Это Просто Игра

Резкий запах июльских цветов ударил в голову, когда он зарылся лицом в шелковые волосы, обрамляющие выпирающие ключицы. Возможно, даже слишком резкий для столь нежного создания. Свет утреннего алого восхода заливался в просветы штор, наполняя душную комнату. Настенные часы показывали полдевятого утра, секундные стрелки тикали, отбивая свой привычный ритм. Толчок, еще толчок, он с силой, подобной ярости, врывается в ее бедра, отбрасывая голову назад и хватая девушку за длинные волосы. Податливо, не желая сопротивляться порыву, она приподнимается, держась за шею парня, и целует его, будто пытаясь вкусить его настоящего, найти ту самую сердцевину. Серые глаза мерцают, отражая в себе оранжевый восход, зрачки расширяются под воздействием бурлящего в крови адреналина, она упивается им, наслаждается каждой секундой пребывания с ним, на нем, под ним. Сейчас главное — быть рядом, не потерять, не упустить его, не дать его сердцу остыть к ней. Астория прикусывает его губу, чувствуя на языке горький металлический привкус крови, но не пытается его сглотнуть, добавив другие вкусовые оттенки, нет. Она чувствует эту горечь не только во рту, она наполнена ей, весь мир отдает ею. Смахнув еще не вылившуюся слезинку с глаза, она ощущает как сжимаются его мышцы там, а по телу разливается уже привычное девушке тепло. Астория мысленно дала себе смачную пощечину за, казалось бы, совершенно необоснованные переживания, в последнее время маячившие в ее сознании. Они были знакомы давно, ей иногда чудилось, будто она знает его всю свою жизнь. Каждую ямочку на его лице, каждый шрам, оставшийся на его теле, его редкую улыбку, его жгучую ярость, смешанную с ревностью в ее сторону. Но сейчас, смотря в его пустые серебряные глаза, она не видела в них ничего. Разгоряченные, возбужденные, они занимались сексом, чувствуя каждую клеточку друг друга. Вот только в нем она не видела ничего, пустое безэмоциональное поле, защищающее себя от проникновения внутрь его сознания. Он перестал делиться с ней сокровенным, чем-то, что было ему важно, вызывало его переживания. Словно то, что сейчас его руки проделывали с ее телом, было лишь зазубренной привычкой. Астория отгоняла эти мысли, пытаясь поставить окклюменционные барьеры в сознании, но каждый день, смотря на него, эта мысль снова всплывала в глубинах сознания. "А любит ли он меня вовсе, или это просто игра?". Драко смотрит на нее, впиваясь зубами в алые губы, сжимая ее маленький подбородок в тисках. Она, казалось, искренне верила в то, что он не заметит ее аккуратный жест, когда Астория, подобно запуганному израненному животному, смахнула слезинку с мокрых глаз. И когда они успели так отдалиться, что она стала бояться показывать слабость рядом с ним? Он мог предположить, что слезы в ее глазах вызвало безумное перенасыщение различными эмоциями, которые в ней зародило их утреннее бурное времяпрепровождение, вот только в них не было и толики возбуждения. Он больше не видел в ее лице ничего, кроме яркой, искренней, даже щенячьей привязанности к нему, нежелание и неумение осязать и понимать то, что сейчас происходило в его собственном сознании. Это все неправильно, чертовски неправильно — все, что он творит с ней, продолжая давать ей почву для надежд на счастливое семейное будущее и красивую сказку. Астория поворачивается на бок, впиваясь в него взглядом, рассматривая каждую впадинку, родинку и пору на его красивейшем, но таком далеком лице. Она как будто чувствует непримиримую тягу к тому, что все больше и больше отдаляется от нее, пытаясь запечатлеть в недрах памяти эту картинку, в которой можно было бы отыскать частичку счастья, ее счастья. Драко начал задаваться этим вопросом около месяца назад, ставя под сомнение все, что, казалось бы, сам так долго выстраивал и создавал из пепла. "А люблю ли я ее вовсе, или это просто игра?" И он знает ответ, но всеми силами отрицает его, отгоняет прочь из недр своего сознания, все еще отчаянно пытаясь найти в этих наивных голубых глазах отдушину, то родное, что он когда-то возлюбил, ту девушку, что вытаскивала его с края пропасти каждый раз, когда он готов был уже сорваться с мыса. Но она угасает, и с каждым днем Драко все меньше ощущает эту хрупкую границу между какими-либо чувствами и безразличием, затуманившим его голову. Она вновь смотрит на него, а ее легкие веснушки отражаются светом солнца, только что поднявшимся из-за горизонта. Ее пальцы мягко проводят по его скуле, слегка задерживаясь на уровне подбородка, будто почувствовав, как он сжимает его от напряжения, раскаленного по периметру всего его тела. И когда его начали раздражать ее прикосновения? Резко отстранившись, Драко встал с мягкого кроватного матраса и натянул на себя откинутые полчаса назад в сторону брюки, выполненные в итальянском утонченном стиле, который сейчас показался ему самым отвратительным зрелищем на всем белом свете. — Я думаю, тебе пора, Астория, у меня запланировано много дел на сегодня. До нее долетают лишь обрывки его слов, выделенные особенно холодным тоном. — Каких же? Мне казалось, что ты не наведываешься в Министерство по выходным. — Она подтянула к себе белоснежное одеяло, скрывая полную наготу, которая в какой-то момент начала ее смущать. — У меня могут быть дела и вне Министерства, поэтому я попрошу тебя, дорогая, в данный момент покинуть меня и мое поместье, — он специально выделяет это слово, ощущая, как оно вызывает на языке сильную горечь, смешанную с банальной человеческой усталостью. Астория хмыкает, пытаясь скрыть за этим действием вновь подступающие к глазам слезы, и молча собирается, напоследок хлопая деревянной дверью, да так, что можно с уверенностью сказать, что обитатели Мэнора услышали этот звук и уже точно проснулись. Драко мгновенно переключается с мыслей об утреннем, как он его мысленно окрестил, "неприятном инциденте" на более важную тему — в его доме эту ночь ночевал Лестрейндж, еще вчера открыто заигрывавший с его собственной женой. От этих мыслей из уст вырвался легкий смешок, перешедший в откровенный хохот, когда в голове Драко встала картина Грейнджер, зажимающейся в коридорах замка с его наглым братцем. Ему даже пришлось присесть на край кровати, припав головой к ладоням и всматриваясь в темноту закрытых глаз. Внезапно в голове, все еще затуманенной мыслями о неясности чувств к Астории, возникло неприятное осознание, начавшее тут же грызть весь остальной его разум и, как ему показалось, появившуюся из ниоткуда совесть. Он же и вправду вчера подверг Грейнджер опасности, оставив наедине с ублюдком, ворвавшимся в его столь размеренную, хоть и не самую счастливую жизнь, а придя вечером, не уточнил о характере поведения гостя в период его отсутствия. Вчера хотелось забыться, вдыхать аромат волос Астории, всем сердцем пытаясь найти в ней отдушину, то, что могло бы спасти его от ужаса рутины и той самой пропасти, в которую он вновь начал падать. Вот только она его больше не спасала, и его, возможно, не спасет уже ничего, кроме времени. Сейчас же, когда затуманившая его сознание апатия рассеялась, он привстал с кровати, по дороге накидывая на себя новую черно-белую рубашку в клетку. Его любимая темно-зеленая сейчас ни на секунду не привлекала, и он отбросил ее подальше, планируя попросить домовиков постирать ее. Такая реакция была объяснима для него: в глубине его темного и расплывчатого сознания все было душераздирающе просто — она пахла Асторией. Она пахла ей, а он больше не мог ощущать ее рядом, чувствовать жгучую вину в каждом вздохе, глотке и шаге. И когда ее запах стал для него разъедающим? Он обязательно разберется со всем, по крайней мере, ему хотелось в это верить, а сейчас, прихватив по привычке палочку и крутя ее на кончиках бледных пальцев, Драко направился прочь из своей комнаты.

***

— Нам надо поговорить. — Голос раздался прямо над ее ухом, вырывая из царства беспокойного сна, в который она успела провалиться лишь в третьем часу ночи, когда изучила все книги, любезно доставленные ей в комнату эльфами. Разлепив сонные глаза, Гермиона медленно приподнялась к изголовью кровати, чувствуя, как разрывается от боли ее голова. Шторы были задернуты, отчего свет поступал в комнату через крохотные щели промеж окна и ткани, создавая ощущения неоконченной ночи. Фигура, стоявшая прямо перед ее дубовой дверью со скрещенными, в ожидании ее пробуждения, на груди руками, была смутно различима в тусклом освещении. — И тебе доброго утра, Малфой. Он окинул ее с ног до головы оценивающим взглядом, от которого по телу девушки, находившемуся под теплым одеялом, пробежали мурашки. — Выглядишь так, будто всю ночь занималась чем угодно, кроме нормального сна, — наконец изрек Драко свой "вердикт", смотря куда-то в точку на стене за Гермионой, всеми силами огораживая себя от того, чтобы их взгляды хоть на мгновение встретились. — Чем мне заниматься, кроме того как читать. У меня же нет таких привилегий, как у Астории, чтобы все ночи напролет наполнять поместье потрясающими звуками ваших совокуплений. — Сарказм в ее голосе был отточен, словно острейший нож в арсенале Пожирателей, а сама Гермиона глядела прямо на него, теперь уже полностью приняв сидячее положение на матрасе. Упоминание Астории укололо что-то внутри его, как ему показалось, сердца, но Малфой предпочел перебороть это ощущение и впервые за сегодняшний день взглянул прямо в горящие огнем недовольства глаза брюнетки. — То, что ты называешь "совокуплением", Грейнджер, нормальные люди уже давно именуют сексом, думаю, тебе стоило бы заучить это понятие. Так, на будущее, глядишь, поможет. — Язвительность его грубого тона была ощущаема и осязаема даже за пределами Мэнора, на той же далекой опушке леса деревья бы дрогнули от столь пронизывающего взгляда, а птицы бы разлетелись по сторонам от звука его голоса. — В следующий раз обязательно загляну к вам в комнату в самый разгар страстей, дабы получить еще больше ценной информации. Ты же так искренне желаешь дать мне как можно больше знаний в данной области. — Последнее, чего я желаю, так это присутствия в моей спальне такой, как ты, — выплюнул он, смотря прямо в ее раскаленные глаза, которые излучали чистосердечное презрение в его сторону и холод, пронизывающий до костей, раздирающий на куски каждого, кто посмеет с ней заговорить в данную секунду. Гермиона вздрогнула, ощутив на себе холод, который излучал стоящий перед ней человек, словно каждый его выдох был порывом огня ледяного дракона. — "Такой, как я" — это какой? Давай же, скажи свое любимое слово, тебя никто не ограничивает в выражениях, — ее голос перешел на ядовитый шепот, а глаза сузились, наполняясь искринками боли и ненависти, когда она смотрела на то, как его лицо искажается от разрывающих чувств, которые она хотела вызвать в нем. Больше всего на чертовом свете ей хотелось, чтобы он выдавил из себя хоть одну чертову эмоцию, чертов кретин. Но он продолжал спокойно стоять, а на его физиономии больше не дрогнула ни одна мышца, все равно что он принял лошадиную дозу успокоительного. На секунду ей даже показалось,что за этой маской, именуемой его лицом, она разглядела что-то, смутно напомнившее ей сожаление, но он быстро скрыл его за гримасой безучастия ко всей ситуации. — Мы оба прекрасно знаем: я тебя так больше не назову. У меня будет гораздо больше способов испытать к тебе ненависть, основываясь на чем-то более важном, чем чистота твоей крови. Гермиона лишь взглянула на молодого человека исподлобья, всеми силами сдерживая нервозную улыбку, расплывавшуюся на ее уставшем лице. Все эти мелкие ссоры и словесные перепалки так сильно напоминали ей школьные годы, проведенные в стенах Хогвартса, когда все, чем занимались эти двое, были постоянные пререкания и взаимные оскорбления, смешанные со столь ненавистными шуточками в ее сторону. Даже сейчас, когда, казалось бы, все повернулось на сто восемьдесят градусов, он продолжает отпускать в ее сторону эти бессмысленные колкости, а она — отвечать ему, и они оба чувствуют это своим гребаным долгом. Эта мысль заставила ее нервно хохотнуть, и Гермиона тут же прикрыла рот рукой, но полное осознание того, что, будучи уже давно не школьниками, они продолжали вести себя как дурные дети, смешило и раззадоривало ее поломанную психику. Больше не сдерживая улыбки, она громко и открыто рассмеялась, глядя прямо в недоумевающие глаза блондина, смотрящего на нее так, словно перед ним сидела умалишенная. Он наклонился к ней поближе и, приподняв ее голову легким касанием за подбородок, вопросительно изогнул левую бровь. А девушка все смеялась, отведя глаза от Драко, и, казалось, находясь где-то далеко за пределами темного поместья, давящего на нее, словно она была в темнице. — Что с нами стало, Малфой? — Ее голос прорезал воздух, доносясь до его ушей отдаленно, словно она говорила откуда-то из подвала, а осознание смысла ее вопроса приходило постепенно. — Ты мог бы жить в этом доме с той, кого любишь, был бы счастлив с Асторией, все было бы по-другому. Ты никогда не думал, почему после всего, что мы пережили, нам не дано быть счастливыми? — Ее тон перестал быть насмешливым, а последние слова она произнесла с печальной улыбкой, застывшей на бледном лице. — Судьба решила, что мы недостойны этого, Грейнджер. — Он никогда не задумывался над тем, был бы он действительно счастлив, если бы каждый день просыпался рядом с Асторией, живущей в его доме в качестве законной жены и хозяйки поместья. Эти мысли не навеяли на него столь ожидаемого тепла и счастья, лишь легкую дрожь, и от них как будто исходил холод безучастия и безэмоциональности бытия. Он хотел было пошутить, что это было бы уж точно лучше, чем лицезреть на ее месте Грейнджер, но от чего-то эта шутка не вызвала в нем ни грамма усмешки и радости. Гермиона наблюдала за его лицом и за тем, как на нем, подобно облакам на небе, сменялись одна за другой эмоции. Она и сама уже не знала, зачем завела с ним столь откровенный диалог в столь неподходящей ситуации и самой атмосфере. Они не были друзьями и никогда ими не будут, он уж точно не захотел бы поделиться с ней самыми сокровенными переживаниями его затаившейся во мраке души. Драко, казалось, пребывал где-то далеко в своих мыслях, совершенно не замечая присутствия девушки, сидящей прямо перед ним. Его пальцы расслабились, позволяя ей вырваться из его хватки, и Гермиона непроизвольно отползла подальше, прижимаясь к изголовью кровати. — Зря я затеяла этот разговор. Ты сказал, что нам надо поговорить, я вся во внимании. Малфой словно очнулся ото сна, сфокусировав на ней свой потерянный взгляд и всматриваясь в некую точку на ее сосредоточенном лице. Астория сидит на краю кровати и внимательно рассматривает его, доверчиво улыбаясь и протягивая к нему свои нежные руки. Она все ближе и ближе, они вот-вот должны соприкоснуться лбами, ее горячим и его ледяным. Она касается ладонью его щеки, и он, не выдержав, отступает, чувствуя, как подгибаются ноги, а пол становится скользким и неровным, словно ледяная поверхность. — Ну же, Драко, любимый, подойди ко мне. — Ее голос раздается словно из поломанного граммофона, а высокие нотки в нем подрагивают, сменяясь яростными басами. — Ты же любишь меня. Он чувствует, как по всему телу пробегает жгучий холод, и всматривается в девушку, которая все продолжает приближаться к нему, протягивая бледные руки. Ему все слышится ее зов, но Драко лишь виновато смотрит на нее, поднимая руки к потолку, словно в надежде найти покой где-то там, на небесах, и подгибается в коленях. — Я не люблю тебя. — Шепот пронизывает комнату? и Астория останавливается, цепляясь руками за голову? и тихо отвечает что-то, но ему не дано было услышать ее ответ, заглушенный другими звуками. Трясущиеся плечи резко почувствовали прикосновение к ним и легкое покачивание, помутнение в глазах постепенно рассеивается? и изображение, хоть и туманно, но начинает проясняться. Он неустойчиво сидит на дрожащих коленях, облокотившись о край кровати и сжимая сильными пальцами одеяло. Девушка перед ним, трясущая его за плечи в попытке привести парня в чувство? точно не является Асторией. Она обеспокоенно проводит рукой по его лбу, измеряя таким способом температуру тела, но он настолько ледяной, что она оттягивает руку, чувствуя пробегающий по телу холод. — Малфой, черт возьми, что с тобой? — Гермиона обращается к нему, но это приходит в его сознание с небольшим опозданием, когда она уже тянется к палочке, чтобы провести над ним ряд магических действий, чтобы выяснить причины этой дрожи. — Я-я в порядке, — он, кажется, отвечает ей с сильной хрипотцой в голосе и неким остервенением, и девушка резко оборачивается, недоумевающе глядя на него, все еще держа палочку в начавшей подрагивать руке. Последний раз его преследовали постоянные галлюцинации в период первого полугодия после освобождения из-под суда Азкабана: каждый день он выходил на улицу, вдыхал свежий запах хвойных деревьев и листвы и ждал начала очередного приступа. Потом появилась она, всегда находящаяся рядом, вовремя берущая его за руку и прислоняющая ее к своим горячим губам и целующая ее. Успокаивающие разговоры и прикосновения двух желанных тел — раньше все это было таким нужным и жизненно необходимым, что представить свое существование без них было чем-то невозможным. С каких пор главным героем его кошмаров стала его любовь к Астории? А точнее, ее давящее отсутствие. — Ты не в порядке! Ты весь ледяной, нам нужно позвать целителя, у тебя был припадок! Он медленно поднял на нее свой разъяренный взгляд и сузил глаза с расширенными в них зрачками, радужка вокруг которых была необычайно-темного цвета, который больше походил на черный, чем на уже привычный ей серо-голубой. — Не нужно никого звать, Грейнджер, — прошипел он, постепенно вставая на ноги и, пошатываясь, неровными шагами пошел в сторону мягкого кресла, по-хозяйски уселся на него. Вся комната словно перевернулась, встречая нового хозяина. Девушка чувствовала это изменения в воздухе, которым она дышит, в вибрациях предметов рядом. Она всегда ощущала беспокойство, когда он находился в ее комнате, это присутствие словно молча напоминало ей, что она больше не хозяйка своей жизни, своей судьбы. Это даже не ее дом и не ее комната — это все дал ей он, в обмен на то, что она будет играть роль любящей и тихой жены на публике, а в самих стенах поместья не мешаться под ногами. Это все было в его стиле. Пошло, холодно, мрачно и отстраненно. Гермиона не могла жаловаться, она сама выбрала эту жизнь. А отказываться было поздно. Они оба это знали, этот факт болезненно нависал над их жизнью, подобно дождевой туче, которая вот-вот должна была пропустить через себя раскаты грома. — Давай хоть раз в жизни поговорим как нормальные люди, Малфой. — Очередная попытка достучаться до его головы. Но он отчаянно не хочет ее слышать и понимать, выпивая стакан холодной воды из графина. Так и тянет опрокинуть этот стакан в его надменное лицо, но изменит ли это что-то? Она знала: нет. Драко поворачивает к ней свою голову, смотря прямо в карие глаза, умоляющие прислушаться к ее словам, вылетающим из приоткрытых бледных губ. Она замолкает на полуслове и замирает, уставившись на него в ответ — ждущая чего-то, хоть каких-то слов в ответ от мужчины, ставшего ей мужем. — О чем ты хочешь поговорить? — наконец невинно отзывается он, отставив полупустой стакан обратно на тумбочку и впиваясь в нее еще более изучающим взглядом, будто делая некие пометки о своих наблюдениях в голове. Заинтересованный, внимательный, упивающийся своей властью над ней, заставляющий ее теряться в догадках о причинах сегодняшнего поведения и состояния. Все это в совокупности и делало его тем, кем он являлся — Драко Малфоем. — Что с тобой происходит? — Мы закрыли эту тему, Грейнджер, все в порядке. Мне надо поговорить с тобой на более важную тему, чем минутный припадок. — Снова перетягивает канат на свою сторону, заставляет весь театр играть по его четко прописанному сценарию, не давая никаких поблажек и ответов на вопросы. — Минутный припадок? Ты кричал, что не любишь меня, хотя это и так всем известный факт! — Я говорил это не тебе. — Действительно, в моей комнате же так много людей. — У меня была галлюцинация, довольна? — Он огрызнулся, впиваясь глазами в жилку на ее шее, вздымающуюся в такт быстрому биению сердца, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, разорвав ребра в прах. Гермиона нервно перебирает пальцами волосы и заправляет выпавшую из косички прядь за ухо, постоянно закручивая локон на пальце. Он замечает это неловкое движение и перемещает свой хищный взгляд на ее пальцы, продолжающие хаотичные движения. — Как вел себя Лестрейндж? — Малфой безмятежно глотнул воду из стакана, вновь наполненного жидкостью, и как ни в чем не бывало взглянул на нее, по всей видимости, ожидая полного отчета о действиях братца в поместье в период его отсутствия. — Все было в пределах разумного. — Если ты не лжешь, то я рад. Мне не стоило оставлять вас наедине так скоро, — вторую фразу он посвятил скорее самому себе, нежели ей. Его лицо тут же становится безучастным и непроницаемым, и он отворачивается, вглядываясь куда-то в сторону двери. — Какой мне резон тебе врать? — Гермиона щурится, пытаясь найти ответ на свой вопрос в его немом взгляде, снова заводя надоедливую кудряшку за ухо и расправляя подол длинной ночнушки, которая задралась вверх в районе ее бедра. Напряжение повисло в воздухе и с каждым рваным вздохом наполняло их тела. Драко так и не удостоил ее ответом и подошел к дубовой двери, уже собираясь уходить. — Оденься потеплее, Грейнджер, то, что ты видишь в окне, — лишь мираж. На улице пронизывающий ветер. Она отвернулась к стеклу, ведущему на улицу, услышав, как хлопнула за ее худой спиной входная дверь, закрывшись не до конца и оставив небольшой сквозняк. Гермиона распахнула окно, и в ее легкие ворвался свежий лесной воздух. Откуда-то из чащи донесся запах потушенного костра, и она вдохнула поглубже, словно стремясь затянуть весь аромат природы внутрь. Ее горло саднило, а кожа покрылась ощутимыми мурашками. Она высунулась на улицу сквозь отодвинутое стекло и потянулась к ветви вербы, растущей прямо у ее раскрытого окна. Прикосновение получилось невесомым, таким, словно она прикасается к чему-то непозволительному и тайному. Гермиона вздохнула полной грудью и почувствовала, как холод прожег ее изнутри, дыхание стало рваным и прерывистым. Но она не закрыла окно: отступать было не в ее характере. Обманчиво приятно. Почки начинают раскрываться. Весна пришла.

***

Горячий кофе с ликером опаляет горло, а в носу щекочет от едкого запаха корицы на поверхности напитка. Гермиона кутается в тоненькую накидку и делает глоток за глотком, пытаясь заглушить холод, уверенно поселившийся внутри нее. Ей не нравится эта комната, и ей непонятна причина того, что они принимают трапезу именно здесь. Две пары глаз устремлены на нее, но она упрямо смотрит вниз, не сводя взгляда с полной еды тарелки. — Как спалось счастливым супругам? — хрипловатый голос Максимилиана отрывает ее от разглядывания овсяной каши, которую она хаотично перемешивает ложкой в течение всего завтрака, так и не притронувшись к ней. Гермиона медленно поднимает взгляд и всматривается в темно-карие радужки его глаз, обладатель которых хитро улыбается ей и приподнимает одну бровь вверх, подмигивая. Слышится звон разбитого стекла, и она вздрагивает, чувствуя, как в горле появляется неприятный комок. Гермиона пытается сглотнуть — безуспешно. Какого черта они вообще решили завтракать здесь, а не в малом зале? Она смотрит наверх и перед ее глазами встает лишь одна картина, навсегда засевшая в глубинах памяти. Люстра летит прямо на нее, вниз, а тело отказывается сдвинуться с места. Еще секунда, и ее мучения будут окончены, осколок попадет ей в сердце и ее душа покинет тело навсегда. Руку пронзает жгучая боль, и она видит очертание надписи, вырезанной на нежной коже ножом, но не может разобрать ее значения. Ее резко оттягивают, а в голове мелькает мысль о том, что сейчас все продолжится и ее накажут за разбитое стекло. По щеке бежит одинокая слезинка, а за спиной слышится звон. Это те же самые стены, те же самые изумрудные рисунки на них покрывают всю поверхность потолков, и она чувствует, как пространство сжимается вокруг нее. Воздуха становится все меньше, и Гермиона пытается вдыхать как можно больше кислорода, в то время как дыхание все ускоряется. Драко стоит рядом, держа в руках осколок кружки, содержимое которой разлито по полу вместе с хаотично разбросанными частицами фарфора вокруг него. Она отчаянно шепчет одно и то же слово: "Нет", словно это своеобразная молитва, и опускается на колени, собирая осколки голыми руками и царапая ладони. До нее долетают обрывки чужих фраз и криков, но Гермиона их не слышит, все ее запястья залиты багровой кровью, а по щекам стекают ледяные слезы отчаяния. Наказать, растоптать, причинить боль. Все это, кажется, было так далеко, в ее прошлой жизни. Но оно будет преследовать ее всегда и настигнет, как сейчас, когда она сидит на холодном полу и утопает в острых кусках фарфора. Гермиона не помнит половину событий той ночи, но животный инстинкт подсказывает: звон бьющегося стекла означает боль. После падения люстры была боль. Боль существовала в ней с того самого дня и не оставляла ее ни на секунду. Постепенно она научилась жить с ней, научилась принимать и терпеть. — Да что ты творишь? — Кажется, этот вопрос относится к ней, и девушка приподнимает вверх выпученные глаза и в ужасе оглядывается. Непонимание, отрицание, ожидание дальнейшей боли. Она рефлекторно продолжает перебирать осколки руками, причиняя себе все новые и новые увечья. Пальцы дрожат, девушка яростно мотает головой, отказываясь сдвинуться с мертвой точки. В голове лишь одна уверенная мысль: ей надо все убрать. — Перестань сейчас же, Грейнджер. — Она чувствует, как ее хватают за руку и оттаскивают, но отчаянно сопротивляется. Приказы, боль, увечья. — Никогда не говори мне, что делать, никогда! — она кричит, возможно, даже слишком громко, ее яростное сопротивление чувствуется по всему поместью, но Гермиона не останавливается. Она ощущает, как ее пытается остановить мужская рука, но вырывается и, обронив шелковую накидку, пропитанную кровью, выбегает из зала. В ее комнате ей спокойнее, кажется, будто ничего и не случилось. Капельки крови скатываются на белоснежное покрывало, уродуя его все новыми и новыми красными пятнами. Она уже не плачет, лишь смотрит вперед, раскачиваясь из стороны в сторону и вдыхая воздух. Гермиона благодарит Бога за то, что она не закрыла окно перед уходом. Холод отрезвляет, действует как стакан ледяной воды, опрокинутый на разгоряченное тело. Она планирует спуститься через час, чтобы попросить у Драко лечебное зелье и извиниться за предоставленные неудобства. Только не в тот зал, туда она не сможет вернуться. Жалкая попытка показать свою силу перед воспоминаниями о пытках умершей Беллатрисы обернулась обнажением слабости. В голове стоит гул, но она слышит лишь звон разбитой люстры и крик Беллатрисы, увековечившей все ее шрамы. Это произошло в том самом зале, там, где они мирно попивали утренний горячий кофе, из нее пару лет назад выбивали всю жизнь и веру в спасение. Там, где Гермиона ковыряла ложкой в овсянке, ей вырезали надпись "Грязнокровка" на предплечье и заставили самостоятельно разрезать ее повторно, проходясь по еще не зажившим ранам осколком люстры. Она снова закрыла глаза. На потолке в этом зале все еще висела та же самая люстра. Они восстановили ее при помощи заклинания либо заказали точную копию. Как жаль, что нет возможности восстановить ее саму. Раздался стук в крепкую дверь. Гермиона всем своим существом надеялась, что сможет провести первый час в холодном одиночестве, вслушиваясь в гул леса и пение птиц, но ее планам никогда не было суждено сбываться. С порога на нее смотрели ярко-карие глаза. Они скорее были заинтересованы, чем полны сочувствия и жалости, чему она была несказанно рада. Ей не нужно было ничье сожаление, она получила его достаточно за последние несколько лет. — Мы можем поговорить? — Максимилиан спрашивал уверенно, не дожидаясь ответа, подошел к ней и впился в нее внимательно изучающим взглядом. Она хмыкнула и кивнула, обозначая свое, никому существенно не нужное, согласие и головой указала на кресло, где еще утром сидел ее муж. Воздух в комнате наполнился едким запахом ванильного табака, исходившего от гостя. Гермиона медленно вдохнула его, впуская яд в свои девственно-чистые легкие. — Наследник такого знатного рода предпочел медленно умирать от столь типичной маггловской привычки? — не сдержавшись от легкой усмешки, расплывшейся на бледных губах, уточнила Гермиона, рассматривая лицо парня, находившееся от нее в непосредственной близости. Максимилиан удовлетворительно кивнул и затянул дым внутрь своего организма из еще не потухшей самокрутки, выдохнув в приоткрытое окно. Смрад унесся ветром далеко, в сторону лесов, окружавших темное поместье ее мужа, смотрясь на его фоне весьма органично. Девушка сморщила нос и отвернулась, пытаясь найти поток свежего воздуха в комнате, наполненной резким ароматом никотина. — Драко рассказал мне о том, что происходило в том зале. Он знает про все то, что с тобой творила Беллатриса. — Он воспользовался окклюменцией? — она задала скорее риторический вопрос, уточняющий источник столь глубоких познаний Малфоя. В ответ лишь короткий кивок от Лестрейнджа. Ее понимающая ухмылка. Он говорил, четко обозначая факты, но не доходя до самой сути разговора, который решил затеять. — Мне не нужно ничье сочувствие, прошу, избавь меня от этого. Прошло много лет, это все — лишь отголоски туманного прошлого. — Она пожала плечами и отвернулась, продолжая глядеть на раскачивавшееся деревце вербы, сующее свои ветви внутрь комнаты. — Ты плохо меня знаешь, Гермиона Грейнджер, — Максимилиан усмехнулся, откусив плод винограда с грозди, и ослепительно улыбнулся, обнажая целый ряд белых клыков. — Я не люблю сочувствовать людям. Мне больше по душе секреты. Она недоумевающе взглянула на него, приподняв бровь вверх в немом вопросе. Только сейчас руки по-настоящему начали саднить, и девушка непроизвольно сжала челюсть, чувствуя, как болевой порог становится все выше и выше. — Я люблю узнавать секреты других, Гермиона, но для этого мне приходится делиться своими собственными, — он по-театральному печально улыбнулся и прокусил еще одну виноградинку, чувствуя, как кисловатый сок наполняет горло, смешиваясь с едким запахом табака. Уголки губ вновь приподнялись в усмешке, на этот раз, как показалось Гермионе, горькой. — И что же ты хочешь мне поведать? — Весьма занимательную историю, которая покажет, насколько мы похожи. Возможно, тебя это удивит или обескуражит, но смею заверить: каждое сказанное мной слово — чистая правда. Он придвинулся ближе к ней, на этот раз с полной серьезностью смотря в ее карие радужки глаз и что-то в них разыскивая. — Хотел рассказать тебе о дне, когда моя родная мать чуть не убила меня, — прошипел Максимилиан, наслаждаясь ее медленной реакцией. Он отошел чуть подальше, чтобы находиться в полной зоне ее видимости, и расстегнул черную рубашку, обнажая свою спину, вдоль и поперек покрытую большими уродливыми шрамами. Шрамами, почерк которых был печально известен всем обитателям магического мира. Можно было уверенно сказать одно: это была работа Беллатрисы Лестрейндж. Это она сотворила со своим собственным сыном.