Это Просто Игра

Ужасающие на вид, уходящие вглубь кожи отметины покрывали всю его спину, в некоторых местах собираясь в замысловатые узоры. Словно сотни различных по форме ножей разрезали кожу, оставив на ней различные витиеватые шрамы. По прошествии долгих лет болезненно-красный оттенок всё ещё присутствовал на них. Тонкие бледные пальцы по инерции потянулись к рубцам, легонько проводя по ним, будто вырисовывая невидимые линии. Дрожащей ладонью она, словно завороженная, прикоснулась к огрубевшей коже, когда её запястье резко перехватили. Гермиона замерла, слыша лишь тяжелое дыхание напряженного мужчины, крепкой хваткой держащего ее за кровоточащую руку. Кажется, из-за этого опрометчивого действия кровь потекла сильнее. Такое уже случалось с ней, наверное, надо просто ждать. Он был так близко, что исходивший от его губ запах табака прошел сквозь кожу, отравляя внутренности и запуская свои ядовитые когти вглубь девичьего тела. Максимилиан в спешке отодвинул её от себя, не давая рассматривать свои увечья ни минутой больше. От мужского тела исходил странный жар, с каждым вдохом все сильнее наполняющий легкие. Этот пожар был словно что-то инородное, сочившееся из глубоких бордовых шрамов, пугающее и в то же время пленительное. Гермиона вскинула голову, встречаясь с карими глазами расфокусированным взором. Картинки в воображении сменялись одна за другой, вызывая сильный поток тревожных воспоминаний. Нож в руках Беллатрисы, скользящий меж тонких пальцев, густая кровь, сочащаяся из открытой раны на предплечье, её душераздирающий крик. Она резко отдернула расцарапанную руку, глядя на брюнета с искаженным гримасой ужаса выражением лица. — Это сделала она? — Разрывающаяся от сильной боли голова напрягала, и Гермиона отказывалась верить и сопоставлять факты, осознавая, что такое с человеком может сотворить собственная мать. Та, кто носила его под собственным сердцем и должна была давать любовь и нежность, собственноручно искалечила родное дитя. Гермиона хорошо помнила свою маму, чего теперь нельзя было сказать о той. Помнила их вечерние чаепития в полумраке, когда они вдвоём сидели на кухне, смотря на пламя одинокой свечи. То, как женщина добровольно отказывалась от любимого крепкого кофе, чтобы не нарушать их излюбленную традицию. А на какие жертвы шла Беллатриса в отношении своего сына? Не убила его в приступе неконтролируемой ярости, ограничившись парой десятков порезов? Максимилиан, пристально смотрящий в ее потрясенные глаза, зрачки в которых сузились до небывалых размеров, горько усмехнулся, облизывая нижнюю губу. — Все до единого — её ручная работа, — безэмоционально, словно говоря о чем-то обыденном, отозвался мужчина, внимательно наблюдая за тем, как меняется выражение лица собеседницы: начинает подергиваться нижняя губа, а искаженная отвращением улыбка превращается в приоткрытые в ужасе губы. — За что? — отрицание и неверие отчетливо слышались в дрожащем голосе. В отчаянии Гермиона замотала головой из стороны в сторону, сожалея о сказанном. Осознание глупости и бестактности собственного вопроса пришло к ней спустя пару мгновений, когда она взглянула в глаза собеседника, увидев в них лишь отторжение и жесткость, столь привычные для его покойной матери. Будто на такое могут быть причины, будто можно найти какое-то оправдание тому, что она сделала с невинным и беззащитным ребенком. Таким ли невинным он был? Губы Максимилиана сжались в тонкую линию, полностью стерев сладкую ухмылку с его лица. — За то, что я не подходил по критериям. — Он вновь сделал затяжку, не смущаясь того, что вся комната наполняется дымом и едким запахом никотина, исходившим из его губ. Они молчали, ожидая, когда следующая реплика последует из уст одного из них, не желая продолжать этот обреченный на вечную недосказанность диалог первыми. Максимилиан посильнее затянулся ванильным табаком, словно делая свой последний вздох, и с упоением принялся разглядывать пепел, хаотично рассыпанный на маленьком столике. Он прокашлялся, так и не поднимая взгляда на девушку, и хрипло усмехнулся, сдувая всю золу своим горячим дыханием. — Мне было одиннадцать, когда я впервые не оправдал их ожиданий. Не смог убить, — каждым своим словом он вытягивал из девушки всю наивную надежду на то, что в этой истории может быть хороший конец. Что в итоге обязательно проявится какой-то свет, который станет рациональным объяснением тому, что произошло с ним и его изуродованным телом. Повисло мертвое молчание, изредка прерываемое лишь тихим дыханием Гермионы, которое она всеми силами пыталась усмирить и успокоить, глядя в одну точку за собеседником. Максимилиан, все это время двигаясь лишь в направлении бычка сигары, потянулся рукой к брючине, с остервенением ища что-то в кармане. Гермиона дернулась, когда мужская рука пред её глазами протянула ей нечто, похожее на небольшой черный чехол, покрытый дорогой кожаной оболочкой. Ванильная сигара, находящаяся внутри, вмиг оказалась у нее на ладони. Она задумчиво покрутила её на кончиках пальцев, обдумывая рациональность своих дальнейших действий. Доселе ей никогда не приходилось пробовать табак, впускать никотин, который она именовала никак иначе, как "яд", в свой девственный организм. Сейчас было даже смешно осознавать горькую правду того, что, в то время как обычные подростки пробовали свои первые сигареты, ощущали первый жгучий глоток крепкого алкоголя в горле, она пыталась не умереть на очередной военной вылазке. Растерянно притянув сигару к губам, Гермиона молча кивнула, показывая свое согласие и мужчине, и самой себе. Он беспрекословно прикоснулся к бычку палочкой, поджигая её. Губы сами раскрылись, чувствуя горьковатый привкус ванили на языке и едкий запах дыма. Наверное, если бы она осталась тогда жить в мире ее родителей, обычном мире, это занятие стало бы одним из её излюбленных. Первый слабый вдох, и она ощущает, как резкий запах ударяет внутрь, заставляя нос сильно пощипывать. Из глаз скатываются непрошеные слезы, но, несмотря на все это, она также чувствует упоение, удовлетворение от своих действий. Вторая затяжка уже более мирно протягивает внутрь её организма никотин, а мозг все сильнее расслабляется, кажется, готовясь принять любую доселе недопустимую для него информацию. Боль в руке притупляется, и она перестает обращать внимание на кровотечение из изрезанного запястья. Горько, неправильно, необходимо. — В двенадцать я восстановился в их глазах, одним проклятием убив здорового мужчину лет сорока, — его бархатный голос раздается прямо у её уха, обдавая нежную кожу томным горячим дыханием. Она съеживается, словно уменьшается под ним и его непреклонным тоном. — Я не помню его лица, имени, была ли у него семья. Помню лишь его крики, блуждающие по замку матери, отчетливо слышные мне даже в восточном крыле. Очередная затяжка, и горький запах ванили перестаёт быть таковым, преобразовываясь в нечто приторно-сладкое. Ей это нравится, она упивается этой неправильностью и ядом, наслаждается моментом своего девичьего неповиновения судьбе. Леди Малфой выпускает дым табака из своих уст в собственной спальне, не стыдясь попасться на глаза любимого мужа. Едкий запах никотина попадает в сетчатку глаза, снова вызывая одинокую слезинку, скатывающуюся по бледной выпирающей скуле. Она уже не так уверена в том, действительно ли причина её слёз кроется в дыму, когда вслушивается в продолжающийся рассказ мужчины. Где-то вдали начинает покрапывать дождь. В Лондоне не бывает весны, в Лондоне стоит вечная осень. — Он умирал безболезненно, — голос снижается до приглушенного шепота, будто кто-то в этом чёртовом поместье может услышать то, о чём они говорят. Холодная дрожь, прокатившаяся по телу, и нервозный смешок — всё это, столь несвойственное ей, внезапно выдает собственное тело. Гермиона не перебивает его, смиренно слушает, делая все более сильные затяжки. Без них она бы не смогла принять его слова. Каждая фраза, произнесенная им, встаёт перед её глазами, словно живая картина. — Я не дал ему долго мучиться, практически сразу пустив смертельное проклятие в полуживое тело. Они знали, что я сделал это не из гуманных побуждений. Я просто не хотел марать руки. — Он провел кончиком пальца по своему предплечью, снова и снова вырисовывая на нём примитивный узор. Бледные губы сложились в улыбку, когда, держа сигару в зубах, он закрыл глаза, словно предаваясь неким воспоминаниям. — Это было недостойным поведением для наследника такого рода, как Лестрейнджи. Ты же, как никто другой, знаешь, Гермиона, любое неповиновение карается наказанием. Девушка чувствует, как внутри что-то сжимается. Она закрывает руками уши в попытке не слышать его дальнейших слов, но, на удивление, он замолкает. Гермиона разглядывает его, ища в тёмных глазах ответы на те вопросы, что не осмелится высказать вслух. Максимилиан лаконично пожимает плечами, будто всё то, что он поведал ей, не стоит ни гроша внимания. Она рефлекторно обнимает себя израненными руками, чувствуя, как очередной порыв боли тонет в затяжке табака. И почему она раньше не попробовала этот способ спасения? Непредвиденное движение мужской руки, и сигара выпадает из её пальцев, уносясь куда-то вдаль по велению его палочки. Она, словно обманутый ребенок, осматривается по сторонам в немом вопросе. — Ты слишком сильная для того, чтобы лечить себя этой дрянью. — Он замирает, смотря сверху вниз, стреляя взглядом прямо в её глаза. — Ощущение того, что оно помогает, —не более, чем жестокий мираж. Чтобы избавиться от боли, её надо прочувствовать, а пользоваться никотином как временным заглушением — удел слабых. Взгляд янтарных глаз устремился ввысь, и Гермиона слегка приподняла правую бровь. Он был невыразимо прав, она это хорошо понимала. Но она устала бороться со страхами прошлого, с непрекращающейся болью, ей хотелось их просто уничтожить, стереть из книги жизни, словно никогда и не было. — Значит, ты слабый? — Не вопрос, скорее колкость в его сторону, дабы не показывать своё неозвученное согласие. Заткнись, просто заткнись. Сын Беллатрисы Лестрейндж не может говорить ей о том, какая она. Никто не может, а ежели решат выразить свое непрошеное мнение, то будут глубоко не правы. Она устала от того, что каждый второй считал своим долгом сказать ей, какая она сильная. Сильные не закрывают уши, сильные не режут руки осколками стекла, сильные не отступают от своих мечтаний. Они борются за то, чтобы жить счастливо, не запирают себя в поместье с мнимым любимым мужем. Они не рвут нераспечатанные письма от старых друзей, потому что боятся увидеть в них доказательства того, что совершили ошибку. Они не заколачивают собственный гроб каждый день, когда в очередной прочитанной книге не находят способ спасти родителей. Они живут дальше. А она не может. Хочется выкрикнуть всё это прямо ему в лицо, убрать эту снисходительную улыбку с его физиономии. Но Гермиона молчит, смотря на него в ожидании каких-то слов, но, по правде говоря, она хочет, чтобы он держал язык за зубами. Однако пока она не научится озвучивать свои желания, люди не смогут угадывать их. Максимилиан не молчит, ему есть что сказать, смотря в эти на первый взгляд пустые глаза. — А я и не говорил, что я сильный. — На этот раз он не отводит взгляд, что малость пугает собеседницу. Она прилагает большое усилие, чтобы не отвернуться от его колкого взгляда. Гермиона не ощущает его присутствия в своей голове, но более чем уверена, что его глаза читают её насквозь, словно открытую книгу. Она всегда была такой чертовски понятной, без какой-то таинственности. Люди любят говорить о том, что в каждой женщине должна быть загадка. Она скорее являлась живым ключом ко всем головоломкам либо же была недостаточно хороша, чтобы называться настоящей женщиной. — Я встречал лишь единицы по-настоящему сильных личностей за всю свою жизнь. — Твоя сортировка на сильных и слабых поддаётся критике, — она усмехнулась, одаривая его ледяной улыбкой и обнажая весь ряд передних зубов. Темные глаза угрожающе сверкнули в предвкушении опровержения его последующей реплики о том, какая она сильная. — Предоставь хоть одного, помимо меня, кого ты бы назвал таковым. Скрещенные на груди руки и приподнятая в неполном изгибе бровь — Максимилиан и ухом не ведет в ответ на язвительность девчонки. Он равнодушно смотрит на неё, словно решая, продолжать ли этот диалог, и затягивается очередной порцией дыма из новенькой сигары. В её голове невольно проносится мысль о том, что такими темпами к тридцати годам его лёгкие станут чернее туч, сгущавшихся над поместьем в данную минуту. Их можно было разглядеть из открытого окна, первый весенний дождь должен был прийтись на сегодняшнее число и упрямо двигался в сторону места обитания Малфоев, подгоняемый порывами бушующего ветра. — Если ты так настаиваешь, то я не могу отказать даме, — он словно пропел эту фразу, пробуя каждое слово на вкус, — но не могу заявлять о том, что тут мы сойдёмся в наших суждениях. — Вновь усмешка, уже менее злостная, скорее, от безнадёжности: — Наш с тобой общий знакомый, давний друг моей матери, которого она возносила до небес. Старый добрый Лорд Волан-де-Морт был несказанно сильной личностью, но, как я уже говорил, вряд ли ты согласишься со мной в этом вопросе. — Он затягивается очередной порцией никотина и одёргивает только что натянутую рубашку, впиваясь взглядом в глаза девушки. Она морщится, словно сказанное им было чем-то отвратительным, недостойным быть произнесенным в этом дивном Новом Мирке. — Сильные люди не будут прятаться от смерти, они примут её, — в ответ на его непроницаемый взор Гермиона с уверенностью в глазах поднимает голову так, что их взгляды встречаются. Словно пламя и лёд, искры огня и порывы метели. Максимилиан набирает в грудь побольше воздуха, смешанного с дымом сигар, и резко протягивает к собеседнице свою руку, на которой отчетливо выделяются голубые вены. Так вот что имела ввиду Беллатриса под голубой кровью. Миг, и её хрупкое тело прижато к стене, а ладонь мужчины уже покоится на тонкой шее мёртвой хваткой. Он слегка приподнимает её в воздух, отчего по телу проходят заряды электрического тока, а сердце начинает биться быстрее. Рваные выдохи вырываются из её горла, а по лицу скатываются капельки холодного пота, смешанные с непрошеными солёными слезами. Максимилиан слегка ослабляет хватку, наблюдая за тем, как девушка истошно пытается вдохнуть как можно больше кислорода. — А ты не боишься умереть? — его голос снижается до шёпота, а уголки глаз приподнимаются, когда он ухмыляется. Гермиона с ужасом в покрасневших глазах смотрит на него, пытаясь что-то сказать, но голосовые связки отказывают одна за другой. — Вся наша жизнь — это просто игра, мы находимся в постоянной борьбе за право на более долгое существование. Инстинкт самосохранения есть у всех без исключения, не спорь. Так скажи мне, Гермиона, ты боишься смерти? — Хватка его руки вокруг шеи ослабла, давая кислороду ворваться в изможденные легкие. Девичье тело сползло по стене, медленно оседая на холодном полу. Тонкая ткань накидки позволяла прочувствовать весь холод и заставляла тело биться в легких судорогах. Где-то за окном слышится первый раскат грома. Она мечтает выбежать на улицу, наслаждаясь полыханием молний в светлом небе. Утренняя гроза сегодня особенно прекрасна, её звуки добавляют бьющейся в конвульсиях Гермионе особого шарма. Девушка медленно, пытаясь сфокусировать взгляд, поднимает мокрые от слёз глаза наверх, чувствуя на себе внимательный взор мужчины. Из раны на руке снова вытекает красная струйка крови, столь сильно напоминающая быстро ползущую змейку. Ей не больно, скорее, противно от произошедшего только что, где-то в горле появляется густой комок, который она при всём желании не может сглотнуть. Кап — кап — кап Прелестная белая накидка окрашивается в отвратительный бордовый оттенок. Она не любит этот цвет, даже ненавидит. Он принадлежит гриффиндорцам, считается одним из цветов храбрости, столь неподходящей для Гермионы. Она самая настоящая трусиха, недостойная этого звания. То, как она тряслась в его руках, в очередной раз подтверждало его тезис — они все боятся смерти. Если ты боишься умереть, значит, ты всё еще жив. — Я боюсь прожить один лишний день, Максимилиан, смерть для меня стала бы подарком с небес. — Когда она научилась так хорошо врать? Ответ сам напрашивается на ум, в то время как кольцо на безымянном пальце загорается незримым огнем. Невозможно жить с её мужем и не освоить навык идеальной лжи. Вот только действительно ли она настолько идеальная? Максимилиан снисходительно улыбается, всматриваясь в красные следы его рук на её шее. Рвотный рефлекс срабатывает, когда когда она видит его сочувствующий взгляд, устремленный прямо в её глаза, сосуды в которых местами полопались. Кровавые разводы в сетчатке похожи на красные розы, такие же, как в день их свадьбы. Они украшали всё чертово поместье, ни один коридор не был забыт и пропущен. Она лично собирала каждую розу, выбрасывая её в топку вместе с ненужными подарками лицемерных гостей. Пожалуй, это было одним из лучших занятий в тот день, по крайней мере, наблюдение за тем, как скукоживаются кровавые лепестки под воздействием пламени помогало ей почувствовать себя гораздо лучше. Гермиона ненавидела красные розы, но она молчала. Она любила жёлтые пионы. — То, что только что произошло, было лишним, мне не стоило такого позволять. Те, с кем я провёл всю свою жизнь, считали такие вещи будничными. — Его извинения были как очередной удар ножа, попавший в жизненно необходимый орган. Суженные глаза смотрели куда-то в сторону, не желая больше встречаться с карими глазами, не хотели видеть в них жалость. — Прости меня, — он протянул ей руку, приподнимая худое тело и помогая привстать. Рука отдернулась, и она посторонилась, быстро усевшись на кровать. Кап — кап — кап Главное не смотреть ему в глаза, главное не видеть в них сочувствия. Рана на руке все еще кровоточила, окрашивая дорогое постельное бельё кроваво-красным оттенком. По телу прошлась волна извращенного удовлетворения — пускай и таким способом, но она запачкает фамильное поместье своего мужа. Хотя, судя по услышанному ею на собственной свадьбе, Гермиона замарала его своей кровью тогда, когда стала женой Малфоя. — Не извиняйся, я не хочу, — голосом, нет, хрипом, полным скрытой мольбы, пробормотала она, откидываясь на массивные подушки. Кажется, кровь течёт слишком сильно. Возможно, удушье как-то повлияло на её приток. Силы покидают девичье тело, все вокруг становится мутным, словно вода в болоте. После её слов последовало лишь долгое молчание, вслед за которым закрылась входная дубовая дверь. Она снова осталась одна.

***

Лежать молча, смотреть на белый потолок, на котором ясно проглядывался каждый разряд молнии, отражающийся на мраморе — всё это потеряло своё очарование, когда капельки крови на запястьях начали становиться объёмнее и ощутимее. В глазах появилась мутная темнота, которую поначалу можно было списать на небо, но часы отчетливо показывали два часа дня. Попытка встать с кровати осталась безуспешной, за ней последовали лишь сильное покачивание и потеря координации. Ей нужно дотянуться до палочки, но Гермиона не видит её. Отголосок разумного сознания подсказывает, что ей нужно кого-то позвать. Но из охрипшего горла вырывается лишь слабый стон, приглушённый раскатом грома. Она рассеянно глядит на небо, цвет которого стал лазурным. Такого же цвета, как глаза у Рона. И как у Драко. Воспоминание о супруге впервые в жизни отдаётся в сердце искренней радостью. Она нервно пытается сфокусироваться на мысли, которая может стать ключом к её спасению, но гул в голове смешивается с грозой и плесканием воды. Неужели из неё вытекло уже так много крови? Расплывчатым взором она замечает хлещущую из одного из запястий кровь. Скупые познания в медицине всё же позволяют ей определить одно: она повредила что-то жизненно важное. Комната Драко должна быть рядом. Гермиона расплывчато помнит её расположение, но та однозначно должна быть одной из соседних. Кап — кап — кап Одеяло, кажется, промокло насквозь. Одной рукой она зажимает кровоточащее запястье, пытаясь дойти до двери. Слабый толчок, и проход открыт, но трясущиеся ноги отказываются идти дальше. Кровавые следы остаются за ней, с точностью указывая направление маршрута. Гул в голове сменяется тиканьем часов, которое с болью отдается в напряжённых висках. Пара шагов вперёд, оперевшись плечом о стену, и она в знакомом тёмном коридоре. Чёртова боль сильно мешает сосредоточиться. Двери в различные комнаты кружатся перед глазами, словно водя дружный хоровод. Она щурится, пытаясь рассмотреть очертание ручек, но изображение плывёт, словно рыбка, потерявшаяся в просторном океане. Кап — кап — кап Интересно, если она так и простоит здесь, найдёт ли её кто-то? Гермиона чувствует стальной привкус крови на губах, когда ладонью прикасается к вискам, пытаясь привести себя в чувство. Дверь за дверью она практически сползает по кирпичной стене, чувствуя, как силы покидают измученное тело. Чёртова люстра и чёртова чашка Малфоя. Кровь вообще имеет свойство заканчиваться? Гермиона всеми силами наваливается на очередную ручку двери, чувствуя, как та открывается под весом её тела. Капли крови теперь и на витиеватой ручке из слоновой кости. Она не знает, какого чёрта сейчас её интересует то, из какого материала они выгравированы, но это кажется более занятным, чем поиск нужной комнаты. Дверь со скрипом отодвигается, впуская её практически бездыханное тело внутрь. Тут слишком чисто, кажется, она бывала здесь раньше, но рассредоточенное сознание отказывается вспоминать, где она. Её не покидает ощущение излишней чистоты, разъедающее невооруженный глаз. Бледные стены, светлое постельное белье, беловолосый мужчина, повёрнутый к ней спиной — всё это до боли врезается ей в глаза. К Гермионе медленно приходит осознание того, что она пришла в нужную комнату. Блондин, сидящий на обитом голубым бархатом кресле, поворачивается, впиваясь в неё прищуренным взглядом. С каждой секундой, в течение которых он рассматривает её тоненькое кровавое тело, его глаза округляются, становясь похожими на две большие бусины. Она никогда не придавала пристальному вниманию то, какого необычного цвета были его глаза. Лазурно-голубые днём, они сверкали, словно два драгоценных алмаза, ночью же их цвет больше походил на серый, такой же, как и тучи на небе в дождливый день. Она сосредоточила свой взгляд на них, не отрицая их явную красоту. Затуманенный разум не слушался активных позывов мозга попросить о помощи, сейчас Гермиона хотела лишь смотреть в эти бездонные лазурные колодцы, чувствуя приятное тепло в руках. Теплота на запястьях постепенно переросла в жар, когда она, сама того не заметив, очутилась на белоснежной кровати. В голове пронеслась радостная мысль о том, что Драко придётся отмывать её грязную кровь с шёлковых простыней. Кажется, предстоящий поход в прачечную был последним, что волновало Малфоя в данную минуту. Он что-то старательно нашёптывал, смазывая запястья некой жидкостью, едкий запах от которой стоял по всей комнате. Он напомнил ей ванильные сигары, которые так приятно отдавались в сознании. Грудь сильно вздымалась при каждом вздохе, что свидетельствовало о том, что она всё еще жива. Где-то в душе затрепетали бабочки, с щекотным ощущением двигаясь к животу. Гермиона была рада, что жива, а значит, она хотела жить. Тепло на руках резко пропало, как и боль от хлеставшей из порезов крови. Мужские пальцы приоткрыли её рот, вливая внутрь содержимое полупустой колбы. Гермиона почувствовала резкий приступ тошноты, но поспешно подавила его, сделав три глубоких вдоха. Где-то сбоку послышался облегченный стон. Она попыталась привстать, но чья-то рука мягко приостановила её, заставляя оставаться в той же позиции. Жидкость, которую влили в её организм, возымела эффект, возвращая в реальность. Туман пред глазами рассеивался, освещая всё больше подробностей комнаты. Жгучая боль в запястьях ушла, не оставив после себя ни следа. Кровавые разводы на дорогом шелке, красные пятна на её платье. Уродство и грязь — всё то, что ставили ей в упрек все годы жизни в магическом мире. Зрение возвращалось вместе с разочарованием. Быть может, умерла бы она, всё было бы гораздо легче. Никакой ответственности и никакой боли, просто умиротворённая пустота. Гермиона отчаянно замотала головой, пытаясь доказать что-то самой себе. Легче не станет, не стоит заниматься самообманом. Только трусы выбирают этот пусть. Возможно, Максимилиан был прав, когда назвал её сильной, по крайней мере, она не была готова умереть. Пока что. Кто-то мягко прикоснулся к её щеке тыльной стороной ладони. Она слегка прищурилась, в рассеявшемся тумане расплывчато различая платиновые волосы, щекочущие своими кончиками её кожу. Гермиона прикусывает щеку изнутри и отодвигается, чувствуя, как её сердце непрошено подстраивается под ритм ускорившегося дыхания. Темнота в глазах окончательно рассеивается в тот момент, когда особенно громкий раскат грома ударяет прямо по ушам. И почему в этой комнате такой резкий запах роз? Она ненавидит розы. Гермиона медленно привстаёт, стараясь не задействовать в резких движениях еще не зажившие руки. Малфой сидит на краю кровати, внимательно рассматривая её, казалось, не замечая пробуждения своей блудной гостьи. Его взгляд сосредоточен на запястьях, про которые она совсем забыла, пока думала про эти чёртовы розы. Её глаза резко съезжают вниз с его бледного лица, перемещаясь на уродливые шрамы, покрывающие весь периметр нижней части ее рук. Она поморщилась и дернулась, рефлекторно подтягивая к себе мягкое одеяло. Зарыться, сбежать, пропасть из виду, да что угодно! Только бы не видеть эти отвратительные полосы на запястьях, напоминающие о ее страшной слабости. Гермиона молча уткнулась лицом в ладони, чувствуя, как жар ото лба согревает ледяную обескровленную кожу. Спасение было в этом самом тепле, но ей практически неоткуда было его взять. Все вокруг было таким холодным, даже ледяным, до ужаса бездушным. Гермиона резко оторвалась от ладоней, словно получившая смачную пощёчину. Он спас её, — тот, кто сидит сейчас перед ней, был единственной причиной её дыхания и биения сердца. Она подняла глаза, встречаясь взглядом с этой лазурью. Помнится, он показался ей до безумия красивым, как только она вошла в эту комнату. Гермиона продолжает неосознанно любоваться ими, утопая в красивейшем оттенке глаз. Сейчас его взгляд был твёрдым и сосредоточенным, словно гоблинская сталь. Он молча наблюдал за ней, по всей видимости, ожидая какой-то реакции и объяснений. Только теперь она окончательно осознала, в чьей кровати лежит. Её глаза расширились, а дыхание участилось, снова возвращая в первоначальное беспокойное состояние. За окном вновь прогремели раскаты грома, уже давно не вызывающие у неё дрожи. Она потянулась вперёд, пытаясь встать с высокого взбитого матраса. Гермиона не должна быть на этой кровати — это отчетливо отдавалось в голове с того самого момента, как в памяти восстановилось всё, произошедшее за последние несколько — минут? А может, часов? Она не знала, какое время провела в бессознательном состоянии. Что-то подсказывало, что Малфой убьет её за испачканный в грязной крови дом, и, боже её сохрани, его собственную кровать. Красные разводы на матрасе вряд ли будет так легко вывести, да и само осознание того, что такая, как она спала тут, несомненно, будет его напрягать. Она горько усмехнулась своим мыслям, чувствуя, как сводит челюсть от недавней головной боли. Еще одно движение — и она практически у своей цели. — Грейнджер, лежи, — его хриплый голос вырывает её из отчаянных попыток помочь себе израненными руками, и она останавливается, чувствуя на себе его пристальный взгляд. — Почему ты, чёрт возьми, не пришла раньше? — Кажется, он и вправду обеспокоен её состоянием, а не испачканными простынями. — Я... — её голос больше напоминал хрип животного, чем связанную человеческую речь, - у меня был разговор с... — она закашлялась, чувствуя, как шейные отметины от руки гостя ноют, — с Максимилианом. — Такое себе оправдание, но придумывать качественную ложь её сознание отказывалось. Драко равнодушно усмехнулся, внезапно переводя взгляд на её шею. Она почувствовала, как он вытянулся, вглядываясь в ярко-выраженный след от мужской руки. Хотелось закрыться, зарыться в нору, исчезнуть, только не ощущать на себе эти изучающие взгляды. Она не была жертвой, она была своим собственным палачом. Вот только как объяснить это окружающим? — Это, — он кивком указал на её шею, — последствия вашего с ним разговора? — серые глаза угрожающе сверкнули в тусклом свете комнаты. Ее кожу охватил сильный озноб, хотя в помещении было тепло, у стены горел камин с медленно тлеющими черными углями. Она отвернулась, не желая выдавать тираду о том, как обычный спор превратился в жуткие увечья со страшными последствиями. Она не любила быть жертвой. Он выжидающе смотрел на неё несколько секунд, после чего перевёл взгляд на темное небо, судя по всему, перестав надеяться на разумный ответ. Гермиона последовала его примеру, наслаждаясь красивыми зигзагами молнии в темноте. Судя по времени суток, она была без сознания больше, чем пару минут. Малфой лечил её, терпел её присутствие в своей комнате, на своей кровати, не оставил её умирать прямо на полу, в течение нескольких часов. Непостижимо и нелогично, она скорее поверила бы, если бы это сделала сама Смерть, но не её супруг. — Малфой. Он оборачивается, встречаясь с ней непроницаемым взглядом. В её глазах видна благодарность, объединённая со стыдом за ненадлежащее поведение. Гермиона слишком сильно привыкла к тому, что за все её неправильные действия в неё тыкали новым статусом "его чёртова жена". — Спасибо тебе, — разговор всё еще даётся ей с трудом, но она проглатывает большой ком в горле, пытаясь выразить хоть каплю своих истинных эмоций в словах. — Я рад, что ты окончательно не перерезала себе вены. — простые слова эхом отдаются в её голове, а в глазах снова мутнеет. Гермиона слабо улыбается, чувствуя, как боль в висках вновь возвращается. Она потирает их кончиками пальцев, пытаясь как-то унять ноющее ощущение. Он рад, что она жива. Уму непостижимо. Он с трудом осознаёт, что видит её искреннюю улыбку, направленную в его сторону впервые. Заголовки газет пестрели их физиономиями, полными натянутых в усмешке губ, но всё это было не то. Она улыбалась по-своему, поджимая уголки губ вверх, от чего на щеках выступали сильные ямочки, гармонично смотревшиеся с россыпью веснушек. Он мотнул головой, сгоняя внезапное наваждение, но не смог отрицать очевидного: ему нравилось видеть её улыбку. — Ты бы не мог дать мне что-то от головы? Мои виски гудят, — её охрипший голос вырывает его из раздумий, и он, сохраняя всё то же непроницаемое выражение лица, кивает. Она вновь слабо улыбается, заставляя что-то в его сердце ликовать. Наверное, он просто никогда не видел, чтобы люди улыбались ему, а не усмехались. — Завтра твоё состояние полностью восстановится, Грейнджер, — холодный, как сталь, но не жесткий голос врывается в её голову, тем не менее не вызывая очередную порцию боли в висках. — Думаю, ты сможешь сделать мне одолжение. — Его взгляд становится ещё более серьёзным, чем обычно, а глаза слегка сужаются, словно ожидая её вердикта. Она приподнимает брови в ожидании его дальнейших реплик, тем самым давая понять, что готова его выслушать. — У нашего рода есть давняя традиция, которая состоит в том, что миссис Малфой должна организовать Первый Весенний приём. Это вековая обязанность, и, как бы мне не хотелось видеть всех этих людей у себя дома, но надо отдавать дань предкам. — Он выжидающе взглянул на Гермиону, которая всё это время внимательно его слушала, чувствуя, как с каждым сказанным им словом в ней растёт всё большая тревога. — Мне нужно, чтобы ты провела его послезавтра. Она молча уставилась на него, а в голове складывалась все более ясная картинка. Гермиона помнила, какие гости присутствовали на их свадьбе: холодные, как сталь, чопорные и бездушные, они посылали в неё взгляды, полные искренней ненависти и презрения. Скрыться от них было некуда, казалось, они были везде, даже в её собственной голове. Их осуждение, их отвращение — всё это навсегда сохранилось в недрах её памяти. Глупо будет полагать, что на Весеннем приёме будут присутствовать другие люди. Она в отчаянии замотала головой, смотря на мужа с мольбой во взгляде. Снова эти взоры, полные ненависти, сухие приветствия и якобы незаметные ей кивки. В сущности ей было плевать на недалеких аристократов магического мира и их мнение, пока они не появлялись на пороге ее дома,потому что она тут же начинала чувствовать себя овечкой, загнанной в угол стаей жутких волков. Гермиона дернулась от резких мурашек, судорожно пробежавших по её бледному телу. Она знала условия их брачного договора. Знала и не собиралась нарушать. Максимилиан был прав, когда сказал, что она сильная. Она была такой. Пора было возвращаться к нормальной жизни, перестать скрываться от полных осуждения глаз за кирпичными стенами поместья, пора встретиться с ними лицом к лицу. Пора научиться говорить о своих желаниях и требованиях. — Я проведу этот чёртов прием, Драко, но у меня есть условия. — Она вдохнула в грудь побольше воздуха, заставляя себя собраться и, хоть и хрипло, но выговорить последующие фразы: — я не планирую задержаться там более чем на час, в скором времени покинув всех и уйдя к себе. — Она в ожидании взглянула на блондина, который, казалось, совершенно не слушал её, находясь где-то в своем мире. Посчитав его легкий кивок за молчаливое согласие, она продолжила: — Я хочу, чтобы там присутствовал Гарри Поттер.