Те, кто любит покрепче

      Мастер-кожевник, патлатый колоритный мужик со странным то ли именем, то ли прозвищем Велимир, проводил какие-то свои измерения, учитывая рост, длину рук и кистей дяди Феди, и в итоге пообещал сплести ему полюбившуюся «кошку», плоскохвостую «африканку», пару флоггеров разной жесткости, спанковый и «хлопушечный» стеки и снейк. Что делать с последним Федор еще не придумал, но сам вид кнута с короткой ручкой чем-то чертовски ему импонировал. В итоге он заказал все девайсы скопом, справедливо рассудив, что даже если игрушки останутся невостребованными, приятной и интересной атмосфере они поспособствуют в любом случае.       Еще пару сессий, пока Велимир колдовал над заказом, они пользовались девайсами Ивана. Затем Федор наконец опробовал собственные. За пару месяцев он узнал столько тонкостей, о которых и не подозревал, что диву давался: мир, в который он сунулся с разбегу, оказался намного разнообразнее и сложнее, чем ему казалось. По вторникам или средам, в зависимости от рабочей занятости, они с Ваней тренировались у того дома, а по пятницам Федор опробовал выученное с Марком. Он уже понимал, что первая сессия, несмотря на яркость и новизну эмоций, на самом деле была просто убогой, и удивлялся тому, что Иван сходу втянул его в экшен с партнером. Тот пояснил:       — Тебе нужно было прочувствовать саму основу, внутреннюю суть взаимодействия между тобой и нижним. Никакие слова, никакая практика без живого партнера не позволят тебе понять, ощутить всей душой во что ты ввязываешься и подходит ли это тебе. И потом — я же был рядом, и внимательно следил, чтобы ты не напортачил.       Федор признавал его правоту. Он не портачил и дальше, старательно обучаясь применять с Марком все то, что ему показывал и рассказывал Иван. Привыкал контролировать кисть, локоть или плечо, в зависимости от замахов, наносить прямые хлесткие удары или скользящие по касательной, учился вовремя отдергивать плеть или бить, резко выбрасывая руку вперед… И знал, что это все равно лишь начало, и только с практикой он поймет, что удается лучше всего ему самому, и что подойдет Игорю. Тяжело давались удары с протяжками: Федор их боялся, после того как неудачной горизонтальной протяжкой стеком неслабо разорвал себе кожу на предплечье. Но он упорно учился и этому тоже, осторожничая, вызывая у Ивана улыбку — и одобрение.       — Всегда лучше недожать, чем перестараться, — напоминал Иван. — Если нижнему не хватит, добавить ты всегда успеешь, а вот если перестараешься — ничего хорошего из этого не выйдет.       «Восьмерка» так и осталась для него любимым видом «нагона» при серии ударов, но освоить он за это время умудрился и банальный «маятник», который оказался банальным только на первый взгляд, и даже сложную «спираль», для которой идеально подошел его снейк, и которую Иван называл красивым выпендрежом.       Марк никак не комментировал происходящее, но от продолжения не отказывался, искренне благодарил и привык оставаться после сессий в клубе, проводя пару часов за разговорами на отвлеченные темы. Федора такой расклад тоже устраивал: со своей стороны он молча выметался из комнаты сразу после экшена, оставляя Марка, согласно его условиям, в одиночестве и покое.       С Гариком Федор старался перезваниваться по возможности чаще, устраивал сеансы секса по телефону и даже заказал на его адрес — а тот временно обитал в Вене — очередную забавную секс-игрушку в подарок, чтобы его любовнику не приходилось скучать. В приливе откровенности он как-то поделился своими похождениями и новым приобретенным опытом с Верой, которая посмеялась над «бесом в ребро» и обещала привезти какие-то особенные фиксаторы ручной работы из здоровенного и вроде как знаменитого секс-шопа в Амстердаме. Сама Вера уже почти полгода жила в Дании, однако обещала к лету вернуться на пару месяцев домой — Федор успел жутко по ней соскучиться.       Через добрый десяток сессий Иван, убедившись, что Федор с Марком уже вполне справляются без него, предупредил, что больше участвовать не будет.       — Конечно, ничему, кроме порки ты с Марком не научишься, учитывая его ограничения, но уж в этом сможешь достичь немалых высот. А остальное можно будет и с самим Игорьком опробовать, — напутствовал он.       Марк, вопреки опасениям дяди Феди, не казался расстроенным или разочарованным, и обещал при необходимости направлять и давать максимально внятную обратную связь, чтобы он мог набраться нужного опыта. Такой расклад для самого Марка был непривычным, новым, но ничего против он не имел, и лишь в очередной раз повторил, что соглашается исключительно на экшен, и просит соблюдать табу на любые лишние прикосновения. Взамен он обещал после сессий озвучивать свои впечатления и особенно — все замечания, если для них появится повод.       Первая сессия без Ваниного присмотра прошла для Федора достаточно напряженно, хотя он старался сохранять спокойствие. Но Марка он уже научился чувствовать, и, судя по реакции самого нижнего, тот был вполне доволен. Еще один непростой момент касался обсуждений экшена. Раньше во время общих посиделок в баре они не касались этих тем — обратную связь Феде обычно давал Иван, причем во время следующей тренировки у него дома. Говорить о том, что между ними происходило, в полном посетителей баре оказалось неожиданно неловко и неудобно и Федору, и Марку. Конечно, в отличие от прочих заведений здесь было достаточно тихо и комфортно, но атмосфера все равно не располагала к разговорам, затрагивающим что-то интимное, по крайней мере по ощущениям Феди. В итоге они пришли к компромиссу: Федор оставлял Марка одного в комнате после экшена на необходимое ему время, потом возвращался, и тот делился с ним мыслями о прошедшей сессии.       Марк отличался внимательностью к деталям, и это здорово помогало Феде. Он подробно рассказывал, в какие моменты чувствовал неудачные удары, случайные захлесты и протяжки, когда не стоило менять ритм, чтобы не сбивать настрой и не выдергивать из транса, и тактично направлял дельными и продуманными рекомендациями. Некоторые из его замечаний оказались новостью даже для Ивана, с которым дядя Федя продолжал делиться и советоваться.       — Марк, оказывается, кладезь нужной информации, — отметил мужчина. — Удивительно, что он пошел с тобой на контакт. Раньше он ни с кем не сближался.       Федор и сам чувствовал, что они с Марком говорят на одном языке. Ему казалось, что и самому Марку доставляет удовольствие расслабиться после сессии, и, удобно устроившись на диване в игровой комнате, обсуждать произошедшее между ними интимное взаимодействие.       Пожалуй, именно поэтому случившееся захватило его врасплох и совершено выбило из колеи.       В тот вечер они по обычаю беседовали, Марк улыбался, явно умиротворенный и спокойный. По устоявшейся с первой парной сессии традиции Федор подал ему руку, Марк церемонно к ней склонился. Вот только после ритуального касания губами руку Феди он не отпустил. Прижался щекой к ладони. Федор не шевелился, стараясь не вспугнуть случайную близость, и не очень понимая, как себя вести. Марк подался вперед, перетек еще ближе, осторожно коснулся губами губ, будто пробуя, замер. Губы были мягкими, бархатными, как и вся его кожа, как он сам. Этот теплый бархат накрыл одуряющей волной, и Федор ответил наконец на поцелуй, подхватил под затылок, чувствуя ласковое скольжение волос меж пальцами. Марк пьянил — особенно сейчас, особенно такой. Податливый, он отвечал жарко, голодно, до сорванного дыхания. Федор почувствовал, как закружилась голова, дернулся было обнять наконец, как давно хотелось, когда Марк вдруг отпрянул, как обжегся, буквально отскочил — от Федора, от мягкого дивана, от этого секундного призрачного жара, остро полыхнувшего меж ними.       — Нет. Нет. — Он зажал рот рукой, бледный, растерянный, с совершенно диким, черным взглядом.       Федя поднялся следом, шагнул, пытаясь успокоить, но Марк выбросил вперед ладони, отступил за низкий столик, отгораживаясь.       — Нет. Альт!       Стоп-слово выстрелило в наэлектризованном воздухе громом. Федор потряс головой, уже вообще ничего не понимая. Вспомнились слова Ивана: «Марк никогда не использует стоп-слово».       Марк тем временем обошел его по дуге, словно стремясь держаться как можно дальше, сгреб не глядя свои вещи и выскочил за дверь. Федя выругался зло, потер лицо ладонями. Какого же черта творилось?       Наспех убедившись, что одежда в порядке, он вышел в коридор вслед за Марком и наткнулся на Ивана. Тот прихватил его за локоть, впихнул в ближайшую нишу.       — Что стряслось? Какого лешего Марк вылетел из клуба пулей? Что ты натворил?       — Я?.. — от такого странного предположения Федор потерял дар речи. — Я натворил? Хотел бы я сам знать, что за хрень произошла!       Иван смотрел пристально, и, как показалось Феде, как-то недобро.       — Так. С Марком я сам поговорю, разберусь. А сейчас лучше уходи, Тео.       — Но…       — Просто уходи, ладно? — отрезал Иван.       Федор пожал плечами, молча развернулся. Хотелось по-детски хлопать всеми встретившимися по пути дверями. Хлопнул он в итоге разве что дверью собственной машины.       Дорога домой остыть не помогла, да и спалось ему отвратительно. Среди ночи он хотел даже позвонить Игорьку, поделиться недоумением и разочарованием, тем более что у того было еще не так поздно, но, подумав, решил не портить парню пятничный вечер. Да и что бы мог сказать Гарик, ни разу в жизни Марка не видевший, насчет того, какая ебаная муха вдруг того покусала?       Иван приехал в субботу к обеду. Уже слегка успокоившийся Федор оценил заботливость друга, пожертвовавшего выходным: обычно в свободные дни Ванька дрых как сурок, без задних ног, отключая телефон, домофон и дверной звонок разом.       — Марк пропал со всех радаров, мобильник молчит, — отчитался он. — Расскажи хоть ты, что было-то?       — Марк меня поцеловал, потом оттолкнул, брякнул стоп-слово и съебался, — пожал плечами Федя.       — Марк что??? — вытаращился Иван.       — Тебе какой отрывок повторить?       — Блядь. Серьезно? Марк — сам! — тебя поцеловал? Марк? А ты… ну ты точно… ничего такого не предпринимал?       — Ебанулся? Сейчас ведь нахуй пойдешь, — предупредил Федя.       Иван тут же сдал назад, поднял в примиряющем жесте руки.       — Прости. Черт, это как-то даже чересчур неожиданно.       — Я сам охуел, — вдохнул Федор. — Серьезно, Вань, я сам ни хренища не понял.       — Вот ведь пиздец. — Иван прочесал гриву, пояснил: — Я же говорил — Марк у нас как лакмусовая бумажка. Теперь в клубе будут считать, что с тобой что-то не так. А это не слишком хорошо.       — Этого мне не хватало, — Федя устало закатил глаза.       — Ладно, разберемся, — успокоил Иван. — Поехали куда-нибудь, пообедаем, что ли.       Хотя выходные и пошли насмарку, будни завертели Федора вседневный суетой, и стало не до Марка, поэтому новостей он совершенно не ждал. Как оказалось — напрасно: Марк позвонил Ивану.       — Поганец ничего не объяснил, но попросил передать тебе извинения и просьбу быть в клубе в пятницу. Я так понимаю, до него дошло, как круто он тебя сдуру подставил, и теперь он намерен это исправить, — весело сообщил мужчина, хлопая Федю по плечу.       Тот недовольно фыркнул.       — Детский сад — штаны на лямках…       — Да хоть так. Приходи, не дури. Марк накуролесил — пускай теперь сам отдувается, — рассмеялся Иван.       Федор не был уверен, что хочет видеть Марка и вообще бывать в клубе, но в пятницу его как магнитом потянуло в ставшую привычной обстановку. Правоту Ивана он понял сразу — на него впервые поглядывали косо, и от этого было… неуютно. Впрочем, Марк, ждавший его в баре, сразу подскочил навстречу. Со свойственным ему изяществом замер в поклоне.       — Я надеялся, что вы не откажете мне в этой встрече. Федор Дмитриевич, в прошлый раз я повел себя, как истеричный безмозглый школяр. Прошу меня простить. Не смею рассчитывать и далее на вашу компанию, но, поверьте, я искренне сожалею.       Федор помолчал, затем подал ему руку.       — Извинения приняты.       Он и сам не ждал от себя таких чопорных, высокомерных слов, скорее, думал, что ляпнет что-то обыденное, вроде «да ладно, проехали, с кем не бывает». Но вышло, как вышло. В ответ Марк не пожал протянутую ладонь, а мягко перехватил и поднес к губам. Федор затылком, лопатками чувствовал, как старожилы клуба удивленно переглядываются: более показательного признания его статуса быть не могло. Марк однозначно умел исправлять свои ошибки максимально эффективно.       — Я задолжал вам объяснение, Федор Дмитриевич.       — Это необязательно, — покачал головой мужчина. — Но если хочешь — я слушаю.       Марк кивнул.       — С вашего позволения — не здесь. Разрешите пригласить вас куда-нибудь, где мы сможем спокойно поговорить? Могу предложить одно уютное заведение поблизости.       Федор спрятал улыбку, краем глаза отмечая, как их провожают любопытными взглядами. Окружающие определенно решили, что Марк изменил своему принципу ограничиваться исключительно сессиями. У него мелькнула мысль, что они могли быть правы, но Марк действительно назвал какое-то незнакомое Федору кафе.       — Я вызову такси.       — Зачем? Я на машине, — отозвался Федор.       Марк уточнил адрес, убедился, что навигатор определил все верно, и до самого пункта назначения не проронил более ни слова. Кафе оказалось крошечным, тихим, уютным и с отдельными кабинками. Что-то отчетливо азиатское, японско-китайское, с низенькими столиками и кучей подушек на стилизованных топчанах.       — Вам подходит интерьер? — тихо спросил Марк.       Федор кивнул, разулся, устроился за столом. Марк заказал какой-то пряный чай, разлил его по глиняным чашкам, обхватил свою ладонями, гипнотизируя горячий ароматный напиток.       — Марк, — окликнул Федя. — Ты не обязан исповедоваться. Я этого не жду.       — Боюсь, теперь обязан.       Ему было больно и сложно рассказывать — но и Федору оказалось совсем непросто его слушать.       ***       Поздний единственный ребенок, он рос любимым, очень правильным. Радость и гордость семьи. Отца не было, зато была бабушка, которая также души во внуке не чаяла, и дед, с которым было так весело и интересно.       А еще он всегда знал, что он гей. Его никогда бы не поняли, не приняли, не простили. Он слишком любил семью, чтобы рисковать. Решил, что это какая-то ошибка, отклонение, болезнь, и что он ни за что не поддастся ей.       Сначала он отгородился от любых отношений, потом, уже в университете, попытался дружить с девушками. Там же, на втором курсе истфака, он и познакомился с Лидой. Лидочкой, солнышком, лучиком света.       Лидочка стала его лучшим другом, доверенным лицом. И женой — он искренне верил, что любимой. Он действительно безгранично ей доверял, а она оказалась достаточно умной, чтобы быстро все понять и истолковать правильно. И вызвать на откровенность. Он был пьян и все ей рассказал. Клялся, что справится с этим. Но вместо осуждения получил полное приятие. Поддержку, уверения, что быть гомосексуальным — нормально, и нет нужды коверкать свою природу.       И его понесло. Он впервые мог быть собой — Лидочка прикрывала его по всем фронтам, а годы были все еще неспокойные, статью за мужеложство отменили-то всего три года как. И все же ему никогда не дышалось так легко. Родных уже не стало, даже мамы, но рядом была Лидочка, он был молод — всего-то неполные двадцать, и наконец ощущал себя живым. Он прыгал из постели в постель, ввязывался в десятки романов, радовался и страдал — и нес свои переживания лучшей подруге. Она слушала, утешала, была рядом.       А он — не был. В своем эгоистичном, сверкающем всеми красками радуги счастье он не заметил, не понял, не уследил. Он знал, что у Лиды хроническая депрессия, но тогда еще не осознавал, насколько это может быть серьезно, а при нем она казалась такой спокойной, веселой… Пока не шагнула с балкона — их прекрасного, такого уютного с плетеными креслами и кофейным столиком балкона шестнадцатого этажа.       Она ни в чем его не винила — наоборот, оставила ему ласковое, полное добрых слов письмо с просьбой быть счастливым за них обоих. И признавалась ему в любви — огромной любви, о которой он, опьяненный свободой и вседозволенностью, как-то совершенно позабыл, фактически бросив жену, ставшую просто удобным прикрытием.       Жить ему тогда не хотелось настолько, что квартиру пришлось обменять — слишком сильно манил тот самый балкон. Но и позволить себе уйти следом он не мог. После трех лет безоблачного одностороннего брака, пролетевших как в райском сне, в полузабытье, он вспомнил об обязательствах. Родители Лиды были живы, а главное — намного моложе его собственных родителей. И у них недавно родилась младшая дочь, Микаэла, Мика. Лидочка, отговорившая мать от аборта, обещала, что они с Марком помогут с малышкой, и действительно помогала, пока была жива. Отец Лиды ненамного пережил любимую старшую дочь, сердце не выдержало. Оставался только Марк.       Клариссе Александровне, осиротевшей матери, похоронившей следом за дочерью еще и мужа, он сразу признался во всем. Ей хватило сил принять, не проклясть, не прогнать. Позволить быть рядом. С тех пор Марк жил для Мики. Доучился, пошел работать. Брался за любые подработки, чтобы малышка ни в чем не нуждалась. Увлек и ее спортом — фехтованием. Не слишком популярное среди девочек, оно, тем не менее, тоже требовало немалых денег. Как и репетиторы, курсы иностранных языков, и прочее, и прочее. Как отец, Федор отлично понимал, сколько Марку приходилось пахать, чтобы содержать немолодую, не слишком здоровую тещу, и девочку, над которой тот оформил опекунство. Впрочем, преподаватель от бога, историк не просто талантливый — по-настоящему одаренный, он быстро завоевал себе имя и устроился в неплохую частную школу. И мог себе позволить баловать Мику, уже подросшую старшеклассницу, умницу и красавицу, ставшую его любимицей, радостью и отдушиной.       Об отношениях он запретил себе думать навсегда. Его развеселое блядство стало причиной двух смертей, так что на этой части жизни он поставил крест. Одиночество и дыру в душе считал абсолютно справедливой и чересчур милосердной расплатой за все, что натворил. Решился позволить себе лишь одно послабление — сессии в клубе. Боль заземляла, оставаясь единственной доступной разрядкой. Иначе он просто сошел бы с ума.       ***       — Все было хорошо, пока я не потерял контроль. — Марк сосредоточенно исповедовался чашке с остывшим чаем. Взгляда он так и не поднял. — Не знаю, как так вышло, Федор Дмитриевич. Клянусь. До этого я не позволял себе ничего подобного. Мне жаль.       Федя понятия не имел, что на все это отвечать, и как держаться с человеком, вот так вывернувшим перед ним душу. Осторожно попытался как-то намекнуть, что в случае самоубийства человека с хронической депрессией сложно говорить о виноватых — и заткнулся, когда Марк наконец оторвался от чашки и глянул ему в глаза.       — Я видел у вас кольцо, Федор Дмитриевич, — голос Марка звучал глухо, безжизненно. — Вы говорили, вы женаты…       Федя хотел было возразить, что это совсем другое… и осекся. Другое? Он вдруг представил себе, что бы было, если бы на его эскападу с Гариком Вера, понимающая, любящая, добрая Вера отреагировала иначе. И полбеды, если бы развелась и забрала девочек. Федор бы лез на стены и дох от тоски — но это не самое страшное. Но что, если бы она… Думать дальше было страшно. Так страшно, что Федор, продернутый нервной дрожью до костей, невольно вцепился в край стола.       Марк улыбнулся — страшно, криво, как сломанная игрушка растянул в больном оскале бледные губы на посеревшем лице.       — Вот видите. Вы меня понимаете. Прощайте, Федор Дмитриевич. Еще раз приношу свои извинения за всю эту неприятную историю.       Федор смотрел, как он аккуратно обувается. Как уходит — исчезает из его жизни навсегда. И вдруг, в который раз внутренне удивляясь себе, холодно, жестко бросил вслед:       — Жду тебя в пятницу в клубе.       Марк застыл. Медленно обернулся.       — Простите?       — Ты меня слышал, — отрезал Федор. — В пятницу будешь в клубе. У нас сессия. Не опаздывай.       Марк молчал так долго, что Федор уже мысленно приготовился к тому, что его пошлют весьма и весьма далеко. Наконец в заледеневшем лице что-то дрогнуло, и он неловко, словно с немалым усилием согласно склонил голову.       — До встречи, Федор Дмитриевич.