Те, кто любит покрепче

      Пятница неумолимо приближалась, а дядя Федя, к которому за это время вернулись все былые сомнения, все меньше понимал, готов ли он на эксперименты с Марком. Гарик, едва услышав идею, был всеми конечностями за, сам он уже давно ушел в отрыв, пусть и опасался соваться дальше «ванили». Но Федор колебался.       — Я не представляю, как это — просто взять и ударить человека, — признался он Ивану, когда тот позвал его опрокинуть после работы пару стаканчиков. — Ну то есть нет, представляю, конечно, все мы дрались, да и единоборствами занимаюсь дохрена лет, но это ведь совсем другое…       — Другое, — согласно кивнул тот. — В спарринге твоя цель — заучить движения, довести до автоматизма. В драке — нанести продуманный урон с помощью той техники, которую освоил. Во время экшена тоже происходит парное взаимодействие, но цель — удовольствие. Твое и партнера. Я тебя понимаю, первый раз ударить человека, не имея цели ни причинить вред конкретно ему, ни отточить прием, который направлен на нападение или защиту — трудно, если к этому не было склонности с детства…       — С детства? А у тебя — были прям с детства такие желания?       Иван улыбнулся, вспоминая.       — Ну, в детском саду, если ты помнишь, я придумывал наказания проигравшим. Например, пару ударов нашими гимнастическими палками по заднице. Тогда я не понимал, почему мне так нравилась эта идея. Помнишь Кольку?       — Я вообще детсад слабо помню, кроме того, что мы с тобой и Верой вечно чудили — сбегали через лаз в заборе, воровали пирожки в столовой или устраивали подушечные бои во время тихого часа.       — Ну, в общем, был такой. Я сейчас думаю — нижний он был, и маз натуральный. Не знаю, как у него с этим сейчас, но тогда он мне специально проигрывал — поддавался в догонялки, высовывался в прятках из укрытия и все такое. И ждал, когда я его ударю. Он так взвизгивал каждый раз… Федь, с детства оно. Я понял, что мне это нравится и даже необходимо намного раньше, чем узнал что бы то ни было про секс. Кажется, даже дрочить я начал позже, и понял, что гей — тоже.       — Я не подозревал. — Федору стало неловко.       — А тебя и не было интересно колотить. Дубовый был абсолютно — никакого отклика, — пожал плечами Иван. — Знаешь, меня история с Гариком здорово удивила. Я был уверен, что ты гетеро и полнейшая ваниль. Иначе может и сам бы к тебе подкатывать яйца начал давным-давно — мы же дружили всю жизнь. Хотя может и нет, кто знает. Друзей не ебут. А вы с Веркой — исключение, подтверждающее правило. Все-таки быть друзьями и остаться друзьями — две большие разницы, а ты мне всегда был слишком дорог, чтобы так рисковать. В отношениях я тот еще мудак. Ладно, речь не об этом. Поехали ко мне.       — Зачем? — после такого монолога Федя чуть коньяком не подавился.       Иван заржал.       — Ай, да уж явно не за потрахаться. Буду показывать тебе девайсы и объясню, что к чему. Заодно и опробуешь.       — Так Марк же в пятницу только…       — А причем тут Марк? — искренне удивился Иван. — А, ну да. Новичок на мою голову. — Он вздохнул. — Федь, ты учти простое правило: вменяемый топ все пробует на себе. Ну, почти все, но с исключениями ты по ходу разберешься. Пока сам не опробовал — в сторону нижнего и смотреть не смей. Усек?       — Не думал об этом. Но в целом верная идея.       — Еще какая, дядь Федь, еще какая. Мудаком по жизни быть можно, все мы временами не ангелы. Но косячить в теме — пиздец зашквар. Там от тебя физическая и психическая безопасность человека зависят.       У себя дома Иван, переодевшись в удобный спортивный костюм, принялся выгружать на диван содержимое комода. Федор приохренел от такого разнообразия.       — Это флоггеры, вот эти шлепалки — паддлы, эта штука с витыми хвостами — кошка, это — стеки, это моя любимая игрушка — тоуз, вот еще один, более жесткий. А это кнут, охренительно эстетичный девайс, но он у меня, честно говоря, просто для красоты — им надо уметь пользоваться, а у меня с прицельными ударами на большой дистанции все плохо, я больше вблизи работаю. Пробовал снейк — тот же кнут, но покороче — и все равно не то. Не чувствую его, а значит — небезопасно.       Он окинул Федора взглядом, прищурился, словно примеряясь. Выбрал девайс.       — Начнем с этого. Для разогрева мягкий флоггер — идеальная штука. Не декоративный, конечно, из всяких бархатных фигнюшек — нормальный кожаный, но именно мягкий, особенно для новичков. Вообще еще до флоггера для нормальной подготовки нижнему желательно сделать массаж с чем-то греющим. Например, есть всякие специальные смеси для спортсменов с горчичным маслом, коричным, имбирным, есть крема такого же типа. Но, во-первых, стоит брать только аптечные и проверенные, во-вторых — не жгучие, а лишь мягко греющие, в-третьих — безопасные и допустимые для попадания на слизистые, и в-четвертых — те, на которые у партнера точно нет аллергии. То есть никакого пчелиного-змеиного яда и прочего «капсикама», само собой. Но это ты уже на Игорьке опробовать будешь, Марк не подпустит.       — Почему? — не понял дядя Федя.       Иван дернул плечом.       — У него табу на прикосновения. Порка и все. Ничего лишнего, ничего личного. Не то что никаких ласк — вообще никаких касаний сверх необходимых для фиксации, например.       Федор слегка оторопел.       — Еще и так бывает? А почему? — Федя чувствовал себя глупым попугаем, повторяя свое «почемуканье», но чуял нутром — задает он этот дурацкий вопрос не в последний раз, ох не в последний.       — Бывает всякое, дядь Федь, особенно в теме. А почему — это не наше с тобой дело. Оговариваешь правила на сессию, придерживаешься их неукоснительно — и на этом все. В душу лезть человеку ни у кого нет права. Так что я даже не берусь гадать, почему так или разэтак. Сказано нет — значит нет. Так что с Марком для разогрева — только флоггер. А, и пока не начали, давай еще кое-что сразу расскажу. — Он присел на подлокотник дивана, покрутил в руках девайс. Серьезно глянул на Федю. — С Марком надо очень осторожным быть.       — Низкий болевой? — понимающе протянул Федя, но Иван покачал головой.       — Да хрен его знает, но непохоже. Тут другое. Марк не просто терпеливый. Он полностью уходит в себя. Хотя может дело и не в этом, с ним сложно — вроде открытый, общительный, а на самом деле никто ничего о нем не знает. Но одно скажу тебе точно: он не использует стоп-слово.       — Что? Почему?       — По кочану. Дядь Федь, ну откуда я знаю? Просто прими как данность. Правилам он следует, оно у него есть, это слово, но использовать он его не использует даже когда явно надо. Были… прецеденты, скажем так. Он может отказаться от повторения сессий потом, но в процессе не прервет, даже если ты от него кровавые лохмотья оставишь. Марк у нас как лакмусовая бумажка в клубе. Если кому после первого же раза отказал — значит, верхний из тех, кто может зарваться на сессии. Он не пожалуется, но следы-то потом видны. В общем, учти: в пятницу — строго под моим руководством. Сам Марк тебе ничего не скажет, как бы ты ни накосячил. На него ориентироваться — дохлый номер.       — А ты с ним… часто бываешь?       — Нет, очень редко. Он мне нравится, и я ему, судя по всему, тоже, но для меня сессия без хорошего траха — не сессия, мне нужен секс. А Марк не даст. Разве что, если сразу после него с кем-то еще договариваться, а это мало кому подходит. Он — эстетика ходячая, я бы его конечно в постельку уложил без раздумий — но об этом и речи не идет.       — Я думал, он гей, а выходит — он асексуал?       — Федь, гей — это личные и личностные предпочтения, а не готовность трахаться с любым мужиком. Он гей, бесспорно и без всяких сомнений. Асексуал ли, или никого из нас не хочет, или травма какая-то, или принципы у него — кто его знает. Сам же помнишь, «в чужую душу не влезешь, чужая душа — потемки». Да это и не важно. Он выдвигает ограничения, твое дело их уважать, а не выяснять, что да как. Давай продолжим.       Иван встал, примерился и прошелся флоггером по спинке дивана — ровной «восьмерочкой».       — Это самый простой и удобный вариант для начала. Особенно если нижний уже разогрет. Да, к слову — ты же в курсе разницы между нижним и мазом?       — Читал, но не уверен, что понял.       — Я просто постоянно говорю «нижний», имея в виду Игорька или того же Марка, и как-то не подумал, что надо прояснить. Если очень коротко, не каждый нижний — маз, и не каждый маз — нижний. Нижнему нужна сильная рука. Проще говоря, он возбуждается от передачи тебе власти над собой и от того, как ты этой властью над ним пользуешься. Физические воздействия могут быть как желанными и приветствуемыми, так и неприятными и используемыми только в контексте наказания. Есть и такие «цветочки», с которыми максимум пощечина пойдет, и то символическая. Мазохист же хочет именно физических воздействий — порки, или чего-то еще, в зависимости от предпочтений. Нижним он при этом может не быть ни в коей мере, а технически и вовсе может оказаться верхом. Он в гробу видел тебе подчиняться, может попритворяться разве что, если это плата за то, что хочет получить, не более. Хотя обычно это и не нужно — мазы садистов ищут, а не верхних. Нет, конечно, верх обычно чуть-чуть садист, а садист — хотя бы чуть-чуть, но верх, хотя есть и исключения. Но все же основа предпочтений — разная. Вот Гарик у тебя, как я понял, нижний с сильным мазохистским компонентом, типа того.       — Да, похоже… — Федор усмехнулся. — Как все сложно. А Марк?       — А что Марк?       — Он, выходит, просто мазохист?       Иван задумался.       — Не выходит. Марк — нижний, тут у меня сомнений нет. Ты сам разве не чувствуешь? Это даже в общении ощущается. Я вообще не уверен, что он мазохист хоть в какой-то мере.       — Не понял, — честно признался Федя.       — Я сам с ним не понял, — Ваня вновь рассмеялся. — Не знаю я, в кайф ему порка физически, или тут в чем-то другом фишка. Но под плетью он не кончает, факт. Даже если ему нравится. С ним вообще все неоднозначно, говорю же. Нет, он не чистый маз, иначе я бы на него не велся. Мне мазы вообще редко интересны, разве что те, которые в достаточной степени нижние. Все, переходим обратно к практике. Так, ты правша, как и я. Закатывай рукава. Вытяни руки. Нет, ладонями вверх, и опусти пониже. Теперь смотри. «Восьмерки», если раскручивать девайс медленно и практически без замаха, — хороший вариант для разогрева, удобный. Тебе еще удобнее меня будет, кстати, у тебя кисти тренированные на всякое такое после твоих единоборств.       Иван действовал поначалу совсем мягко, практически клал мягкие хвосты флоггера на спинку дивана, позволяя им свободно скатываться.       — Руки давай.       Теперь каждый третий удар-поглаживание приходился не на спинку дивана, а на запястья и внутреннюю сторону предплечья Феди. Иван плавно наращивал темп, удары становились более хлесткими, жесткими, увеличилась амплитуда. Федор почувствовал словно зуд под кожей, разлившийся теплом. Больно не было. Когда Иван остановился, стало даже как-то жаль — все тот же зуд словно требовал продолжения, коже хотелось касаний.       — Попробуй сам. Кисть не зажимай, расслабь, и не спеши. И за дыханием следи, оно не должно сбиваться. Настроенный на тебя нижний будет тебя чувствовать, подстраиваться под твой ритм, в том числе — ритм дыхания.       Получилось сразу. Сказался опыт работы с оружием и тренировок в спаррингах. Хвосты ложились ровнехонько туда, куда Федор целился. Он менял силу и скорость, то позволяя хвостам свободно и мягко падать на поверхность, то с силой щелкая девайсом по кожаной спинке, привыкая к ощущениям.       — Теперь по себе. Если удобно — по левой руке, если нет — попробуй по бедру, — скомандовал Иван. — Ты должен лично прочувствовать силу собственного удара.       Два щелчка приходились на спинку дивана, один — на собственное запястье и ладонь. Федор прислушался к себе. Да, он понимал, чем это может быть приятно.       — У тебя отлично выходит, — искренне похвалил Иван. — Я поначалу просто тупил, мне собственные руки мешали, чувствовал себя кабаном неуклюжим, а у тебя все так плавно, четко — загляденье. Попробуй другие флоггеры.       Федор опробовал и самый мягкий, практически декоративный, и самый строгий — он все равно не наносил по-настоящему болезненных ударов, но был заметно весомее.       — Теперь кошка. Она по управлению на флоггер чем-то похожа, хотя ты почувствуешь все отличия. Но это уже именно вполне себе ударный девайс, у меня достаточно жесткая многохвостка, ею можно настоящую порку устроить.       Да, вот эта штука наносила уже совсем другого порядка удары. Федор пробовал так и этак, перешел от «восьмерок» к одиночным хлестким ударам как вперед-назад, так и в одном направлении, не забывая попадать себе по ладони или бедру. Через тонкие брюки эффект был вполне ощутимым, хотя угол для удара оказался крайне неудобным.       — Сними рубашку и просто заводи хвосты себе на спину при ударе, — посоветовал Иван. — Я с ней так и управлялся, когда тестировал. Слишком длинная штука для других вариантов.       Федор последовал совету. После пары полновесных ударов по собственному загривку прыснул смешливо.       — Черт. Чувствую себя средневековым монахом-флагеллантом. Ну или просто долбодятлом придурошным.       — Понимаю, — Иван улыбнулся. — Ну, думаю, ты в целом понял, с чем имеешь дело. Поехали дальше. Паддл и тоуз. Этими штуками ты действуешь уже совсем вблизи, почти как собственной ладонью.       Урок продлился допоздна. Они опробовали и паддлы, и тоузы, и пару стеков разной жесткости — от достаточно гуманного игрового до серьезного опасного девайса из стекловолокна с атласно блестящей нейлоновой оплеткой, удар которым вполне мог прорвать кожу и мясо. Федор разглядывал штуковину с опаской.       — Слушай, а это приблуда зачем?       — Для дрессировки. После пары ударов — конечно, аккуратных и не в полную силу, а то и покалечить можно — даже самый отбитый нижний быстро приучается быть вежливым и послушным. И будет изо всех своих силенок стараться не злить меня больше никогда.       Иван недобро ухмылялся-скалился, и дяде Феде вдруг стало не по себе: он привык видеть друга веселым и простым, и даже то, что Иван был его начальником много лет, не меняло этих теплых приятельски-панибратских отношений между ними. Сейчас же над ним возвышался — пусть и совсем немного в сантиметрах, но почему-то вполне чувствительно по внутренним ощущениям — мужчина, который явно не терпел ни малейшего непослушания и не принимал возражений. По коже пробежали мурашки.       — Ну ты даешь, — пробормотал он.       — Прости, увлекся, — легко рассмеялся Иван. Улыбка потеплела, лицо расслабилось, только в глазах еще оставались огоньки.       — Я, наверное, понимаю нижних, которые за тобой в клубе таскаются и слюни пускают. Смотришься эффектно, — фыркнул Федя.       — Да просто натура мудацкая наружу поперла. Думаешь, меня твои запястья не заводят и полосы красные на них? Мужик-то ты красивый, хотя и не мой.       Федор невольно покосился вниз — туда, где под свободными штанами друга что-то такое прорисовывалось. Иван перехватил взгляд, заржал.       — Да брось. Подрочу потом, не твои заботы. Ты мне одно скажи. Если бы я… В общем, если бы у тебя не было никого — я бы тебя сделал? Лег бы под меня? Можешь не говорить, если тебе вдруг неприятно, мне просто свои ощущения интересно проверить.       Федя смутился.       — Да черт знает, Вань. Оно у меня как-то не так, как у тебя работает. Влюбился бы — конечно лег бы. Мне как-то без разницы, кто под кем и в какой форме, лишь бы нравилось всем.       — Значит, не обманывает чуйка. Ты не столько топ сам по себе, как я, сколько на запрос Игорька реагируешь. Вот почему я тебя не распознавал никак. Демик ты мой.       — Кто?..       — Демисексуал. Человек, чья сексуальность зависит от эмоциональных привязанностей. Поэтому я, кстати, и считал, что ты чистый гетеро — ты же в Верку нашу был влюблен, и никого кроме нее не видел. А она ванильная на все сто. Вот и ты с ней ванильным гетеросексуалом был. А как Игорек в сердце поселился — стал под него подстраиваться. Слушай, а с Верой не мешает это все, нет? Прости, что лезу — просто жутко интересно. Но ты меня влет нахуй послать можешь если что.       — Да как-то… Спрашивай, ничего. Просто… Я сам не знаю, Вань. Честное слово. С Верой все по-старому: изобретательно и нежно, романтика, все дела. Оно как-то параллельными потоками все идет, что ли. Не пересекаясь. А вот с Игорьком — поперли эксперименты. Пацану надо, он заводится с полоборота, а мне нравится, когда он такой. У него глазища горят, и сам он прям светится. Я с клубом всю лабуду потому и затеял, что обещал ему всякое интересное. Мне и самому хочется, когда думаю, как ему от этого будет.       — Крутой ты, — с чувством выдал Ваня. — Всегда тебя уважал. Честно, завидую. Вот правда — ты ж такой классный… У меня все вечно сложно и по-мудацки — хочу того, кому это все нахуй не надо, а ванилятину с ним разводить не буду, потому что ну не смогу я так. Мне его завалить и ебать до потери сознания хочется. А он… Так что лучше вообще не лезть. Вот ты умеешь по-человечески… Вере одно нравится, Гарику — другое, ты каждому можешь дать то, что им надо, и сам при этом счастлив и кайф ловишь. Эх…       — Ярик?.. — тихо спросил Федя.       — Да он, чтоб его… Точнее, меня, его-то за что. Живет себе пацан, не вдупляет ни ухом, ни рылом, что я тут круги нарезаю. Я даже иногда подозреваю грешным делом — он не совсем гетеро, его бы и уломать можно. А толку? Таких, как мы, извращенцев с темой головного мозга — раз-два, да и обчелся. А по-другому мне не надо, не смогу я его просто ебать нежно и ласково, даже если даст мне. Мне охота связать его и выпороть, на колени поставить, изнасиловать. Ну вот как с таким к пацану подкатывать?..       Иван дышал тяжело, явно от собственных слов завелся. Федор хлопнул по плечу, возвращая друга в реальность, выдергивая из невеселых мыслей. Он бы и рад помочь — но уже столько раз все обговорено, и даже Федя, упрямо и старомодно верящий в то, что главное все же любовь, понимал — Ванька прав. Ярик ребенок. Федя Игорька-то пацаном зеленым считал, хотя там неполных восемь лет разницы. Ваня Ярика старше на шестнадцать, а мозгами и опытом — словно на целую жизнь. Яр — щегол, ему и двадцати пяти нет, им с Ваней — за сорок. Он бы и рад подтолкнуть друга, мол, дерзай, вдруг получится — а если нет? Ведь скорее всего нет, и мальчишка обидится, испугается, свалит, а Иван окончательно поедет крышей. Что тут скажешь, сложно все…       — Пойдем, еще по стаканчику раздавим, и я поеду, а ты ложись, Вань. Время, завтра работа же.       После коньяка Ивана отпустило. Он поигрывал пузатеньким бокалом, любовался на просвет темным янтарем благородного напитка и больше Яра не вспоминал.       — Пожалуй, пора расползаться — в койку надо, поздно уже и впрямь. Поедешь на извозчике?       — В таксо поеду, — привычно отозвался Федя. — Все равно машину оставил в офисе, мы же пили.       — Давай, толстый и красивый, вали уже, — хохотнул Иван. — А то доберусь-таки до тебя, сделаю, как ребенка.       — Хамите, — заржал Федор в ответ. — Учитывая, что ты имеешь в виду — это сейчас совсем двусмысленно и непристойно прозвучало.       — Подумаешь! Не учите меня жить, парниша, — тут же отговорился Ваня.       — Ого! Мрак, — закончил дядя Федя веселую перепалку очередной цитатой, как раз когда пришло сообщение о том, что «таксо» ожидает пассажира.       Они тепло распрощались, и он отчалил восвояси. Теперь насчет пятницы было как-то спокойнее. А вот за Ивана он и впрямь переживал. Убаюканный мерным шорохом колес такси, Федя прикрыл глаза, вспоминая, каким непривычным был его друг, когда вертел в руках опасный стек и хищно улыбался. Красивый мужик. Пусть ему повезет в жизни. Ванька заслуживал, уж кто как не он. Пусть найдет кого-то, кто будет на него смотреть, как Игорек на самого Федю. Или как Федя на Веру. Всем нужна любовь — в этом дядя Федор, много видевший и переживший, но не утративший душевной чистоты и света, ни секунды не сомневался.