10
2 декабря 2020 г., 03:21
Марк тяжело дышал, притянутый ремнями к кресту. Они давно опробовали и козлы, и прочие варианты фиксации, но сегодня Федор выбрал крест, как наиболее красивый и эффектный. Обнаженный Гарик, застывший в углу комнаты, пожирал их глазами и еле слышно поскуливал от нетерпения и острого возбуждения. Парень мертвой хваткой вцепился в перекладину, которую Федя запретил отпускать под страхом быть выкинутым из игровой комнаты к чертовой матери. Глядя на его впечатляющий стояк, Федор про себя улыбнулся: ждать Гарику оставалось недолго, но знать об этом ему было необязательно.
Марком он занялся показательно неспешно, растягивал удовольствие, любуясь отметинами на спине и ягодицах. Провел по ним пальцами, надавил, царапая, тесно притерся всем телом, вжимая в крест. Марк дрожал, закрыв глаза, напряженный, натянутый, как струна. Казалось, еще чуть-чуть — и он зазвенит, зазвучит, откликнется стоном. И все же он привычно молчал, лишь дыхание сбилось под напором Федора. Тот отпустил, отстранился, расстегнул многочисленные фиксаторы, оставив лишь цепочку, которая в этот раз дополнительно соединяла запястья Марка. Подождал, пока Марк развернется, и снова вдавил в стену, сгреб за волосы, заставив запрокинуть голову, впился губами в губы. Дернул на себя, не отпуская бархатисто-шелковой гривы вывел на середину комнаты. Устроился на кондовом устойчивом резном стуле, способном выдержать не только вес, но и активный напор нескольких людей скопом. Вынудил Марка опуститься на пол, намотал цепь на кулак, удерживая скованные руки, уложил его голову себе на колени. Носком обуви развел ему шире ноги, полюбовался приподнятым задом. Марк спрятал лицо, замер — лишь иногда словно простреливал разрядами нервный тремор.
Федор кивнул Гарику, щелкнул пальцами, указав на Марка. Тот вздрогнул от резкого звука, дернулся, с трудом отцепился от своей перекладины, добрался, пошатываясь, до коленопреклоненного нижнего, опустился рядом. Повинуясь жесту и взгляду Федора, сглотнул, прижался к Марку сзади пахом. Склонившись к нему, коснулся губами исполосованной спины, провел языком. Марк резко выдохнул, вцепился в руку Федора. Тот кивнул Гарику — мол, продолжай. Игорь улыбнулся опасно-ласково, почти хищно, приник голодным горячим ртом, заскользил по лоснящейся соленым потом, изукрашенной обжигающими отметинами коже. Марк вздрагивал, сорвано дыша, дернулся было — Федор удержал за цепь, за волосы, не дал даже попытаться отстраниться.
Когда умелый язык Гарика добрался до ягодиц, Марк впервые тихо, едва слышно застонал — беспомощно, как-то отчаянно, вжался сильнее в колени Федора, будто пытаясь найти защиту, опору. Когда Игорь скользнул жадным губами в промежность — закричал. Умолкнуть вновь ему уже не позволили.
***
После неприятного инцидента и последовавшей тяжелой исповеди Марка Федор поначалу не очень понимал, как с ним держаться. В очередную пятницу он провел сессию как обычно, и какое-то время развлекал того нейтральными разговорами. Но было понятно, что долго так продолжаться не может. Марк оставался настороженным, замкнутым.
Тогда Федор начал рассказывать про себя. Про то, как побывал на войне, а после Вера с Ваней вытаскивали его из депрессии и помогли справиться с ПТСР. Как выбрался, как родилась старшая дочь. Как случился тяжелый рецидив, когда бывший сослуживец то ли сам себе устроил передоз, то ли его убили. Как потом все наладилось и родилась младшая. Как в его жизни появился Гарик. Как сам Федор не понимал, что с этим делать, а Вера взяла ситуацию в свои руки и фактически пинком отправила Игоря на учебу, определив его дальнейшую судьбу. Как потом Игорь решил уехать, чтобы разобраться в себе и найти свое место в жизни, объехал полмира и теперь живет у Веры…
Недели летели за неделями, и Федор приручил-таки Марка, приучил говорить с ним. Делиться какими-то простыми бытовыми реалиями — про Мику, тещу, работу, то же фехтование. Он вроде и не лез намеренно в душу, но планомерно и упорно вытягивал на долгие беседы, не давая закрыться, отгородиться привычной стеной. Начинал в клубе, потом отвозил Марка домой — он настоял на этом, не желая отпускать парня одного в такси после нагруженных сессий. Ехать приходилось долго — Марк жил далеко от центра, и если метро скрадывало расстояние, то на машине все километры ощущались в полной мере. И по дороге они говорили, говорили, говорили… Марк, казалось, постепенно оживал — но и мучился виной из-за происходящего.
Пару раз Федор пытался аккуратно коснуться темы депрессии и ее последствий, однако Марк мягко, но непреклонно сворачивал беседу, а когда мужчина как-то рискнул продолжить, спокойно отрезал:
— Альт. На этом все, Федор Дмитриевич, простите.
И все-таки прогресс явно был. Федя это видел, чувствовал. Он отлично понимал, что Марк и сам давным-давно живет с депрессией, с застарелым неврозом, в постоянном стрессе. И что тому надо бы по-хорошему к грамотному специалисту на терапию, работать с травмой, а не убегать от всего мира и замыкаться в пузыре с выжирающим силы и отравляющим душу чувством вины, в тотальном одиночестве. Но ничего такого Марк и слышать не желал, и даже добраться до подобных тем не позволял.
— Мне хватает общения на работе. Пара десятков любознательных учеников, Федор Дмитриевич, — достаточно болтливая компания, можете мне поверить.
Федор, сам — бывший преподаватель, конечно, верил. И отлично при этом понимал, что речь совершено о другом, и что даже сотня самых докучливых и прилипчивых учеников на свете не заменит ни психолога, ни друзей и близких, которых у Марка не было. Которых он себе не позволял.
Что случилось именно в тот вечер — Федор не знал. Может, он сумел-таки заслужить доверие Марка. Или сработал накопительный эффект и тот просто сдался. Или же он соскучился по Федору, к которому уже привык, — в силу обстоятельств и работы они не виделись почти месяц, и когда наконец наступила свободная пятница и сессия, Марк дал понять, что по-настоящему рад встрече. Потому ли он подпустил Федора чуть ближе? Или Федор все же взял его измором, доконал и сломал?
Он по обычаю вез Марка после сессии домой. Пустынная в ночную пору объездная нависала деревьями, мигая глазками редких работающих светофоров. Федор, не спуская с дороги глаз, пытался вновь и вновь достучаться до Марка.
— Мика уже взрослая, скоро у нее будет своя семья. Тебе самому давно пора как-то устраивать личную жизнь.
— Я уже говорил, Федор Дмитриевич, что буду рядом с Микой столько, сколько будет нужно.
— А потом? Серьезно, ей пятнадцать. А что потом-то, когда она выйдет замуж в конце концов?
— Тогда я буду считать, что выполнил свой долг, — устало отозвался Марк. Эту фразу он повторял на разные лады уже черт знает который раз.
— И решишь наконец заняться собой?
— И решу наконец, что меня больше ничего не держит, — не выдержал мужчина.
Федор не сразу понял, а когда дошло — затормозил так резко, что обоих швырнуло вперед. Долбанул кулаком по рулю, вышел из машины, зло хлопнув дверью. Марк какое-то время сидел, не двигаясь, потом выбрался следом.
— Ты соображаешь, что несешь? — рявкнул Федя.
Марк пожал плечами, будто решив отмолчаться, не спорить понапрасну.
— Ты думаешь, ей бы это понравилось? — напрямую спросил Федор. — Твоей Лиде понравилось бы то, во что ты превратил свою жизнь?
Ему удалось-таки достать Марка всерьез, пробить его вечный кокон, в котором тот привык прятаться. Марк взбесился. Даже призрачный свет фонарей этого не скрадывал, пятнами выхватывая заострившиеся скулы на злом лице, горящие бешенством глаза.
— Не смейте, Федор Дмитриевич, — тихо предупредил он.
— Не сметь что? Не сметь говорить тебе, что ты творишь хтонь? Еще раз спрашиваю: ей бы понравилось? Ты сам сказал — она просила тебя быть счастливым за вас обоих. Что бы она сказала сейчас, если бы увидела тебя таким, Марк?
— Какая разница, что бы она сказала? — вдруг заорал Марк в ответ. — Какая к черту разница?! Она умерла!
Федор молчал, позволяя эху слов Марка прокатиться по пустой трассе. Давая ему время услышать самого себя. Марк вдруг побледнел так страшно, что Федор невольно дернулся было к нему — подхватить. Пошатнулся, отступая, прижал сведенные пальцы к губам, осознавая, что именно только что сказал.
— Ты не слышал ее при жизни. Может, стоит услышать хотя бы сейчас? — дожал Федор.
Марк словно надломился. Федя никогда такого не видел — а повидал он достаточно: будто из Марка разом выдернули какой-то стержень, удерживавший его изнутри, и он сложился исковерканным паззлом, сполз на землю прямо у машины, закрыв руками лицо. Федор не сразу понял, что его трясет от рыданий — абсолютно беззвучных, и оттого лишь более безнадежных и пугающих, кошмарных в своей надрывной молчаливости. Присел рядом, не трогая, не торопя. Ожидая — долго, бесконечно долго — пока со слезами выплачется, выревется накопившаяся застарелая боль. И лишь когда Марк застыл, уронив лицо в ладони, решился.
— Слушай, я не мастер говорить умные вещи. Но твоя Лида — она же любила тебя. И хотела, чтобы ты жил за двоих. А ты вместо этого похоронил обоих. Так нечестно. Не знаю, веришь ли ты в бога, бессмертие души и все такое, но представь, просто представь, что она тебя видит. И подумай, каково бы ей было видеть тебя вот таким. Подумай, ладно? Не о том, каким виноватым чувствуешь себя ты, не о том, что и как нужно было делать тебе. А о том, чего бы для тебя хотела она. И если тебе не все равно… Попробуй ее услышать.
Марк бессильно опустил руки. Заглянул Феде в глаза с мучительным, отчаянным вопросом.
— Федор Дмитриевич, если бы… Если бы по ваше вине умерла женщина, которой вы обязаны всем хорошим, что у вас было — вы смогли бы жить? Будь вы на моем месте — смогли бы?
— Да, — твердо, ни секунды не сомневаясь соврал Федор.
***
Он убедил Марка найти психолога. Убедил не отказываться от антидепрессантов, не скрывать этого от родных. По словам Марка, Кларисса Александровна, кажется, восприняла эту идею с явным облегчением.
— Неужели я все эти годы просто портил окружающим жизнь, Федор Дмитриевич? — спросил Марк.
— Будешь еще и по этому поводу самоугрызаться, придурок, я тебе точно въебу совершенно неэротично, — буркнул Федор, заставив Марка рассмеяться.
Сессии психолог рекомендовал не бросать — они стали привычным якорем для Марка, и пока были ему необходимы. Но само взаимодействие Федор полностью поменял. Старался обнимать Марка, чаще касаться. Быть ближе, делиться теплом.
— Ваш партнер не будет против? — разволновался было Марк.
— Дурак, — фыркнул Федя. — Игорек давно о тебе знает. Впрочем, если переживаешь — к сексу перейдем, только когда он вернется. Подходит тебе такой вариант?
Он сказал это больше в шутку, но в итоге все как-то так сложилось, что Марк принял его слова, как руководство к действию. И ограничивался объятиями, решив, что если и зайдет дальше — то лишь в присутствии Игоря.
Гарик и правда был в курсе с самого начала, и искренне переживал за знакомого ему по рассказам любовника Марка. Над его условием он поначалу посмеялся, а потом решил, что приедет вместе с Верой, у которой как раз планировался отпуск, и останется с Федором.
— Мне намного спокойнее, — признался он. — Как-то проще жить, зная, что весь мир — разный, и что хотя где-то творится полный бардак, есть на Земле и вполне адекватные места и страны. И я вполне могу там жить, работать и чувствовать себя комфортно. Нет больше ощущения ловушки, которая вот-вот схлопнется. Так что пока останусь с тобой, а там будет видно — возможно, все вместе соберемся переезжать в ту же Данию. А если и нет — сама возможность успокаивает.
Пару недель после приезда Гарика и Веры им было не до клуба: хотелось как можно больше времени провести вместе. Да и Ванька практически поселился поначалу у них.
Но пришла очередная пятница, и Федор договорился с Марком о сессии. Игорек психовал и волновался, как любой новичок. Они с Федором уже опробовали много всего дома, и Гарик был в диком восторге от их экспериментов, но все же сам клуб и первый полноценный экшен вне дома его пугали. Федор успокоил:
— Просто молча делай, что я велю.
И удивился тому, как готовно и послушно кивнул обычно задиристый и зачастую вредный Гарик.
***
Марк цеплялся за Федора, дрожа как в лихорадке. Тот успокаивающе перебирал и гладил его мокрые волосы, но не отпускал и не позволял дергаться, в то же время внимательно следя за Гариком.
Федор видел: Игорек не терял времени, пока путешествовал, и успел набраться опыта. С самим Федей он ничего подобного даже не пытался вытворять — но явно знал, как действовать с Марком. Когда скользкие от смазки пальцы — о, у Гарика были прекрасные, удивительно красивые, едва ли не музыкальные длинные чуткие пальцы — скользнули внутрь, Марк снова застонал в голос, сорвался на крик.
Отвыкший от близости, он кончил практически сразу же, едва Гарик взялся за него всерьез, но ни самого Гарика, ни Федю эта осечка не остановила. Гарик растягивал Марка мучительно долго, дразнил, пытая удовольствием на грани, пока по команде Федора наконец не взял его, беспомощного, одуревшего от того, что с ним, забывшим за эти годы, что такое секс, делали двое мужчин, явно поставивших себе цель вытрахать из него все мозги.
Второй раз он кончил под Гариком, сполз, обессиленный, к ногам Феди. Его тут же подняли, соскребли с пола в четыре руки, уложили на обтянутый кожей стол. Гарик удерживал его за плечи, выцеловывал дорожки на ключицах и шее, играл сосками, прикусывая и щипая, затягивал в глубокие поцелуи, перебивая дыхание, а Федор тем временем трахал, не щадя, насаживал на член до хрипа, до изнеможения. Марк пытался дотянуться до них или хотя бы помочь себе, но его держали — и Гарик, и Федор, а цепочка, сковывающая руки, мешала перехватить хоть какую-то инициативу, и он метался, распятый между ними, способный лишь покорно принимать неизбежное, пока его заласкивали, измучивали, зацеловывали, заставляя то кончать, то молить о возможности кончить. Когда Федор, сжалившись, подал знак Гарику, и тот, подобравшись сверху, забрал напряженный до боли член Марка глубоко в рот, пока сам Федя, ускорившись до предела, жестко вбивался в него сзади, Марк уже не мог даже кричать — он лишь скулил и всхлипывал, окончательно утратив контроль над собой, едва ли осознавая, что с ним творили.
Отпустили его только доведя до очередного оргазма. Гарик подал плед, Федя завернул в него бесчувственного парня, отнес на кровать. Оба устроились рядом, зажав его между собой, обнимая и оберегая. Сил на мысли — не то, что на слова — уже не оставалось, и Марк провалился в счастливое беспамятство.
