Те, кто любит покрепче

      Конечно, так долго продолжаться не могло. Конечно, они спалились. Федор с самого начала понимал, что все рано или поздно к этому и придет. И все же Вера, возникшая в дверях гаража — логова Гарика, его Вера, которая, склонив набок прелестную головку, внимательно смотрела на него, трахающего этого самого Гарика в позе раком на верстаке, оказалась почему-то пугающе, неправдоподобно, гротескно внезапной.       Он потерял дар речи, ошалело глядя на жену, которая молча развернулась и вышла, и лишь когда тронулся лифт, увозящий его Веру наверх из подземного паркинга, Федор отмер, сорвался с места, путаясь в штанах, застегивая на ходу ширинку и ремень, и помчался следом за нею. За его спиной Гарик сполз на холодный пол, и, зло долбанувшись пару раз затылком о ближайшую стену, слепо уставился в серый бетонный потолок.       ***       Веру он знал с детства. Они так и дружили втроем: Верка, Ваня и Федя. Неразлучная троица хулиганов, вечных обалдуев и непосед. Вера была самой умной среди них, Ваня — главным выдумщиком и фантазером, а Федя — надежным и верным, как скала. Вместе с детского сада, затем, той же неразлучной троицей, в школу, потом и в лицей. И лишь после, уже в университетские годы, они наконец отлепились друг от друга — но так далеко и не разлетелись. Федор учился с Ваней, Вера — ушла в мехмат. Потом ушел в армию уже Федя, а друзья ждали, писали, слали фотки, навещали. Федор зацепил мельком войну, о которой не хотел вспоминать и участием в которой совсем не гордился. Когда вернулся, устроился на самую что ни на есть банальнейшую работу — учителем в старшие классы своего же родного лицея. Друзья были рядом, как всегда. Через несколько лет, успокоившись и научившись жить в мире с собой и окружающими, он с радостью принял приглашение Ивана, открывшего и развившего к тому времени вполне успешную компанию. С тех пор он возглавлял службу безопасности. От этого выиграли оба: Федор занялся чем-то интересным для себя, не будучи вынужденным идти на сделки с совестью, а Иван получил такой тыл, при котором мог спокойно штурмовать любые высоты, чувствуя себя абсолютно защищенным. Хватка у Федора была бульдожья, дотошность — и того круче, а угрозы он научился чувствовать нутром еще там, где от этого зависела его жизнь и жизнь его боевых товарищей.       Примерно тогда же Вера стала его женой. Нет, никакой великой страсти между ними не было — слишком много пудов соли они съели к тому времени все вместе. Но вот дружба, доверие и любовь — еще как были.       Вера была потрясающей. Миниатюрная, фигуристая, охренительно красивая и яркая, она сводила с ума окружающих ее мужиков самим фактом своего существования, но плевать хотела на них всех скопом: ее единственной страстью был математический анализ. Вера окончила мехмат с высшими баллами, уверенно продолжила научную карьеру в аспирантуре, а затем и докторантуре, и, едва разменяв четвертый десяток, уже считалась не просто видной ученой, но и выдающейся специалисткой мирового уровня. В год свадьбы за заслуги в области науки Вера стала почетной гражданкой Дании. Реальное гражданство этой же страны она получила годом позднее — легко, по щелчку пальцев. За нее дрались лучшие университеты мира, и ни Федю, ни Ивана это не удивляло.       Детей она рожала между конференциями, но упорно нянчила и кормила сама сколько могла, посвящая семье максимум доступного времени, как и Федя. Девчонки росли в родителей — задиры, хулиганки и редкие умницы. Федор считал свою семью ожившей сказкой, ничем и никак им не заслуженной, и оттого еще более ценной и волшебной, а себя — невозможным везунчиком и счастливцем. Да так оно, собственно, и было.       А потом появился Гарик, и все покатилось к чертям.       ***       Нет, технически он и близко не совершил никакой подлости: Вера никогда не требовала верности. Более того, сама предупреждала, что не против «походов налево» ни в каком формате. Девочки подросли, вполне могли оставаться без ее постоянного неусыпного присмотра, и она отсутствовала в последние годы нередко месяцами, убиваясь в науку с упорством и одержимостью одаренного свыше маньяка-трудоголика. Так что Федя получил от нее полный карт-бланш на любые похождения. Впрочем, разок переспав с симпатичной случайной знакомой, он понял, что прекрасно обойдется и без этого: секс никогда не был в его жизни главным приоритетом, а передернуть лишний раз ему было намного проще, чем мучиться и терзаться из-за измены любимой жене.       Гарик сломал привычную идеальную конструкцию его жизни к хуям собачьим. Если бы Федор смог сразу остановить пацана, обоим было бы намного проще — но он не сумел. Протупил, въебал, продолбался — но подпустил парня к себе, и не мог равнодушно сделать вид, что ничего не было.       Как назло, Вера уехала на следующий же день, причем сразу на три месяца, и ни о чем поговорить с ней он не успел. А уже через неделю Гарик взялся помочь ему с ремонтом вышедшей из строя камеры слежения и между делом оказался с ним в подсобке для инструментов. В этот раз Федор честно пытался тормознуть парня, но тот встал на колени, ткнулся лбом ему в бедро и попросил:       — Дядь Федь, давай ты меня потом прогонишь, хорошо? Еще не сейчас… Давай ты мне все скажешь, когда решишь совсем нахуй отправить. Тогда я съебусь, честное слово. Слова против не скажу. А пока — разреши. Тебе понравится.       Гарику было не отказать. Или и правда прогнать, или… Федор понимал — если он сейчас прикажет остановиться, Игорь действительно уйдет насовсем, пропадет из его жизни, словно его и не было. И знал, что парню так будет хуже.       Гарик смотрелся, как парень с обложки, как чертов сказочный принц, но был при этом по сути мальчишкой из ниоткуда. Многодетная семья, пьющий отец, рано умершая мать. Ни образования, ни будущего. Все, что он умел и любил, касалось автомобилей, и в этом он был по-настоящему крут, но даже при его золотых руках и отличных навыках найти место, подобное этому, ему не светило — и Федор это отлично осознавал. Иван платил своим сотрудникам, включая водителей, очень достойно. К тому же здесь у Игоря был свой угол, где парень не только держал свое невеликое имущество, инструменты и любимую машину, но и порой ночевал — потому что возвращаться в бедлам, творящийся в его родном доме, ему не хотелось. Был и еще один немаловажный аспект. Федор, будучи любовником Гарика, никак бы его не подставил, не выдал. За других он поручиться не мог, и, если бы отвергнутый парень наделал глупостей и допустил промашку, в родном кругу общения за «радужную» ориентацию его могли в лучшем случае покалечить. Гарик не случайно оперировал тюремными понятиями, от которых Федора тошнило: он именно в такой среде и рос. Именно к ней и привык. И рисковал серьезно поплатиться за свои предпочтения.       Федя мог прогнать Гарика. Мог… и не мог. А тот не собирался останавливаться, словно сорвавшись с цепи. Словно на себя и свое будущее ему было совершенно плевать. И Федор не гнал, а значит — разрешил. И еще раз. И еще. Он всегда заботился о своих, всегда прикрывал и защищал, оберегал. Игорь вдруг каким-то неведомым хреном стал для него своим, как говорила по детству языкастая старшая, Лизонька, «своее некуда», и стремление взять парня под крыло вылезало на уровне рефлексов. Вот только никогда раньше забота о своих не оборачивалась для Федора предательством — а ведь именно предательством семьи и лично Веры, его Веры, не только жены, но и лучшей подруги, доверенной, самой родной — это и было. И Федор рвался меж своими собственными правилами чести, ненавидя себя, и не понимая, как остановить происходящее.       Нет, он пытался, и не раз. Не получалось. Игорь уходил от разговоров, не слушал, отчаянно стремился к близости или сбегал. И как-то, когда Федор таки зажал его в угол, не давая уйти от темы, обреченно выдал:       — Я все понимаю, дядь Федь. Ты семейный человек. Я ни на что не претендую, ничего от тебя не хочу, никогда ни о чем не заикнусь. Мне ничего от тебя не нужно. Как надоем тебе — ты скажи, я свалю, совсем. Считай… Ну считай, что я случайный попутчик в поезде, если хочешь. Как исчезну — ты все забудешь, и все. Только не ругай меня, хорошо? Я все знаю сам. Пока не гонишь — и на том спасибо. А мораль читать мне не нужно, поздно меня лечить.       Пока мужчина молча охуевал от такой тирады, Гарик уже попытался расстегнуть ему ремень. Федор не дал, перехватил руку, собрался было высказать наконец все, что думал… Заглянул в сумасшедшие, отчаянные, совершенно шальные глаза, и подавился заготовленной фразой. Гарик не услышал бы. Не понял бы ни черта, кроме того, что его прогоняют. И Федор сдался.       ***       Он не умел только брать, никогда не умел. В постели он привык отдавать как минимум не меньше. И то, что творилось у них с Гариком, считал в отличие от самого парня какой-то хренью. Тот банально ему отсасывал, раз за разом становясь все старательнее, подстраиваясь под него. Но Федора это не устраивало.       Когда Игорь в очередной раз выцепил его в подсобке, Федор не позволил ему привычно скользнуть на колени, прижал к стене, огладил. И расстегнул на нем штаны. Он никогда не дрочил мужикам, но ничего принципиально нового в этой нехитрой науке за тысячелетия не изобрели. Гарик сначала охренел, а потом уже ни черта не соображал, только зажимал себе рот, давясь стонами, еле слышно подвывая, срываясь в тонкий голодный скулеж. Федор развернул его к себе спиной, продолжая ему надрачивать, и парень бессильно осел под его руками, уперся ладонями в стену, послушно выставил задницу. Пораженный таким безропотным согласием, Федор просто помог ему кончить, отпустил. И смотрел, оглушенный, как Игорь благодарно вылизывает ему руки.       ***       Он не планировал ничего большего — ему и минетов с нечастой взаимной дрочкой вполне хватало, чтобы чувствовать себя последним мудаком, особенно учитывая, каким счастьем светился после таких «рабочих моментов» Гарик. Но как-то незадолго до приезда Веры они пили на симпатичном мини-корпоративе в честь удачной сделки, после все вроде бы разъехались, а Игорь позвал его к себе в «логово» — попросил помощи с машиной.       На тонкий матрац, который жил в углу огороженного мини-сервиса с тех пор, как Гарик повадился ночевать на работе, они перекочевали неожиданно естественно. Гарик попытался все сделать сам, но вышло так себе, и более опытный, хотя и весьма условно, Федор — все-таки анальным сексом он занимался, пусть только с девушками — в итоге перехватил инициативу. У Игоря была заготовлена смазка, и презервативы были под рукой. Он как будто заранее надеялся, что все наконец случится, и отчаянно торопился, словно смертельно боялся, что Федор передумает в процессе, оттолкнет или уйдет. Он не дал себя толком подготовить, растянуть, бестолково мельтешил — и в конце концов Федор облапил его бедра, велел замереть и все сделал сам. И лишь в процессе, оценив невероятную узкость парня и его отчаянные всхлипы, понял, какой он идиот — но останавливаться было уже поздно, бесполезно и жестоко, так что он закончил, стараясь лишь причинить как можно меньше боли и действовать как можно аккуратнее.       А потом Гарик лежал рядом с ним на хлипкой подстилке, положив голову ему на грудь, и осторожно едва касался кончиками пальцев, чуть поглаживая где-то у сердца. Готовый в любой момент отдернуть руку. Он напоминал Федору бродячего пса, умного и вежливого, из тех, что даже умирая от голода забирают кусок мяса из руки самым краем клыков, и умеют быть искренне благодарными судьбе за случайные подарки. Сравнение пугало и ранило самого Федора, а Гарик казался абсолютно счастливым и умиротворенным.       — Это же у тебя в первый раз, — Федор даже не спрашивал, и так знал ответ. — Почему ты не сказал?       — Ты бы не стал, — Гарик виновато отвел взгляд, спрятал лицо. — Ты же думал, я опытный, все умею. Ты бы не захотел меня дырявить, сказал бы, что не надо. А я хотел, чтобы это был ты. Дядь Федь, только не злись, хорошо? Я… Ну, я просто хотел, чтобы в первый раз было… Красиво, понимаешь? Так мне будет что запомнить.       Федор не нашел что ответить. Их первый раз с Верой произошел на средиземноморском побережье, оттуда они рванули в Монте-Карло, где как раз проходил знаменитый на весь мир ежегодный цирковой фестиваль, и провели медовый месяц в каком-то прекрасном веселом угаре. А золотоволосый принц и нищий в одном флаконе Гарик считал красивым неумелый полупьяный трах в грязном закутке гаража на свалявшемся продавленном матраце. И был за это по-настоящему признателен.       И Федя понял, что попал, — попал по полной. Он не сможет прогнать Гарика. Уже никогда не сможет.       ***       Он влетел следом за Верой в свой кабинет, тяжело дыша и понятия не имея, что говорить. Она спокойно стояла у стола со стаканом в руках — маленькая, невозмутимая, такая родная. Вопросительно и несколько недоуменно выгнула бровь.       — Ты что так мчался? Я же специально ушла, чтобы вы спокойно закончили.       Федор мотнул головой, пытаясь собрать мысли в кучу.       — Ты мальчишку-то не напугал, когда так сорвался? — спросила Вера.       — Что?..       Она пожала плечами, всучила ему стакан. Он бездумно повертел его в руках.       — Мне нельзя, я же на работе…       — Тео, да ты что? Это же обычная минералка со льдом, — изумилась Вера. — Я тут, по-твоему, водку глушу стаканами? Ты чего взбеленился? Все же в порядке. Жаль, я не вовремя ворвалась, — но тут ты сам хорош, горе-ловелас. Мог бы заранее предупредить.       Услышав детское прозвище, Федор чуть не зарычал от бессилия. Вот как ему быть? Как объяснить ей, что он мудак, но не хотел?       — Вера, прости. Я не знаю, что сказать, — выдавил он.       Она рассмеялась — и смеялась легко, явно без надрыва и истерики.       — Тео, очнись. Это же я. Ты еще скажи коронное «ты все неправильно поняла». Завязывай с этой дурацкой мелодрамой, ну. Я тебе еще триста лет назад говорила, что не против любых твоих похождений. Правда, я думала, это будет девочка — по мужикам у нас как-то больше Ваня, за тобой не замечала. Но ты не подумай, я не против.       Она вдруг оборвала смех, подошла ближе, заставила наклониться к ней. Заглянула в глаза, погладила по щеке, привычно пробежалась тонкими пальцами по колючему ежику волос на затылке, посылая табун мурашек по спине.       — Ты что, серьезно загнался? Нет, правда? Федь, ну ты что? Тебе мальчик нравится? — дождавшись кивка, улыбнулась довольно: — Ну и отлично. У вас секс на раз, или отношения?       — Я не знаю, Вер, — пробормотал Федор. — Но не на раз. Это… Не первый раз, в общем. Но я не… Вер, я не хочу ничего портить, и между нами ничего не хочу ломать.       — То есть тебе нравится мальчик, это может быть всерьез и надолго, но в отношении семьи ты ничего менять не планируешь, я правильно поняла? Ну и отлично, малыш, если ему это тоже подходит. Приглашай своего мальчика сегодня на ужин, часам к девяти, раньше я не освобожусь, у меня еще встреча. Спокойно все обговорим, а то, зная тебя, мой благородный рыцарь, я уже вижу, что ты черт знает что себе понавыдумывал. И иди к своему мальчику. Ты его там одного бросил, он же сейчас тоже всякое себе накрутит. Все, милый, до вечера.       Она мягко коснулась губами его губ — так ласково, до сладкой боли в сердце знакомо, что его качнуло от этой теплой нежности. Вышла из кабинета. Он слышал, как она приветливо пообщалась с его помощником, как поехал вниз лифт. И все еще не верил, что все может быть вот так просто. Как всегда между ними и было.       В гараж он спустился, больше не медля, — Вера была права, Гарика он бросил одного, не подумав. Зайдя в огороженный закуток, мысленно в который раз поразился Веркиной чуткости: только она умела вот так с лету оценить и просчитать ситуацию быстрее него самого. После разговора с женой сил злиться на себя у него уже не оставалось, а иначе точно костерил бы свою дурость на чем свет…       Гарик по-прежнему сидел на полу, у верстака, даже толком не оправив одежду. Когда Федор вошел — съежился, словно ожидая, что мужчина идет его убивать. Федя приблизился, и Гарик по-детски прикрыл глаза. «Он же и впрямь думает, что я его как минимум изобью», — понял Федор. Присел рядом на корточки, осторожно тряхнул парня за плечо. Тихо окликнул.       Тот дернулся, поднял на него затравленный, какой-то больной, виноватый и пришибленный взгляд. Сипло выдавил:       — Что я наделал. Что же я, тупой гондон, наделал. Дядь Федь… Боже, что я натворил. Мудак, педрила, сука…       — Заткнись, дурак, — фыркнул мужчина с каким-то странным облегчением. — Не педрила, а гей, если уж на то пошло. Тоже мне, преступление. Все, завязывай с этой хренью, Игорек. Все в порядке.       Гарика вдруг затрясло, всерьез заколотило, и Федор, уже окончательно остыв, чувствуя, как его отпускает, смог вполне оценить юмор ситуации: истерика его подстерегла совсем не там, где он ожидал. Он помог Игорю встать, прижал к стене, обнимая.       — Эй, все нормально, балбес. Как ты там говорил? Отомри? Ну вот и отомри. И кстати, Игорек, сегодня уйдешь домой пораньше — изволь переодеться и привести себя в порядок. В девять ты ужинаешь у нас, я за тобой заеду по дороге. Вера пригласила.       Видя ошалелое недоверчивое лицо Гарика, он не удержался, засмеялся в голос.       — Все хорошо, Игорек. Все хорошо.