в этом чёртовом мире.        — Милый, — присел напротив меня Кибуцуджи. Меня так это напугало, что я лопатками ударялся об стену, дёргая ногами в воздухе, лишь бы он не прикасался меня. — Я понимаю… Тебя это испугало.        — Мягко сказано! — у меня тряслись руки, я мысленно умолял их прекратить.        — Знаешь, — отвёл он взгляд, тяжело вздохнув. — Ты спрашивал меня о моей семье… — каждый раз, когда мы приходили к нему, у него никого не было, либо мама запиралась у себя, окидывая меня максимально предвзятым взглядом. Когда я здоровался с ней, она молчала, я прекратил с ней здороваться, но от её каменного взгляда не избавился. Поэтому, чаще всего, я водил его к себе. На вопросы о матери Мудзан злился, отвечал агрессивно, но тут же извинялся, и переводил разговоры на секс — я не жаловался. — Мой отец надругался надо мной. — я никогда не видел его. — И не один раз. Много… — меня ужасали слова Кибуцуджи, ему было тоже их тяжело говорить. Я не мог и слова произнести, лишь слушал. — И когда он опять начал это делать… Я откусил ему палец. Мне понравилась плоть. Он кричал, бил меня. И знаешь, я наконец отомстил ему, теперь он боялся меня. А когда он спал, я убил его. И… Я был в бреду, но я… Пил его кровь. И мне правда нравилось. — от его прикосновений и каждого нового слова мне было страшнее и страшнее. Если бы он не начал плакать, расшатываясь туда-сюда. — Мать ненавидит меня за это, а съехать я не могу… Я не знаю, что со мной. Меня тянет на мясо. Что с этим делать?        — Кибу… Бедный, — он с дрожью утыкался в моё плечо, пока я гладил его по голове. Почему я не послал его?! Господи, как это тупо, я думал, я смогу помочь, сыграть в спасателя. — Мы обратимся к врачу, хорошо? Всё будет нормально, он тебя вылечит. — я пытался игнорировать навязчивый запах трупов в воздухе.        — Да, — он вынужденно поднял голову на меня. — Понимаю, если ты уйдёшь от меня… Это пугает, но я исправлюсь ради тебя. Ты… Ты ведь не разлюбил меня? Ты не уйдёшь от меня? — как же я был глуп, что сам ввязался в его тупые манипуляции, что он выставлял себя жертвой. Хотя, минуту назад он довольствовался! А сейчас у него, видите ли, тяжелое детство. Сейчас не жалко, честное слово.        — Нет, я тебя не оставлю. Люблю тебя, — я хотел, чтобы всё было как раньше. Думал, если я останусь и буду поддерживать, мы снова будем невинно целоваться под магнолиями, и никаких трупов.        — И я тебя, — я продолжал гладить его по волосам.       Но ничего не менялось. До сих пор не понимаю, говорил ли Мудзан искренне, что хочет вылечиться или просто хотел, чтобы его пожалели. Потом, я не пересекался ни с кем из них в университете, кроме Мудзана. Это было странно. Я ежедневно спрашивал его, нашёл ли он себе врача. И примерно после тринадцатого дня можно было и не спрашивать, а выучить фразу Мудзана, которую он отвечал мне постоянно:       «Я занимаюсь усиленными поисками, но пока ничего не нашёл. Спасибо за волнение».        — Почему ты не сказал мне?! — меня действительно взбесила ситуация с Аказой, поэтому я даже не стеснялся проходящих мимо преподавателей и студентов, повышая голос на друга. — Кто из вас это начал?! Мудзан, да?        — Слушай, — напряг грудь Аказа, вздохнув. — Я ничего плохого в этом не вижу? У меня итак в семье людей много, всем еды не хватает.        — Да? А ты семье не пробовал предложить чьего-то деда съесть, может, хватило бы? И не оправдывай это ничем! — несмотря на то, как у Аказы стих голос, я продолжал кричать.        — Тихо, слушай, — повторил Аказа, выставив руки перед собой в безоружном жесте.        — Я слушаю! — Аказа сразу пал в моих глазах, хоть я и считал его круче, чем он был.        — Это начал Мудзан. Потом вовлёкся Кокушибо, потом Доума. А так как мы с Доумой… Узнал об этом и я, — меня распирала ужасная острая боль в животе от злости предательства. Несмотря на их затишье, я словно испытал все негативные эмоции за раз. — Я отреагировал сначала как ты, но потом попробовал. Это… — мне было противно, что Аказа отвёл взгляд, будто вспоминая вкус человека. — Не так уж и критично. Просто попробовать невредно, эти трупы всё равно никому не сдались, честно. Мы живём один раз, нужно попробовать всё. — и чужую плоть?! Брови лезли на глаза от каждого его слова. — К тому же, это вкусно. Ты должен попробовать.        — Ты мне будто кокс предлагаешь, — как иронично, что в момент моих слов ноздри были гневно расширены до предела. — Ты понимаешь, Мудзан ментально болен, а вы ему потакаете! Ещё и Доуме своему! — Аказа действительно был слаб в спорах. Потом, я устал напрягать лицо. Со стороны я выглядел жутко, расслабив лицо до улыбки. — Ты мёртв для меня. — было печально, что я лишился друга, который был жив.       Руки опускались, оставалось кормить себя надеждами. Ждать у окошка, пока Мудзан соизволит, спустится с небес со словами «я прислушался к тебе, и сходил к врачу. Я активно лечусь, благодарен тебе за заботу, и буду предпринимать любые меры, чтобы вылечить себя». Но этого не происходило.       Как бы поступила бабушка в моей ситуации? Это я могу спросить уже у надгробия. Я мучился даже сильнее, чем после её смерти. Настолько сильно я отдавал свои остатки эмоций Кибуцуджи. Спрашивал Мудзана хотя бы о его тяге к человечине. Иногда это его даже злило и он просил перевести тему. Были ссоры, после которых Мудзан прибегал ко мне, извинялся, говорил, как любит, как старается над изменениями — так было до следующей его вспышки агрессии. В такие моменты я его боялся. Потом произошло то, что было, в принципе, ожидаемо, но ужасным ножом в спину.        — Я не хочу есть, — я много читал о каннибализме в это время, пытался выяснить причины. И поэтому, когда Мудзан отказался кушать мою еду, конечно, картинка в голове сложилась. Иногда бывает и такое, что каннибалы не могут есть ничего, кроме человечины — это для них становится наркотиком, вся другая еда блекнет на фоне неизвестного мне вкуса. — Может, посмотрим что-нибудь?        — Когда ты в последний раз ел человечину? — Кибуцуджи нахмурился после моего вопроса. Я только закрыл холодильник, как оказался в него же вжат.        — Сколько можно это спрашивать?! — Мудзан приблизился ко мне, встал настолько близко, что увы, не в эротическом смысле. — Я просто не хочу есть, сука. Почему ты не можешь просто взять и успокоиться? — он взял меня за шею. Я взял его за руку, чтобы убрать, но он лишь начал меня бить затылком об холодильник, крепче сжимая шею. Внутри прозвучал голос бабушки: «бей», но я и шевельнуться не смог. Потому что, блять, любил его. Он действительно разозлился. — Я просил не поднимать эту тему! Как тебе ещё донести?! Заебало. — он гневно дышал мне прямо в рот, ещё раз ударив затылком об холодильник.       Я настолько ужаснулся, что забыл об инстинкте самосохранения. А может, это моё дурацкое соулмейтское нутро не давало мне защититься от своего же партнёра. Я скривил губы, смотря в его алые глаза. То ли из-за его сморщившегося лба, то ли из-за скривлённых бровей, но я больше не видел в его глазах любви и сожаления.        — Пусти… — воздуха реально не хватало.       Он понял в чём дело, только когда сам начал задыхаться и кряхтеть. И отпустил меня только поэтому. Мы одновременно раскашлялись, и смотрели друг на друга с ненавистью. Он тут же выпрямился, я волком глядел на него. Затылок болел, а на шее чувствовался невесомый отпечаток его сильно сжимающих рук. Бабушка бы мною не гордилась. Он подошёл ко мне, будто ничего не было:        — Почему ты меня доводишь до такого состояния? Я же прос…        — Я просил себя придушить? — свирепо кричал я. Мой крик взбесил его, и он толкнул меня к двери — поясница болезненно столкнулась с дверной ручкой. Спина заныла.        — Прости-прости, только не кричи. Ну, всё-всё. Я разозлился, прости, Убу, — вспышкой пронеслось воспоминание об абьюзивных отношениях моей подруги. Та же отговорка. — Прости меня… Только не уходи. — он расцеловывал меня по лицу. Я почувствовал к нему отвращение в ту же секунду. Он убирал пряди с моего лица, коснулся губами моих, а я гневно укусил его.        — Ещё раз поднимешь на меня руку, и я…        — Я вроде пытаюсь успокоиться, закончить разговор, извиняюсь, зачем ты продолжаешь? — он не прекращал гладить меня по лицу, будто сейчас не прессовал меня. Он взял меня за талию, я съёжился. И потом понял почему — во всех комнатах его дома можно было запереть дверь на замок. — Ты не хочешь меня выслушать? — его лицо приближалось к моему. Я снова в ступоре, как он проводит по моим волосам. — Убу, я же люблю тебя, исправляюсь… Почему ты продолжаешь донимать меня? Подожди, потерпи… И всё изменится, доверяешь мне?        — Сколько мне ещё ждать? Я не намерен это терпеть, — он выхватывал мои слова изо рта языком, как бы я ни сопротивлялся. — Пусти меня! Я не хочу сейчас!        — Убу… Иногда нужно чего-то подождать, и потерпеть для лучшего результат, — я был настолько прижат, что и движений лишних сделать не мог. И как бы я ни корпел над нашими делами в постели, тогда явно был не лучший момент для такого. — Ты можешь не ждать, а сразу начать есть человечину. Зачем ты отворачиваешься? Я же знаю, ты это сделаешь. О-о, ты был бы хорошим каннибалом. — я уворачивался от его слов, но это не мешало ему перейти на мою шею. — Войди в мое положение, как я сейчас войду в тебя. — я хотел повернуть ручку двери, но Кибуцуджи с силой перехватил мою ближайшую к ней руку. — Это может понравиться, ты обязан попробовать. Ты бы знал, как это вкусно, чертовски вкусно, даже вкуснее животных. Ах, ты сможешь не есть днями, и не чувствовать себя голодным… Попробуй ради меня, тебе же станет легче. Мы будем империей каннибалов, властвовать вместе, но ты будешь только моим. Я никогда не дам тебя в обиду. — я тебя обижу сам. — Я люблю тебя.        — Мне страшно, прекрати! — зажмурился я, даже не придавая значения его бреду.        — Да… Продолжай. Умоляй меня прекратить. Какой же ты красивый… Детка, я люблю тебя, — услышав лязгание ремня на брюках, я открыл глаза и предотвратил своё изнасилование. Не хотелось делать этого, но я коленом ударил его в пах, открыл дверь и убежал из этой квартиры к чёрту.       Мы расстались. Как бы он ни выл о том, как точно исправится; хочет меня обратно; любит, любит, любит; хочет со мной будущее; а также публично кричал на весь институт, что убьёт себя, если я не вернусь… Я не вернулся. Он намеренно резал себя, чтобы у меня тоже текла кровь, и говорил, что прекратит, если я вернусь. Выцарапывал на венах «вернись», я терпел боль, но я все ещё не вернулся. Он мог хоть падать на колени перед остальными, чтобы я чувствовал себя виноватым после отказа… Но я продолжал отказывать. Первое время, уходя, слёзы щипали мои щёки — настолько сильно я сдерживал себя, лишь бы не вернуться. А потом, печаль и отрицание сменились на раздражение, и все эти попытки вызывали лишь падение его в моих глазах. Разговоры о нас с Мудзаном обволакивали мой каждый день в университете после расставания, но позже эти разговоры заменили другими.       Пропажи трупов для практики, кстати, были обнаружены. Из-за этого поднялся скандал — всех четверых отчислили за аморальное поведение. Я мог дышать спокойнее. Порой, он приходил ко мне во сны, мы стояли у древа магнолий, он обнимал меня со спины, плакал и умолял вернуться, нет и дня, когда бы он обо мне не думал. И по пробуждению, мне хотелось действительно вернуться, но было достаточно вспомнить и отсутствие печени у какого-то трупа — и меня снова тошнило от одного лишь имени Мудзана. Он прекратил приходить ко мне во сны слишком резко, что и я начал забывать о нём. Я вспоминал об этом как об ошибке молодости, первой и очень эмоциональной любви. Недолго я по нему страдал. Когда-то и вовсе наступали дни, что я даже забывал, что мы встречались.        — Он изменил мне. Несколько раз… С разными девушками, — я не говорил Макото о каннибалах, ведь ей самой было несладко.       Мы успокаивали её вместе с Котокой в такие моменты, а иногда они с Котокой справлялись и без меня. Дайшо был настолько ужасным человеком, что пытался охмурить и Котоку, даже если и был в отношениях с Макото. Даже если и она стояла рядом.       В этом Мудзан был прав — Дайшо был тем ещё бабником. Почему он продолжал встречаться с Макото? Я прямо не спросил, ответ нарисовался сам — он держал Макото на привязи, как то, к чему можно всегда вернуться. Да, мы с Котокой успокаивали её, гладя по предплечьям, когда вокруг были разбросаны бумажные платочки. Мне было даже легче, что Макото не спрашивает у меня про Мудзана, иначе я бы и не избежал ужасных воспоминаний.        — Этот человек тебя не любит. Брось ты его уже, — хотя, к отношениям после Мудзана я относился строго.        — Да! Макото, ты красивая девушка! Да с твоими данными… — мне не особо нравится превышение внешности и по сей день, однако, это неизбежно. — Ты с лёгкостью нашла бы другого! Почему ты на нём зациклилась вообще? У него глаза узкие! — Котока в попытке рассмешить двумя пальцами обеих рук оттянула верхнее и нижнее веко. — Макото, ну, на нём свет клином не сходится.        — Проблема, — она шмыгала носом, смотря в потолок. Макото стыдливо сложила руки. — Я люблю его. И я ненавижу это! — истерически прокричала она, я же продолжал её поглаживать.       Любовь — вещь болезненная. Если один человек отказывается уступить ради другого, им дальше будет нечего ловить вместе. Одному будет больно, и он будет кричать «люблю» в пустоту. А что другой? Другому это «люблю» будет шёпотом лететь в спину, но тем же он… Конечно, ответить может, но какой толк?       Что мне понравилось в Аманэ, так это то, что она была готова к взаимной отдаче. Мы познакомились на моём последнем курсе, она была аспиранткой. У неё были белокурые длинные волосы, и сиреневые глаза, схожие моим — она была полной противоположностью Мудзана. И мы быстро нашли общий язык; мне было достаточно комфортно с ней (хоть порой и скучно), но в этом я видел с ней будущее. Я окончил университет с красным дипломом, всё шло отлично. Мы не закрепляли свой брак, ведь Аманэ хотела это сделать по окончанию обучения, но так вышло, что Аманэ случайно забеременела от меня. Я наоборот был только за — и так, случайно в мою жизнь вошла Канроджи Мицури. Да-да, я назвал её в честь своей бабушки, великого человека. К сожалению, Аманэ умерла при родах, оставив нас вместе с Мицури одних. Поэтому, у Канроджи фамилия матери, как вечное напоминание девочке о своей кровной маме.       Аманэ оставила нам квартиру, в которую просто мечтала переехать одна, либо со мной. Родители Аманэ дали добро, и мы с Мицури переехали жить в их небоскрёб. И мне было страшно — я один, с дочерью на руках, я не знал как можно воспитать из неё достойного человека без матери. Родители Аманэ, конечно, помогали, да, но они не могли полностью взять опеку на себя.       Я по возможности навещал Макото, что очень некстати связала свою жизнь с тем самым ублюдком Дайшо. Она родила от него Сугуру. Больше любви она давала сыну, чем отцу, и когда у них опять назревали разборки, я забирал Сугуру к себе. Я видел, как Макото старается дать всю любовь сыну. Мицури и Сугуру очень друг к другу привыкли, даже в неосознанном возрасте — оба были непоседливыми и бойкими ребятишками. Сугуру рос частично без отца, а Мицури росла полностью без матери — я вовсе не хотел, чтобы так у них и было. Когда ребёнок растёт без одного или двоих родителей, у него происходит травма. Один не может заменить двоих, какую бы любовь я им ни давал. Несмотря на то, что у Мицури не было ни бабушки, ни дедушки, следовательно, я не мог их оставить с кем-то моей крови, я пытался дать ей то, чего не было в моем детстве. Я рано лишился родителей, и восполнял роль своей бабушки — та тоже сидела со мной, как только можно воспитала во мне правильного человека. И я не хотел, чтобы Мицури преследовала та же судьба. Да и к тому же, на первом году жизни у Мицури обнаружилось отклонение — она не видит цвета, радужка её глаза воспринимает всё в чёрно-белой картинке. От этого тоже было тяжело. Я не мог найти Аманэ замену. Меня это тяготило, я не мог постоянно просить Макото посидеть с девочкой, пусть даже Макото и не была против — так они с Дайшо больше привыкали друг к другу.       Между тем, на работе я познакомился с пациенткой Цутако Томиокой. Цутако была не похожа на Аманэ — её иссиня-чёрные волосы были похожи на ночь. Глаза были шире, она была, в принципе, более энергичной, чем Аманэ. У нас тоже родился сын, она дала ему имя Гию. Гию с самого детства был полной противоположностью Мицури — холодный, угрюмый, тихий и недоверчивый. Полуторагодовалые Сугуру и Мицури, пусть и не умели говорить, но были рады кому-то третьему. Мицури тоже быстро привыкла к новой матери, да и Цутако любила её, как свою. Гию тоже любил мать больше, чем кого-либо, поэтому всегда держался около неё. Всё было прекрасно.       Но, увы и ах, не так идеально, как могло бы быть, живя мы в другом государстве. Это мир головорезов, беззакония и сиротства, да и вражда здесь с кем-то опасна, априори. Идти по улицам нужно было не опасаясь нападений, а готовясь к ним — таково было правило.       Мы пытались с Цутако заделать ещё детей, но двое родились мёртвыми, а после третьего выкидыша Цутако сдалась. Цутако часто извинялась за это, но я успокаивал её, ведь в том нет вины моей жены. У нас было много средств и любви на кого-то ещё. И мы приняли серьёзное решение: взять себе детей из приюта больше, чем мы уже родили. Мы хотели дать каждому из них такое обилие любви, которую они не встречали ранее. Дать им шанс на нормальную жизнь — мы решили брать тех, кто был сломлен и не знал любви вокруг. И таким образом, мы решили воспитать группировку, как целую семью. Как полагается любой банде — мы наняли служанок (не люблю слово «рабыня»). Они сидели с нашими детьми, пока мы были на работе. Решили пройтись по приютам - взяли себе Акааши. Но это было чу-у-уть позже, не буду вам спойлерить.       Между тем, я случайно узнал, что у Мудзана тоже появилась жена. Это я услышал на встрече одногруппников, впервые встретив его там за долгое время. И мне было… Всё равно. Играла музыка, наши общие знакомые шумно смеялись — словно, всё так и должно было быть. Встреча однокурсников, «канпай!», вкус шампанского, кто где сейчас работает, оранжевый свет от бумажных ламп в ресторане…       Я был рад за него, когда узнал, что и у него родились мальчик и девочка. Действительно, глядя на него, я всего лишь думал о том, что давно простил и отпустил его, и сейчас желаю ему счастья. Он сидел напротив меня, не сводя с меня взгляда. Из шумного ресторана он позвал меня поговорить. Я смотрел на него, равнодушно улыбаясь. До следующих его слов, которые вполне было ожидаемо услышать.        — Так, у тебя и жена, и дети? — годы на него никак не повлияли. Он был также красив при лунном свете, как и в студенческие годы. Я не прогадал, когда думал, какие у него будут симпатичные дети. Он забрал лучшие гены, но как жаль, что не так воспользовался своей внешностью. Если бы я не знал его, честно, влюбился бы ещё раз.        — Да, Мудзан, как и у тебя, — он отвернулся от меня, глядя на луну. — Сын и дочка. Как твоих зовут?        — Даки и Гютаро, — я знаю, что он их любит искренне, и в этом я за них рад. Тогда, помню, когда он меня это спросил, сверчки почти заглушали его вопрос. — И ты любишь свою жену? — он повернулся ко мне, облокачиваясь об балкон.        — Да, Мудзан, люблю, — уверенно проговорил я, перекрикивая сверчков.        — Вот как. Даже если она не твой соулмейт? — и без того было понятно, к чему он ведёт.        — Даже если она не мой соулмейт. Нас это устраивает, нам друг с другом спокойно, — но я не вёлся на эти трюки.        — Давай начнём всё с начала, — он прижался ко мне так близко, что мне стало некомфортно. — Я всё ещё люблю тебя. — он пытался вырвать у меня с губ поцелуй, а я позволил ему это сделать.       Просто потому что вспомнил молодость — как мне было приятно, и хорошо, когда наши губы опять и опять касались друг друга. Я закинул ему руки за шею, и прижал к себе, почувствовал его улыбку. Даже бы и почти забылся, простил его, предотвратил бы всю мою последующую судьбу, но нет. Нам уже не девятнадцать, и сейчас не самое начало наших отношений.        — Мудзан, у тебя жена и дети, как и у меня, — я мягко отстранил его от себя.        — И что? — мне уже было их жаль, как и его жену. — Жена это так, я с ней ради детей, я хочу развестись. — насколько я знаю, позже либо он её убил, либо она сама себя. Любой вариант похож на правду. — Ты бы видел их… Они бы тебе понравились. — я тяжело вздохнул от его слов.        — Я бы с радостью навестил их, но… Давай закроем этот разговор, — спокойно поморгал я, пусто глядя на него. — Ты сам всё испортил, забыл? Я не хочу, чтобы мои дети ели кишки соседа на ужин. Неужто ты и своих детей к человечине приучаешь?        — Хочешь — не ешь, только позволь мне, — я издал истерический смешок.        — Спасибо за разрешение, мой господин! — меня напрягло, что мы ссорились, словно пара, хотя этот человек для меня уже ничего не значил. Поэтому я, прочистив воздух в горле, повторил. — Я к тебе не вернусь. Ни через десять лет, ни через больше. Ты для меня мёртв.        — Я всё сделаю для тебя, вернись, пожалуйста, — он не мог успокоиться. Опять — он пытался поцеловать меня, но я вовремя отвернулся.        — Нет. Кибу, — я тогда так назвал его в последний раз в своей жизни. До смерти. — Обещай мне больше не терять. — я стоял к нему спиной, что моя тень была даже больше меня под лунным светом. Но я знал, что он меня слушает. — То, что будет дорого тебе — и не придётся бегать годами. Не совершай ошибку ещё раз. Даже если у тебя и какие-то травмы, мне… Мне не нужна травма от тебя, из-за того что травмирован ты. Понимаешь меня? Закончи этот травмированный круг. Не ради меня, ради себя. — за тот вечер я так много сказал слово «травма», сколько бы ни один психотерапевт не сказал за свою жизнь.       Честно, пурга это всё про «полюбить лишь соулмейта на всю жизнь, и быть с ним счастливым до конца времён». Для Мудзана это было правдой, а для меня — нет. Я чувствовал себя счастливее с теми, кому не был предназначен, чем с тем, от кого в данный момент ушёл. На сердце было тяжело. Мне не было всё равно, этот человек был мне не чужим.       Думаете, я не хотел вернуться обратно, когда он меня молил об этом после своей ошибки? Очень хотел написать, чтобы всё снова было в порядке. Но я знал — если он один раз поднял руку, значит способен на это и не единожды. Я не хотел сидеть с ним рядом, и потакать каждой его просьбе.       Таким образом, я навсегда поставил в этом точку. В его сильной, безудержной любви ко мне. Дальше пошла глава интереснее и продолжительнее — моё равнодушие и его ненависть. Но одно я не смог остановить — его продолжающаяся мною одержимость.       Равнодушен, увы, был только я. Хотя, после того вечера, я наивно верил, что всё, затишье, до следующей встречи однокурсников, где о прошлом уже не будет и речи. От любви до ненависти всего шаг, одно маленькое движение. Вместо того, чтобы спокойно отпустить меня, что я бы настоятельно советовал Кибуцуджи — он сделал из меня своего заклятого врага.       Котока не отставала от нас с Макото. У неё родился Иноске, но, к сожалению, она не отстала и от Макото, когда её муж, имени не помню, поднял на неё руку. Котока была не пальцем деланная — мужа и его вещей уже через минуту уже не было дома.       Календарных листов было всё меньше; числа сменяли друг друга. Наш дом пополнялся, чему мы с были несказанно рады. Сабито оказался у нашего порога, совершенно не зная, куда идти — его родители были нашими соседями, которые умерли от передозировки. Больше у них родственников и не было, а ещё одна квартира на нашем этаже так и осталась бесхозной. Потом в доме появился Куроо, который случайно набрёл на наш небоскрёб. И Макомо… Дочь Мудзана. С неё и началось это безумие.       Стоило нам с женой всего лишь выйти из дома ненадолго, как Макомо без нас мёртвой тушей лежала в луже крови у порога. И служанки лежали около неё, покрытые белыми с кровавыми пятнистыми простынями. Нас не ограбили, нас просто лишили даже не родной дочери. Мудзан сам убил свою дочь.        — Что за… Что произошло?! Макомо! — кстати, именно тогда моя жена впервые увидела Мудзана. Она ничего не знала о нём, я не счёл нужным сказать ей об этом.        — Милая, ид-ди к детям, — я обнаружил его сидящим спиной ко мне. — Ради безопасности. — я сжал её руку, кивнув в сторону квартиры. — Пожалуйста, я разберусь сам. — она вся дрожала, смотря то на меня, то на Мудзана.       Мудзан же расценивал Цутако с некой надменностью, аж надувшись. Из-за этого, Цутако стало страшнее от его вида, и та быстрее проскользнула мимо него в нашу квартиру. Темнота вокруг устрашала.        — Что ты натворил?! — стоило Цутако исчезнуть за дверью, как я дал по голове Мудзану, схватив его за воротник. Я замедлил, когда и моя голова заболела. Вот чёрт.        — Это моя дочь, — Мудзан услышал мои шаги. Поэтому, и обернулся, облизывая кровь Макомо со своих губ. — Что хочу с ней, то и делаю.        — Твой отец, наверное, также рассуждал, — от ужаса, я опустил шутку. Аморальную, ранящую. Но я не намеревался обидеть Мудзана (хотя, признаю, вышло тонко) — это была защитная реакция на увиденное.       Лунный свет в коридоре. Пахло кровью — этот запах так и не выходит из моей головы. Тошнит до сих пор — поэтому, с тех пор, я открываю форточку в коридоре, чтобы ни один запах тут не задерживался.        — Что ты сказал?! — теперь же, он схватил меня за воротник, приставив нож к горлу. С него всё ещё стекала кровь Макомо. — Как ты смеешь?!        — Ну? Режь глубже? — издевался я, смотря в его алые глаза, которые злобно метались от одного моего зрачка к другому. — Давай? Мне это сделать? — я перехватил его кинжал мгновенно, переложив уже к его горлу.        — Если бы ты тогда не отказался, ничего бы этого и не было, — далее, он берёт кинжал и встаёт с меня, будто ничего и не было.        — Господи, — я рукой провёл по векам застывшего взгляда Макомо. Она ещё была тёплой. Я взял её на руки. Вероятно, она бы ещё могла выжить, если бы не потеряла столько крови. — Уходи. И не возвращайся. — я больше не мог смотреть на него.        — Я люблю тебя, — я остановился от этих слов. Вздохнул, небрежно хмыкнул. Напоминающе посмотрел на покойную Макомо в моих руках. И захлопнул дверь за собой.       Сабито действительно любил Макомо. Может, по детски, может и не осознавал, но новость о её смерти его разбила. Сабито любил Цутако, как родную мать. Гию тоже любил свою маму. Акааши, которого мы взяли из приюта, тоже успел к ней привязаться, так или иначе. Но и её нас лишил Мудзан.         — Раз я не могу убить тебя, — я увидел Цутако в луже крови на асфальте. Тогда был день — я забирал Гию, Сабито и Мицури домой со школы. А у их мамы переломана шея, позвоночник, некоторые органы вытекали наружу. Мудзан специально подстроил её падение из окна, как несчастный случай, а потом нанёс ей несколько ударов ножом. Даже успел выпить её кровь, чем-то и полакомиться. От моей жены не осталось тела целиком. — Я убью всё то, что тебе дорого.        — Мама! — кинулась Мицури к Цутако. — Что за…        — Мама? — глухо спросил Гию в тот день.        — Чего ты хочешь добиться?! — он довольствовался от моего напряженного лица и громких криков.        — Чтобы тебе было больно, как мне, — он ходил вокруг меня, словно змея вилась вокруг кролика. Меня трясло со злости. Дети плакали, сидя вокруг мёртвой матери. Я сжал кулаки, скрипнув зубами. — Ты моя странная зависимость. Это нечестно, что у тебя счастливая семья и ты легко забыл меня. А я…        — Что ты? Что ты?! Это я виноват в твоей зависимости мною?!       Я понимал, что только кормлю его своими выступающими слёзами, и истеричными криками. Но не мог остановиться. Стоп. Он в выигрыше. Высасывает твои эмоции, видишь, нагло улыбается. Прекрати. Да, я до сих пор скучаю по Цутако. Было горько, ужасно обидно. Дети лишились матери, снова. А я опять остался один — как в тот чёртов день, когда Мудзан показал мне свою сущность. Хотелось рвать и метать, боже, да я бы давно сам убил Кибуцуджи, если бы не дети! Я вдохнул поглубже. С силой сморгнул слёзы. И обернулся ему — улыбаться было так тяжело. Словно под водой, когда бабушка держала меня за шею и заставляла улыбаться. Это необходимо.        — Будет разумно… — губы кривились, но я старался придать улыбке естественный вид. — Заключить пари. — Мудзан сам отшатнулся от вида моей улыбки. Это поддержало ритм. — Когда вырастут твои дети, они сойдутся в полноценном сражении, однажды настанет война. Чей… Воспитанник или ребёнок падет первым — тот и выйдет из игры первым. Игра закончится на этом. До тех пор ты не трогаешь их, а я не трогаю твоих. Ты же иначе не успокоишься? — да боже, меня даже не волнуют они, и планов таких не было. — Один из нас проиграет?        — Или мы сами сойдёмся в сражении, в один день. Один из нас проиграет, Убу.       Мы скрепили рукопожатие. Я глядел на него с ненавистью, не веря, что десять лет назад этот человек был мне дороже, чем я сам себе. А он глядел на меня с озабоченной улыбкой, будто он только что победил без боя.       Мы хоронили Цутако в закрытом гробу. И, увы, это были не последние похороны в этом месяце. Почему-то у моих детей прописано в обязательном сценарии — «каждому потерять маму».        — Я… Поступил плохо? — Сугуру вместе со мной смотрел на то, как закапывают Макото, его мать.       Их ссоры, побои с Дайшо не прекращались. Макото пыталась уйти, чёрт, да я даже звал её переехать ко мне — места было много. Но она отказывалась, рьяно продолжала ставить эту инсценировку идеальной семьи. Он тоже угрожал ей — заберёт сына вместо неё. До последнего старался быть в глазах других идеальным отцом и мужем, пока водил проституток домой, ублюдок. Сугуру, как он позже рассказывал, сидел в соседней комнате под столом, обнимая колени и плача. Пока в мать летели твёрдые предметы, даже, бывало, острые. Бывало, что Дайшо влетало сильнее за защиту матери. Это был один из тех дней.       Сугуру до сих пор отказывается уточнять детали того дня, но я и не давлю. И так понятно — очередная семейная стычка, опять Макото побили (как следствие показало — её били табуреткой по голове), и если в те разы она бы очнулась… То в этот раз муж добил её до смерти. Он пинком случайно свернул ей шею. А Дайшо в состоянии шока и гнева — нанёс отцу одиннадцать ножевых ранений. Следователь объяснил это больше состоянием аффекта, но я не расспрашивал Дайшо-младшего без его разрешения. Его родителей не стало в одно мгновение.        — Нет, Сугуру, — погладил я мальчика по голове. — Твоя мама и я бы тоже его прикончили.       Когда я произнёс это над мёртвым, совсем белым лицом Макото, я невольно вспомнил бабушку. Я тоже был ребёнком, на похоронах моей матери, стоял под дождём, пока взрослый около меня не самым красивым образом выражался. И ещё, смотря на покойную застывшую улыбку подруги, я вспомнил наш последний диалог:        — Знаешь, Кагая, — мы сидели в кафе вместе с Котокой. Дайшо, Мицури, Сабито и Гию дразнили Иноске в коляске, а Котока мило смеялась над этим в стороне. Котока обещала купить по мороженому каждому. — Если со мной что-то случится, ты же… Позаботишься о Сугуру?        — Уходи уже от Дайшо! — я не советовал, я командовал уже. — Ты должна была уйти от него ещё в университете.        — Он угрожает мне, и его семья тоже… — горько и стыдливо опустила голову подруга. — Я люблю своего сына, очень. Но я боюсь… Что с таким отцом… Ему не светит хорошее будущее. А ты… Можно Сугуру будет в вашей группировке, как подрастёт?        — Макото, он уже там, — подруга мне кисло улыбнулась.       В последние дни своей жизни она носила мешковатые свитеры, чтобы хоть так упрятать следы насилия. Она словно сразу постарела на пять лет вперёд. Глаза впали от слёз, да и фиолетовые фингалы уродливо желтели на веках.       В первые дни, как Сугуру поселился у нас, я часто слышал, как он вставал, шёл на кухню и плакал. Мицури в эти моменты была с ним, ведь знала его дольше всех. Я не мог уснуть от детских, шмыгающих шепотков на кухне:        — Я тоже скучаю по своей маме, Дайшо…       И, к сожалению, даже похороны Макото были не последними в этом месяце. Я обещал зайти к Котоке через неделю после похорон нашей подруги. Позвонил в дверь. Раз, два, три. И открыл мне…        — Привет, Убуяшики! — Доума радостно встретил меня в квартире Котоки и Иноске. — Давно не виделись, друг!        — Эм, — это было меньшее, чего я ожидал увидеть. Доума совсем не изменился со студенческой поры — всё так же был преисполнен энергии, его голос был громким, и высоким. — Привет? Что ты здесь делаешь?        — А, да я с Котокой встречаюсь! — меня не интересовала их причина расставания с Аказой, как и они все. — Заходи, поужинаем!       Я даже не думал, что последняя фраза была каламбуром. Когда-то я известил Котоку, что Доума тоже был каннибалом. Котока была мозговитая, шустрая, быстро отсекла Доуму от себя. С её сохранившейся красотой спустя годы, ей легко было найти кого-то другого — вокруг неё всегда были мужчины. Но, когда я вошёл в квартиру Иноске и Котоки, я ещё раз убедился, что каннибалы никогда не отпустят свою жертву просто так.       Иноске сидел у тела матери, часто и испуганно дышал. Котока лежала на кафельном полу, на кухне. Свет был включён. Её шея была разодрана, тёмные волосы липли к шее.        — Она не очень понимала, как я её люблю, — а он с Аказой сделал то же самое, стесняюсь спросить?! — Пришлось пойти на крайние меры. — Доума встал за мной, и говорил об этом, как о чём-то житейском. Для него, конечно, так это и было.       Я стоял в ужасе, наблюдая за тем, как кровь моей последней подруги стекала с губ Доумы. Всё, что осталось у меня — мои дети, воспитанники. У Иноске вообще никого не осталось. Кстати, о нём — видимо, увидев, что Доума вернулся, тот взял нож в руки — и точно попал в живот Доумы. Доума тут же схватился за живот:        — Ах ты, мелкое хулиганство! Кагая, зачем ты помешал мне и его убить? — я не хотел, чтобы и Иноске не стало, поэтому, я схватил мальчика и быстро утащил с собой.       Да, так в наш дом вошёл и Иноске. Он был, да и является самым младшим в группировке. Первые дни ему тоже было тяжело — он просыпался от кошмаров. Акааши читал ему книжки на ночь, я слышал это, пока пытался уснуть один, в пустой двухспальной кровати. Я всё ещё скучал по жене, и по подругам. Они для меня были не чужими людьми, в любом случае. Другую женщину дети бы уже вряд ли восприняли, да и я благоговел до сих пор по Цутако. Я не понимал, как я мог бы воспитать всех их один, но хотел продолжить дело жены.       Я принял к себе Яку, что бежал от другой группировки. Я перевоспитал и проблематичного Бокуто, который устраивал бунт в своей колонии для несовершеннолетних. И Кея, даже из другого мира, я нашёл случайно, когда от взрыва торгового центра ему было некуда идти. Как бы он ни сопротивлялся, ни отчуждался от других — он был среди нас.       И тёмная лошадка — Ойкава Тоору. Он вошёл последним в наш дом, когда я понял что всё, хватит. Тоору был моей связью с Мудзаном и показателем того, что же там воспитает мой закадычный соулмейт. Ойкава отличался от остальных каннибалов, и был послан сюда, как шпион (того он даже и не скрывал, хоть я и понял это без слов мальчика). Но исходя из того, как он искренне подружился с ребятами (особенно с Сугуру), и из того, как я слышал его слёзы — сомнений не оставалось, он не шпионит здесь, а отдыхает от них. Я, конечно, ему не очень и доверял, но когда я увидел его, режущего вены в ванной, сомнений не осталось.        — Ой, — он застыл с лезвием над коленями. На колене уже красовалось три полосы. — Вы меня… Побьёте сейчас?        — С чего мне тебя бить? — я вспомнил Макомо, которая при жизни постоянно волновалась, побью ли я её за любую мелочь. И по ней было понятно, как Мудзан относится к своим детям, исключая Даки и Гютаро.        — Ну… Не знаю? — по шрамам на руках Ойкавы, жилось у каннибалов точно не на уровне пятизвездочного отеля.        — И я не знаю, — я присел на стиральную машину. — Мне уйти, чтобы ты продолжил?        — Вы слишком удобно сели, — Ойкава в свои четырнадцать был таким умным, что я даже не понимал, как Мудзан мог упустить эту находку. — Что Вы со мной сделаете сейчас? — Тоору отбросил подальше лезвие.        — Во-первых, обработаю рану, во-вторых спрошу причины, в-третьих, отправлю к психологу, — мне было удобно подстраиваться под общение каждого из моих детей.       Я выдвинул из полки под раковиной аптечку. Взял из неё спирт, капнул ему на рану. Он сдержал своё «ай» — заметно по шевелению кадыка, и короткому мычанию.        — И-так. Причины? — когда я спросил это, я заклеил его порезы телесным пластырем, пригладив неровности.        — А Мудзан бы меня побил, — в усмешке Ойкавы не было шутки, была лишь боль. Я поднял на него вполне серьёзный взгляд. И он раскололся. — Я… Я не хочу домой. Но и вы… Вы мне не поверите, наверное, знаю, я же оттуда, из вражеской территории. Но я… Убейте меня тут! Пожалуйста! Я не хочу обратно! Скажите, что я провалился, вы меня вычислили, убили, но я не хочу обратно!        — Я тебя к психологу запишу, всё-таки, — я отреагировал на его мольбы совершенно спокойно, хотя и был дико удивлён. Тоору беспокойно дышал от такого истеричного наплыва слёз — его лицо очень покраснело. Больше не помню такого, чтобы из его носа и глаз текло, пока он смотрел на людей умоляюще. — Не собираюсь я тебя убивать. Хочешь — оставайся. Ты им нравишься, они нравятся тебе. Даже если это твоя манипуляция, ты всё равно здесь ничего нового не узнаешь. — я говорил абсолютно равнодушно, глядя в невинные глаза Тоору. — Убивать это к Мудзану, а мы тут любим, ценим, уважаем. Оставайся, Ойкава, здесь твой дом. Ты под защитой, я им тебя не позволю тронуть.        — Правда? — шмыгнул Ойкава, испуганно подняв на меня макушку. — Вы разрешаете мне остаться?        — Разрешаю тебе умереть здесь, а не среди каннибалов, — ему так понравилось слова о своей смерти, что он на эмоциях обнял меня. Я, конечно, того не ждал, но виду и не подал. Лишь мягко похлопал по голове Ойкаву, с намеренной улыбкой. — Поверь, я бы тоже не хотел туда возвращаться.       Воспитывая так много детей, я сравнил это с тем, будто бы я посадил цветы. Поливал их, ухаживал за ними, давал расти в полной мере — не забывал ни об одном, как бы не было сложно. Воспитание детей ещё и показывает скоротечность времени. Говорю банально, но серьёзно. Мицури, которая в полугодовалом возрасте грызла ножку кровати, теперь спит в той же самой кровати со своим парнем (и я за это её вовсе не осуждаю).       А Гию? Я помню его вылезающим из матери, а сейчас он своим холодным взглядом будто и напоминает, что он здесь может прикончить любого — этому я его учил, горжусь.       Я застал даже непонимание Куроо появления цветов у него в любых частях тела:        — Ау! Оно опять началось! — чаще всего, у Куроо они вырастали мгновенно из запястий, или из колен. На тот момент, вроде, из головы — я мыл посуду на кухне, а дети сидели за столом. Канроджи хихикнула, и дёрнула его за ромашку. — Мицури, не трогай! — эхо детского смеха и ворчания отражается в коридорах сознания. Надо же, им было семь лет.       Да, я застал и первую… Девушку Дайшо? Как бы поприличнее сказать… Первый раз, да!        — Ну… — Сугуру было четырнадцать. Я совершенно случайно услышал их разговор с Ойкавой. — Короче, она мне…        — Отсосала? — я решил дальше подслушать их за дверью, сдержав смех.        — Да! И не только. Короче, вдул я ей, уломал на секс. Она была мокрой сучкой, — Дайшо был так доволен этим, что я боялся, как бы он ни стал копией отца.        — А ты ей? — там был и Куроо.        — Чё я ей? — искренне недоумевал Дайшо, что я действительно еле сдерживался от смеха.        — Отлизал, дебил, блять, — в Куроо после этих слов полетела подушка. Я не ругал их за мат, ну, все мы люди, да и они подростки, это нормально в их возрасте. Иногда, конечно, просил фильтровать язык при мне. А вот моя бабушка бы их…        — А! Надо что-ли было? — от смеха Бокуто, Ойкавы и Куроо мне стало легко на душе. — Заткнитесь, сами даже не целовались!       Я вспоминаю и то, как Акааши с Бокуто ругались. А потом, я вспоминал и неловкую тишину, подколы моих ребят… Я впервые видел Бокуто такого шёлкового, только потому что он стеснялся признаться в отношениях с Кейджи. Я искренне был рад тому, как они обнаружили друг друга, как соулмейтов, в этих условиях.       Вот, наблюдаю я за отношениями Ямагучи и Тсукишимы, и вспоминаю, как Кей получил свой первый поцелуй в пятнадцать лет. Боги, это было уже год назад! И узнал я это не совсем красивым образом:        — Что случилось, Кей?! — я обнаружил его головой у унитаза. Его рвало, я очень испугался. — Ты отравился?        — Нет, меня поцеловала девушка, — он согнул локти, уложив руки вокруг ободка унитаза. И после своих слов, громко сплюнул содержимое желудка ещё раз.        — Оу, — присел я напротив. — Ты… Серьезно?        — Я не хотел, но она была настырной, — Кей вообще не был откровенным. На дрожащих ногах, он отполз к стенке напротив меня. — Мне… Не понравилось. Может, со мной что-то не так?        — Не думаю, — я грустно посмотрел за тем, как он вытер рот локтем. — Тебе ведь вообще никто не нравится. — я всегда говорил с ними так, чтобы их цепляли мои слова, и они слушали меня дальше. Будто бы я прожил их жизнь за них — людям нравится узнавать себя, и себе утешение в чужих словах. — Таких как ты называют асексуалами, либо аромантиками. Кто-то бы предпочёл быть, как ты, поэтому, в тебе нет ничего ненормального — такие люди действительно есть. И, Кей, тебе и не обязан кто-то нравиться. Не насилуй себя, мы не рождены для отношений.        — А соулмейты? — подростковое самопознание, поиск себя, пубертат, метание самооценки туда-сюда. Конечно, за год многого не изменилось, однако, когда-то опыт и должен копиться.        — Это навязано обществом. Ты серьёзно не обязан с ним встречаться, если ты его встретишь. Он должен тебя понять, выбирай себя, прежде всего. Помни, что ты есть у себя — и это даже хорошо, что из всех людей ты первым делом выберешь себя. Ты умный мальчик, Кей, — Тсукишима вообще не любит откровенничать, от него этого было еле добиться. Он задумчиво отвёл взгляд в сторону унитаза. — Сейчас умойся, Канао принесёт таблетки. Ты чего-то ещё хочешь?        — Нет, спасибо.       Да, помнится, Яку странно вёл себя в свои дни рождения, что было темой для шуток у остальных ребят. Ах, увы, не могу забыть и то, как Иноске вырос достаточно, чтобы начать встречаться с Аой. Они были слишком шумными по отдельности, чтобы сложить что-то цельное вместе, но было смешно за ними наблюдать:        — Дура, я хавать хочу!        — Так сам и приготовь, бесполезный!        — Это любовь, — Мицури мечтательно смотрела в потолок.       Разговаривая с Ойкавой о жизни у каннибалов, я узнал много нового. У Мудзана было много жён, очень похожих на… Меня. Точнее, Тоору описал просто, что у Мудзана определенный вкус — «бледная кожа, длинные чёрные волосы, впалые веки, обязательно чуть ниже, чем он». Только он избавлялся от них, когда они проявляли свой характер — либо они совершали самоубийство, либо он убивал их сам. Энму стал последним. Чем Энму понравился Кибуцуджи, так это тем, что он был удобный. Внешне был похож на меня, и только тащился от всего абьюза Мудзана. Согласно перешёл на каннибализм, и… Ладно, мне было и смешно, и противно одновременно.       Поедая людей, Мудзан наслаждался своей властью над ними. Этот человек родился, прожил свою жизнь, и умер, а может, был и убит Мудзаном. Мудзан тащился от того, как он стал последней неотъемлемой страницей в жизни этого человека. Поедая его, Мудзан питался чужой энергией, испивал эту кровь чьей-то законченной жизни. Ему нравилось властвовать надо мной в постели, видеть меня снизу, под ним, что я не шевельнусь, если он не позволит. Этим образом жизни он мстил холодной и манипулятивной матери, которая влияла на него. Мстил и отцу, который не давал ему свободно жить, насилуя и манипулируя. Кибуцуджи научился манипулировать окружающими. А когда увидел меня, он влюбился. По своему, да, но он любил меня, я верю в это до сих пор. Своими изощрёнными манипуляциями он привязал меня к себе, и настолько он меня полюбил, что был мною одержим. И хотел сделать своей тенью, чтобы только он решал за меня мою жизнь — с кем мне общаться, куда повернуть голову. Я должен был видеть только его, и это бесило. А Энму был на всё согласен, из-за чего до сих пор и не убит.        — Кагая, прежде чем, я умру… — я не любил, как Гию, когда бабушка начинала эту тему. — Пожалуйста… Воспитай детей. Семью. Достойными людьми. Не хорони свой талант по одиночке… Группировка! Да, пускай у тебя будет группировка! И у них будут такие же! Такие же тренировки, как у тебя! — я прикладывал горячее мокрое полотенце ко лбу бабушки. — И назови свою дочь, как меня. — это и было последними её словами. Она издала последний вздох, мне лишь оставалось кричать и плакать дальше.       Я считаю, что я не подвёл бабушку. Смотря на моих «Добродетелей», на то, как они относятся друг к другу, я действительно считаю, что я воспитал достойное наследство.

***

      Каждого человека интересует, куда он попадёт после смерти. Возможно, это работа моего мозга перед окончательным отмиранием, так сказать, последний сон. Но я стою у древа магнолии, всё того же, что и много лет назад. А передо мной — Мудзан, девятнадцать лет. Хотя, он всегда выглядит на девятнадцать. Он поворачивается ко мне, аккуратно подходит:        — Ты же знаешь, я в следующей жизни не отпущу тебя.        — Я знаю, — он обнимает меня, и я зарываюсь руками в его волосы, прижавшись к нему всем телом. — Ты проиграл.        — Мы оба проиграли. Я всё ещё люблю тебя, и в следующей жизни не перестану.        — Я знаю, — повторяю я, он приподнимает меня за подбородок.       Его рубиновые глаза глядят на меня столько же влюблённо, сколько и при жизни. Сладкие девятнадцать… Он недолго глядит мне в губы — целует сразу. Магнолия около нас горит. Кибуцуджи отрывается от меня, ласково прибирая пряди на лбу:        — Обещаю, я буду лучше в следующей жизни.        — Или лучше… Гори в аду, — толкаю я его к горящей магнолии.       А сзади меня тепло. Солнце. Поворачиваюсь с улыбкой — Сабито, Макомо, бабушка, Цутако, Аманэ и Макото с Котокой. Они улыбались мне, махали, Сабито прыгал на месте, крича «папа!». Я уверенно пошёл к ним.