Это Просто Игра

На вкус он словно горьковатый цитрус; губы прожгли ее до основания, проникая всё дальше. Его уста переплелись с ее, кончики пальцев водили по бедрам, вычерчивая на них неведомые узоры. Грубый вздох вылетел из его рта, когда Гермиона почувствовала напористость губ, обволакивающих её. Он слегка отодвинулся от нее, не давая привыкнуть к близости своего тела, но не разорвал горячий поцелуй. Она прикусила его нижнюю губу от несправедливости, льющейся по её венам. Кровь в них бурлила от ощущений, которые его губы своими небрежными движениями вызывали в ней. Гермиона была чертовски зла на него, но не смогла совладать с собственным телом. Губы все еще сжаты, но она медленно пропустила его внутрь. В ней кипели миллионы разных эмоций и невысказанных слов, но Гермиона продолжала молча стоять, повинуясь его телу. В ушах гулким звоном отдавались сказанные им слова. Если это и была игра, то начинать партию прямо на этом месте было плохой идеей. Они целовались множество раз, с натянутой улыбкой впиваясь друг другу в губы, краем глаза замечая яркую вспышку фотоаппарата. Позже изображения с их счастливыми лицами, слитыми в нежном поцелуе, украсили первые полосы газет, которые тут же шли в топку вместе с остальной желтой прессой, что продолжала приходить почтовыми совами от различных лиц. Его губы всегда были холодны и учтивы, целуя именно так, как того требовала конкретная ситуация. Драко точно знал, как передать те эмоции, что хотела от них общественность, показать ровно ту красивую картинку. Гермиона не знала, никогда не являясь достаточно хорошей актрисой, постоянно разочаровывала его своей медлительностью. Ее уста смиренно открывались, отвечая на блеклый поцелуй. В ответ на его язвительные комментарии, следующие после каждого их театрального представления, она молчала, жадно впиваясь глазами в открытую книгу. Драко перестал критиковать ее действия после холодного февральского вечера, когда ее бледные губы приоткрылись, бесцветно сообщив о том, что на войне ее учили убивать людей, а не красиво целоваться на публике. Они больше не говорили об их поцелуях. Она сильно сомневалась в том, что он в действительности понял свою ошибку. Осуждать ее за убийства людей было не в его стиле, ведь в таком случае ему пришлось бы возненавидеть самого себя в два раза сильнее. Они жили в одно время, делали то, чего оно от них требовало, и теперь пытались мириться с его последствиями. Гермиона с точностью могла сказать, что в его пустом взгляде больше нет прежней ненависти. Быть может, ему просто надоело выводить ее на эмоции и получать в ответ свирепое молчание. Не каждому по душе общаться со сломленной убийцей; именно так она себя охарактеризовала по прошествии последнего года затянувшейся войны. Этот поцелуй был непохожим на множество остальных. Его губы больше не были холодными и безвкусными, а прикосновения рук вынужденными. Ощущения почти взяли вверх над ней, жар его тела полностью заполнил ее легкие, а покрасневшие и припухшие губы сдались, окончательно впуская его внутрь. Рваный вздох вырвался из груди вместе с осознанием происходящего; злость на его не оговоренные заранее действия и неловкость за ответную реакцию. Она резко отстранилась от него, вновь ощущая по всему телу едкий холод. Все взгляды вокруг прикованы к ним, отчего ей становится тошно. Гермиона вновь близко наклонилась к нему, чувствуя на себе его безразличный взгляд. Со стороны казалось, словно она тянется за продолжением разорванного поцелуя, со всей страстью наклоняясь к его уху. Тихий шёпот, смысл которого понятен лишь им двоим, раздается у его шеи, и теперь уже она обжигает его своим дыханием. — Если это просто игра, то на сегодня она закончена. Платье Гермионы не развевалось на ходу, как у большинства присутствующих дам, а плотно прилегало к телу; несмотря на это, его взгляд оставался прикованным к ней до того, как она пропала из поля зрения. Проведя между собой параллель, они могли бы заметить поразительное сходство в действиях; они оба уходили первыми. Она повернулась на низких каблуках и зашагала прочь, оставив после себя неприятный осадок на языке. Драко усмехнулся вслед, но в горле застряло неприятное ощущение недосказанности. Он не мог позволить ей уйти, оставив последнее слово за собой. Это было не в его правилах, а правила были одной из немногих вещей в жизни Драко Малфоя, что его волновали. Он отвернулся от дверей, где пару мгновений назад пропала она, предпочтя провести остаток вечера в компании достойных людей. Нежеланная усмешка кольнула его губы, когда он именовал так всех присутствующих рядом. Если их и можно было бы сгрести под одну гребенку, дав всеобщее наименование, то “достойные люди” было последним, что приходило на ум. Драко задумался над скорейшим изменением этого выражения на что-то более подходящее под ситуацию, когда рядом с ним вмиг очутился едкий аромат женских духов. Он слегка поморщился от подступающей к горлу тошноты и оглянулся, наблюдая за парой бегло подходящих к нему дам. Мисс Элладора Розье и ее почтенная старшая сестра Иванна в действительности являлись весьма изысканными особами, вполне соответствующими статусу своей семьи, издавна гордившейся тем, что вошла в число Священных двадцати восьми [1]. Они не были лишены ума и чувства такта, когда видели в этом необходимость, знали, как показать себя в наилучшем свете для окружающих, но при всем при этом были эгоистичны и заносчивы. Каждая обладала незаурядной внешностью и манерами, обучалась в своём поместье лучшими специалистами в области магии, которые в нужное время привили им ненависть к людям низшего сорта и нечистокровным, а также обучили талантливому использованию темных искусств. Не участвуя напрямую в битвах в период войны, они предпочитали пытать немалое количество пленников, по несчастью оказавшихся в темницах их дома, позже будучи полностью оправданными в недоказанных судом преступлениях. В своей семейной казне имели порядка пяти миллионов галлеонов, ежедневно расходуя огромные суммы на свои аристократические прихоти, часто присутствовали на всех светских мероприятиях в сопровождении любимейшего старшего брата Феликса Розье, отчего вызывали немалый интерес у других высокопоставленных лиц. Прекрасно видя своё привилегированное положение, ставили себя выше остального магического общества, одаривая своим общением лишь тех, кого считали достойными. В постели были особами весьма заурядными, что Драко с уверенностью мог утверждать на своем личном опыте, который приобрел в начале шестого курса. Из-за их сильной схожести и его безразличия к их личностям он смутно помнил, какая из двоих сестер была под ним в ту летнюю ночь, и не зацикливал на этом свое внимание. Их сегодняшний диалог, ничем существенно не отличавшийся от произошедшего пару месяцев назад, содержал в себе назойливые расспросы о его благополучии, на которые он вежливо отзывался взаимным интересом к их персонам. Одна из них также поинтересовалась причиной столь неожиданного и опечалившего ее отсутствия молодой миссис Малфой, обосновав это своим искренним желанием пообщаться с этой прекрасной особой. Он посетовал на плохое самочувствие жены, в ответ получив насмешливые пожелания ее скорейшего выздоровления от младшей из сестер. Почувствовав сильную усталость от несколько тривиального общества достопочтенных особ, Драко заключил, что эти женщины были последними, кого следовало бы назвать достойными людьми. Их завистливая и шаблонная натура быстро осточертела, отчего в его голове промелькнула незваная мысль о том, что общество Грейнджер привлекало его куда больше, чем перспектива дальнейшего общения с элитой магического мира, в котором он рос и важной частью которого являлся . Переключив свое внимание на их старшего брата, Феликса Розье, Драко потратил двадцать минут драгоценного времени на не блещущий оригинальностью диалог о положении дел в Министерстве и бунтах оборотней на севере Шотландии. Его собеседник не отличался особым интеллектом, но обладал приятной породистой внешностью, отчего на первый взгляд казался интереснейшим и достойным человеком, на деле будучи тенью своего влиятельного отца. Малфой вспомнил, как на досуге прочел статью об Эффекте ореола, который он счел как никогда подходящим под эту ситуацию. И хоть вера в превосходство чистокровных над остальными магами и обычными людьми все еще имела на него влияние, с каждым таким диалогом она существенно ослабевала. Предпочтя покинуть прием за четверть часа до его официального окончания, он откланялся перед сестрами Розье и их братом, ссылаясь на необходимость навестить свою почтенную супругу, которая была в серьезном упадке сил. За его галантно удаляющейся из зала фигурой медленно проследила пара темно-карих неоднозначно поблескивающих глаз.

***

По прошествии четырех дней Гермиона решилась выйти из своей комнаты, чувствуя, как с каждым часом добровольной голодовки ее бедренные кости выглядят все более устрашающе. Ей не нравился тот факт, что промывание рта холодной водой в первые часы не дало результата. Вкус цитруса намертво въелся в ее кожу, и как бы ей ни хотелось это отрицать, она не желала от него избавляться. Со временем отчетливые образы его горячих губ померкнут, оставляя за собой лишь смутные воспоминания. В первый день ее комнатного заключения она снова и снова прокручивала в голове ощущения его приоткрытых уст на своих, в последующий она пыталась воспроизвести точную картину его горячих губ и вновь почувствовала во рту оттеночный цитрус. На третий день своей добровольной изоляции Гермиона отказалась думать о чем-то, связанном со злосчастным поцелуем. На четвертый ей показалось, что она услышала его шаги под дверью, и втайне надеялась увидеть его губы. Он так и не вошел, оставив ее в неведении о смысле его появления за закрытой дверью. Спустя полчаса Гермиона решилась выйти из своей темницы, никак не маскируя намертво засевшие под глазами черные круги. Леденящий кровь душ заставил ее прийти в прежнее состояние, оставив неизменным лишь постоянное чувство голода. Ей интересно, считает ли теперь он ее испуганной мышкой, запирающейся на сотню замков от страшного чудовища, чьи действия ее так напугали. Она ощущала страх не за сам поцелуй, а за навязчивое желание повторить, вновь прикоснувшись к его губам. В конечном результате своего самобичевания, затянувшегося на девяносто с лишним часов, Гермиона пришла к заключительному выводу о том, что при виде Малфоя все ее неотступное желание повторить произошедшее на приеме испарится, как только они традиционно осыпят друг друга множеством взаимных колкостей и ехидностей. Он, несомненно, счел бы своим долгом уточнить, не ссохлась ли она окончательно, сидя взаперти столь долгое время, и поспешил бы выразить неизмеримое сожаление по этому поводу. Она могла отчетливо воспроизвести в воображении его насмешливо приподнятые брови, когда ее фигура появится в обеденном зале. Не будучи уверенной в правильности своего любительского подсчета времени, она надеялась что внутренние часы ее не обманывают, показывая примерное начало обеда. Те, что раньше висели на ее стене, теперь были бесполезным аксессуаром комнаты, раздражающим Гермиону своим присутствием. Больше всего она ненавидела никчемность, отчего презирала себя в последние четыре дня за потраченное впустую время. Девяносто с лишним часов вполне могли уйти на поиски информации о восстановлении памяти при тяжелых ситуациях, но были безвозвратно потрачены на тщетные попытки смыть вкус цитруса с раскрасневшихся губ. Спускаясь по узенькой витиеватой лестнице, она успела воспроизвести в голове сотни и сотни дальнейших развитий сюжета, когда массивная дверь оказалась прямо перед ее глазами. Потянув узорчатую ручку одной рукой, второй она продолжила теребить кончик кудрявого локона, запутавшегося в изумрудной сережке. Гермиона наспех разработала список тем и ответов, которые дозволено затрагивать в грядущем диалоге. Что-то наподобие системы захвата и взрыва вражеской крепости, которую она составляла для Ордена в самом начале войны. Гермиона считалась одним из лучших тактиков в их числе, отчего это была ее не единственная, но успешнейшая работа. Сейчас же “врагом” был Малфой, словно змей в засаде ожидающий подходящего случая для обнажения клыков. Следовало составить план во избежание попадания цитрусового яда в ее голову. Основным запретом, выгравированным у нее на языке, являлось ограничение в рассматривании его губ. Чем больше Гермиона будет в них вглядываться, тем ярче будут возникшие в голове образы. Она была начитанна в области прагматики, и из ее обширных знаний ясно следовало, что цепочка событий безостановочно ведет к определенному результату. Если она позволит себе смотреть на его губы, а еще страшнее — представлять их действия, то результат обратится в неизбежную катастрофу — потерю самоконтроля. Гермиона ненавидела терять контроль над собой, презирала свою сущность в такие моменты, из чего следовал единственный возможный выход — забыть все, что произошло четырьмя днями ранее, зацикливаясь на новых важных для жизни аспектах. Если она начнет высказывать Малфою свои претензии по поводу его не оговоренных с ней действий, которые привели к такому состоянию, в котором она являлась белому свету последнее время, то он, несомненно, сочтет своим долгом напомнить то, как ее тело отзывалось на его незваные прикосновения. Из своей научной деятельности она уяснила: действие ведет к противодействию. Ручка опустилась, впуская Гермиону внутрь большого зала. Она попыталась войти с лицом, на котором ясным языком было бы написано, что она больше не планирует избегать его, словно серая мышка; колени предательски дрогнули, когда на привычном месте она не обнаружила свою основную цель выхода из изоляции. Блондинистые волосы ярко поблескивали на солнце, когда их обладательница перевела сосредоточенный взгляд на внезапно открывшуюся дверь. В ее глазах что-то сверкнуло, отражаясь яркими греющими лучами; искра потухла при столкновении взглядов и опознании личности вошедшей. В комнате повисла мертвая тишина, прерываемая лишь приятным щебетанием птиц за застекленным окном. У Гермионы возникла навязчивая мысль о том, что Астория, должно быть, ожидает здесь Малфоя; это осознание впервые вызвало у нее что-то, смутно напоминающее разочарование. — О, здравствуй, — в голосе Астории слышалось еще ощутимое беспокойство. — Я думала, это.. — Малфой, — оборвала ее Гермиона, посчитавшая лучшим для себя произнести это самостоятельно; тень разочарования все еще ощущалась в самой груди. — Могу предположить, что он не заставит себя долго ждать и скоро объявится. Лицо сидящей напротив исказилось в насмешливой гримасе, и Гермиона с ужасом подметила поразительную схожесть ее мимики с малфоевской. Если бы она и правда была хорошим прагматиком, то ее безукоризненный проект по избавлению от мыслей о поцелуе сработал бы; когда в глазах встала картинка совокупляющихся Драко и Астории, а в животе что-то сжалось, она поняла что ее планам не всегда было суждено сбываться. Блондинка тонкими пальцами потянулась к хрустальному бокалу. Красное вино многовековой выдержки пагубно влияло на аристократические манеры пьющей; та разразилась звонким заливистым хохотом, чем заставила Гермиону рассмотреть ее с головы до ног в попытке обнаружить причину столь задорного настроения дамы. Астория понимающе улыбнулась, указывая на место рядом с собой, тем самым приглашая Гермиону присоединиться к распитию вина. Она буквально закашлялась от замешательства; она знакома с Асторией Гринграсс не более месяца, но с завидной уверенностью смогла бы составить ее психологический портрет. Молодая и вечно тихая — доселе она не наблюдала каких-то проявлений эмоций со стороны этой особы, предполагая что эта холодность — последствие родительского воспитания, не подразумевающего показа чувств на публике. Такие суждения, свойственные в большинстве своем аристократии, не пришлись Гермионе по вкусу. Ей никогда не была приятна холодность и молчаливость Малфоя, присущая ему наравне с его дамой сердца; рядом с ним она чувствовала себя неумеющей обуздать эмоции девчонкой. Астория кажется ей глуповатой, но Гермиона не абсолютно уверена в этих суждениях. Не вызывающая никаких ясных эмоций, аристократка вырисовывает свой психологический портрет как "пустой", не несущий за собой серьезных раздумий. Привычка разделять людей по группам настигла Гермиону на шестом курсе, когда в их головах ясно укладывались такие понятия, как "хорошо" и "плохо". Позже, проведя собственные исследования, она добавила к первым двум еще парочку: "неоднозначный" и "пустой". Друзья всегда относились к первой из четырех групп, враги ко второй, вне зависимости от неоднозначности их военных действий; обвинения в предвзятости часто возникали в ее голове скрипучим голоском, заставляя усомниться в столь простых принципах. Ноги медленно двинулись вперед, сгибаясь в коленях на мягком велюровом диване. Доверять человеку, которого она рефлекторно отнесла к группе "неоднозначных", было бы рискованно. Гермиона Грейнджер, будучи осведомленной в области прагматики и стратегии, больше всего на свете презирала риск. "Рискнув однажды, пожалеешь дважды" — гласила ее любимейшая пословица, к словам которой она не прислушалась, внезапно выходя замуж. За последние четыре дня эта фраза звучала в ее ушах наравне с шепотом Малфоя, не давая усомниться в своей правдивости. Вторым чувством, которое Гермиона невзлюбила испытывать, было сожаление. А если судить по тому, с какими людьми она проживает в одном доме и какие эмоции переполняют ее сердце, можно было смело утверждать, что судьба подсовывает ей все самое ненавистное. Астория протянула ей бокал, замерев в ожидании реакции. Гермиона осторожно притронулась пальцами к ножке, притягивая его к груди. — Ваши эльфы очень милы, раз принесли мне столь прелестное вино. — Да, — она поморщилась, чувствуя на губах горьковатый привкус алкоголя. - Они хорошо осведомлены в области еды и напитков. — С их стороны это было дружелюбно, — Астория задорно рассмеялась, и Гермиона осознала, что все прошлые улыбки были выдавленными. В особенности те, что она натягивала при общении с Малфоем. — Приносить драгоценный алкоголь поместья той, кто не играет никакой роли для него, пустому месту. Гермиона почувствовала укол в грудь, относя столь неоднозначное высказывание на свою долю. Астория, казалось, не ждала от нее никакой реакции, продолжая смаковать горький вкус красного вина и рассматривая гравировку на дорогостоящем бокале. Гермиона никак не могла понять смысл сказанных слов, хотя ясно ощущала сжимающее желудок сомнение по поводу его истинного значения. Она прокрутила ее голос в голове снова и снова, рефлекторно поднося к губам краешек бокала, жидкость в котором окрасила их в красноватый оттенок — такой же, как после приема. В ней поселилась смутная догадка о значении слов, и Гермиона осмелилась высказать ее, надеясь получить подтверждение или опровержение в ответе. — Почему "пустому месту"? Астория приподняла на нее суженные зрачки голубых глаз и хитро улыбнулась, словно играя в неведомую никому, кроме нее, игру. Она продолжила молчать, ожидая дальнейших слов собеседницы, которая все больше удостоверялась в истинности хода мыслей. — Если бы мне довелось повествовать о ваших отношениях с Малфоем, — Гермиона прокашлялась, чувствуя сильную горечь алкоголя на языке, — то для описания твоей роли в его жизни я бы выбрала далеко не "пустое место". Обсуждать отношения ее мужа и его девушки было чем-то несуразным и глупым, что вызвало у нее случайную усмешку на губах, которую Гермиона поспешила прикрыть за очередным глотком. Ей не хотелось, чтобы собеседница приняла это на свой счет. — Ты заблуждаешься. Диалог ощущался недосказанным. Она не хотела задавать этот вопрос столь же сильно, сколь давило на нее необъятное любопытство. И как бы она не ненавидела себя за него, ей хотелось озвучить вопрос вслух, обнадеживая себя тем, что это лишь эксперимент. Исследование отношений между малознакомыми ей людьми может дать интересные поводы для размышлений о человеке как личности; она продолжила уверять себя, что оно никак не связаны с интересом к объекту этих исследований, появившемуся после инцидента (именно этим словом Гермиона предпочла наречь поцелуй, посчитав его недостойным столь громкого звания). Настоящие поцелуи были проявлением любви, а она имела достоверные факты, чтобы утверждать об ее отсутствии. У нее свело живот от мысли о возможных вариантах ответа собеседницы. Астория могла бы счесть ее излишний интерес за наглость, оскорбившись столь нахальному вопросу, либо промолчать, сочтя ее недостойным своего ответа. Спустя пять минут молчания Гермионе надоело мучать себя догадками, и она решила пойти на риск. Несмотря на то, как сильно это презирала. — Если я заблуждаюсь, — она подождала, пока блондинка вновь обратит на нее свое внимание, продолжая: — если ты считаешь себя никем, то какова причина твоего визита к Малфою? Астория казалась удивленной, покраснев от количества выпитого алкоголя или смущения от провокационного вопроса. — Я не говорила, что пришла к нему, — Гермиона удивленно вглядывается в собеседницу, пытаясь понять, какой смысл лежит в столь простых словах. Если она пришла не к ее мужу, значит ли это, что основной целью было поговорить с ней самой? Она не знала Асторию Гринграсс как человека и не имела желания вести с ней вежливый диалог дольше, чем того требовала конкретная ситуация. Если ей захотелось бы поговорить с кем то, Гермиона бы скорее обратилась к безмолвной птице или приоткрытому морозному ветру, чем потратила время на аристократические прихоти. Но блондинка не выглядела заинтересованной в ней, каждую секунду бросая быстрый взгляд на дверь, словно в ожидании выползающей оттуда ядовитой змеи. Их разговор окончательно зашел в тупик, а комната вновь погрузилась в мертвую тишину. Если девушка Малфоя (или кем та является ее супругу) пришла к ней, чтобы помолчать, то это выглядело еще более странным, нежели вымученный диалог между ними. Гермионе захотелось было крикнуть о том, как ей осточертело вечное молчание этих холодных людей, поселившихся в ее жизни, как ей хочется услышать полный ответ на один заданный ею вопрос, когда приоткрытая дверь вновь отворилась, впуская внутрь мужчину. За эти четыре дня бесполезной изоляции из ее головы вылетел тот факт, что они больше не живут вдвоем. Проблемы с цитрусовыми губами вытеснили гораздо более важную и неразгаданную проблему. Максимилиан вальяжно вошел в помещение, обутый в свои лакированные ботинки, при улыбке обнажая верхний ряд белоснежных клыков. Он выглядит все так же, отличия видны лишь в появившихся из неоткуда черных кругах под темно-карими глазами. Гермиона предположила, что он, должно быть, имеет причины, по которым не спит по ночам. Она могла бы выяснить корень этой проблемы, но все мысли мигом вылетели из головы, когда его губы опустились на тыльную сторону ладони Астории, учтиво целуя ее. Она изначально пришла не к ней. Гермиона осознала это, когда в глазах блондинки загорелось незнакомое ей чувство обожания, с которым та разглядывала мужчину, стоявшего перед ней. Ее слегка надменный взгляд бесследно исчез, сменившись теплым и нежным взором, с которым она смотрела на Максимилиана, который что-то тихо проговаривал в ответ на ее кокетливый смешок. Гермиона не помнила, смотрела ли она на кого-то так, как это делала аристократка. В ее голове всплыли мысли о Роне, но она не припомнила бы случая, когда действительно выглядела столь же счастливой. Гермиона не была из тех девушек, что часами рассматривали фотографии предметов обожания, находя все новые отличительные черты. Ей казалось достаточным видеть этого человека, чувствовать его руку на своей и его губы на своих устах. Ненавистное воображение подсунуло картинку поцелуя с Драко, произошедшего накануне, отчего Гермиона почувствовала, что готовится взвыть от безысходности. Быть может, она никогда не влюблялась. В этом и был весь секрет. Позволить себе полюбить кого-то значило бы самовольно пойти на риск. Это было против ее правил, а она ценила их. Максимилиан вырвал ее из раздумий кратким вопросом о самочувствии и причине столь долгого отсутствия, на который Гермиона бездумно выпалила первый пришедший на ум ответ, который и сама не была в силах расслышать из-за хрипоты голоса. Астория что-то смущенно пробормотала про шахматы и партию, которую ей предложил сыграть Максимилиан еще на приеме; память подкинула момент, когда глаза мимолетно запечатлели их двоих, мило улыбающихся друг другу в ярком освещении танцевального зала. Гермиона была столь поглощена своими мыслями, что не удостоила столь странную пару вниманием. Ей вдруг стало до ужаса неприятно. К сухому горлу подступила сильная тошнота, и вино было собралось вырваться из желудка наружу. Она прижала ладонь ко рту в ужасе, смотря на мило беседующих молодых людей. Астория была свидетельницей их с Малфоем поцелуя. В маггловских фильмах двадцатого века таких, как она, назвали бы отвратительными распутницами. И хоть поцелуй и не являлся ее инициативой, Гермиона добровольно поддержала его, взяв себя в руки слишком поздно. Достаточно времени прошло для того, чтобы цитрус въелся в ее пухлые губы. Блондинка, естественно, могла и ранее лицезреть эту картину на разворотах Ежедневного Пророка, наслаждаясь двумя страницами их фальсифицированного рассказа о неописуемой истории любви и счастливой семейной жизни. Журналист, написавший одну из статей, не поскупился добавить подробностей о страданиях двух влюбленных на протяжении многолетней войны, утешения которым они нашли в объятиях друг друга. Да что вообще этот идиот знал о том, что такое война? Что значат настоящие страдания, когда ты готова порвать свою кожу голыми руками в попытках вытащить бесполезное сердце. Видеть обугленные и обескровленные тела тех, с кем пару часов назад распивал утренний кофе. Убивать самому, каждую ночь видя их бледные лица, окружившие тебя в кошмарах. Перестать смотреть в зеркало, боясь увидеть там доказательство того, во что тебя превратила война. Чертов день сурка; смерти одна за другой происходят рядом, и на сотой ты перестаешь воспринимать их как людей, видя перед собой лишь числа. Время подсчитывать мертвых обязательно придет — позже. После этого найти утешения в чьих-то объятиях кажется невозможным. Любые прикосновения отдаются глухой болью, ведь когда-то ты так же обнимала лежащих в могиле друзей. Она порвала эту газету в тот же день, разделывая ее на мелкие кусочки и рассматривая, как обугливаются края ненавистной бумаги. Малфой молча наблюдал за этим из-за угла, но она чувствовала его присутствие. Гермиона могла поклясться, что его глаза выражали нечто, не похожее на однотипную пустоту, поселившуюся в них. Он наслаждался превращением бессмысленных строк в пепел столь же сильно, сколь и она. Это был первый раз с момента их свадьбы, когда она не смотрела на него предвзято, наблюдая лишь маску Пожирателя. К тому моменту, когда смех сидящих рядом достигает небывало высоких нот, становясь раздражающим, Гермиона успела детально воспроизвести лицо Драко в тот день, концентрируясь на выражении его глаз. Она никогда не уточняла у него, что он чувствовал во время войны, не находя для себя в этом интереса. По прошествии войны ставшая довольно эгоистичной, она предпочитала молчать, не задавая вопросы. Чем меньше вопросов, тем меньше ответов; она боялась услышать то, что подорвало бы ее хрупкие убеждения. Астория дернулась, в который раз взглянув на вход в зал. Гермиона повернула голову, уже зная, что ожидает ее на пороге. Глаза, еще недавно побывавшие в ее воображении, оказались прямо перед ней. Фигура двинулась вперед, всей своей походкой указывая на зрительное превосходство своей персоны над сидящими перед ним. Его взгляд бегло прошелся по присутствующим, с безразличным выражением задержавшись на Гермионе. Она моргнула, ощущая, как кровь приливает к ее лицу при виде его глаз. Драко заметил это. Она могла с уверенностью утверждать это, наблюдая за растянувшейся на его губах ухмылке. Гермиона про себя проговорила свод правил, составленный сегодняшним утром. Заключив, что это была не лучшая ее работа, она испытала серьезные сомнения насчет своих обширных знаний и талантов в прагматике. Отвести взгляд от его губ было простым запретом, который она успела нарушить бесчисленное число раз за последние пару минут. Его действия спрогнозировать невозможно. Гермиона не пыталась разгадать их причинно-следственную связь, отчего не могла утверждать, что являлось возбудителями каждой эмоции, выдаваемой им. Закрытая книга, не дающая никому свой ключ. Поэтично, но до ужаса раздражающе. Ее брови приподнялись в решимости не дать ему выиграть эту битву. Она будет противиться действию взгляда его лазурных глаз, чего бы ни добивался их обладатель. Если этот ублюдок надеется вывести ее на эмоции после внезапного побега с приема, затянувшегося на четверо суток, то ему это не удастся. Уж точно не при еще двух свидетелях, все это время наблюдающих за их маггловской игрой в гляделки. Гермиона уверенно приподняла подбородок, со всей готовностью в глазах встречая его взгляд. Он насмешливо приподнял бровь в полуизгибе, словно наблюдая за чем-то, что находил неописуемо смехотворным. Бокал в руке нагрелся до небывалой температуры, позвякивая об ее поломанные ногти, то и дело ударяющиеся о гравированное стекло. Сволочь насмешливо облизнул нижнюю губу, имитируя свои действия, произошедшие несколькими днями ранее. Она почувствовала сухой ком, перекрывший ее дыхательные пути. Он лишал ее кислорода. Ублюдок прекрасно отдавал отчет каждому действию, наслаждаясь ее эмоциональной реакцией. Резкое напряжение в сосудах, и жилка у нее на шее забилась в такт быстрому пульсу. Магия в ней затрепетала, и Гермиона впервые почувствовала ее ясное присутствие внутри. Секунда, и все вокруг становится расплывчатым, а рядом слышится женский вскрик. Резкая боль в ладони и осколки дорогостоящего бокала градом падают на белый мрамор. Звон бьющегося стекла звучит в ушах, но она продолжает смотреть в голубые глаза. Драко внимательно рассматривал ее лицо, нахмурившись из-за сильного напряжения. Он вспомнил о дне, когда она впервые услышала звон осколков; сильное потрясение и ее крики намертво въелись в его память. Он тихо выругался про себя, предполагая дальнейшее развитие событий. Его целью было лишь позлить ее, но не довести до очередного приступа, причиной которого, хоть и косвенно, но может считаться он. В ее смутных воспоминаниях Драко увидел кровь и острые осколки, вырезавшие на ее теле различные надписи. Не самая ужасающая взгляд пытка из тех, что ему приходилось встречать, но, по всей видимости, оставившая на ней глубокий след. Ему было необходимо убедиться в ее дееспособности, не опускаясь до ненавистного сочувствия. Не к ней. — Вам лучше уйти, — резко обратился он к двум свидетелям произошедшего, отошедшими от дивана на приличное расстояние. — Какого черта вы стоите? Его губы дернулись в отвращении, когда кровь тоненькой змейкой вытекла из ее ладони, еще недавно держащей целый бокал. Астория поспешно ретировалась, прихватив с собой Лестрейнджа, который, кажется, понял последствия произошедшего с хрупким стеклом. Его внимательный взгляд на секунду остановился на Драко, словно пытаясь запечатлеть лицо того в памяти; стрелки часов отбили полпятого, и он поспешил выйти, напоследок странно усмехнувшись. Внимание Драко переключилось на дрожащие руки девушки, сжимающие оставшиеся мелкие осколки. Голова тряслась из стороны в сторону, в то время как рот был приоткрыт в беззвучном крике. Ладони подрагивали в агонии, когда она расслабила их, позволяя осколкам упасть на холодный пол. Ее уши мгновенно оказались закрыты руками; борьба со своей же сущностью была отчетливо видна на ее бледном лице. Ему следовало бы насладиться моментом ее слабости, смакуя последствия ухищренных действий больной тетки. Драко видел ее такой трижды, не считая событий в пыточной, обустроенной в его собственном доме в годы войны: во время прошлого приступа, в данную секунду и лишь мельком на поле боя, когда какой-то ублюдок разрезал ее нежную шейку, оставив на ней уродливый шрам в виде ошейника. Вечный знак ее принадлежности к низшему сорту магов. Гермиона даже не пыталась скрыть его, никогда не стремясь надеть одежду с высоким горлом. Он не чувствовал к этому существенно ничего, кроме сухого безразличия. У них у всех множество шрамов, они навсегда останутся детьми войны. Каждый выживает, как может, справляясь с последствиями по-своему. Драко ощутил лишь злость, подойдя к пребывающей в агонии девушке поближе. Он мог бы высмеять происходящее с ней, заставить ее утопиться в собственной слабости. Эта девушка не была той, что целовала его на приеме; сей факт беспокоил его, даже злил. Смотря на нее, он проводил параллель с прежней Гермионой Грейнджер из школьных лет, видя существенную разницу в этих двух девушках. Если первая не вызывала у него никаких теплых чувств, то нынешняя заставляла почувствовать несвойственное ему сожаление. Какого черта эти годы сотворили с ней? Из спокойствия и присущего ему равнодушия он перешел в стадию гнева. Он быстро поднял на нее взгляд, полный искреннего раздражения. — Грейнджер, — Драко потряс ее за угловатые плечи, чувствуя легкий жар на руках от прикосновения к ее коже. — Приди в себя. Она не приходит. Продолжая судорожно вдыхать ртом воздух, Гермиона лишь сфокусировала свой взгляд на его бледном лице, изредка моргая. В груди была тяжесть, сравнимая с инородным камнем, запечатанным прямо под белоснежную кожу. Рваный кашель вырывался из легких, ее легкие всхлипы отскакивали от стен, преображаясь в громкие вопли. — Да что с тобой такое? — В его повышенном на несколько октав голосе она не услышала ни намека на жалость. Его поза продолжила быть столь же расслабленной, а лицо не выражало ничего существенного. Быть может, она просто не знает, как определить присутствие в нем эмоций. Гермиона перевела свой тяжелый взор с Малфоя на приоткрытое окно, стараясь сфокусироваться на притихшем пении уличных птиц. Они замолчали, не позволяя ни звуку вырваться из маленьких тел. Она разочарованно возвратила взгляд обратно, выглядя более сосредоточенной, и сделала медленный шаг назад. Болезненный удар лодыжкой о краешек дивана окончательно привел ее в чувство. Боль помогает контролировать страх. Она никогда не сможет получить свободу от этого страха, но, быть может, научится его контролировать. Раз за разом, вздох за вздохом. Гермиона ощутила, как сознание приходит в норму, а рассеянность сменяется злостью. Какого черта он спрашивает у нее, что с ней такое? С ней все нормально. Все в полном порядке. Она настойчиво шептала эти слова снова и снова, доказывая что-то самой себе. Очередное касание ее плеч и повторяющийся вновь вопрос. Кажется, ее небытие длилось не минуты, а растянулось на долгие, медленно тянущиеся часы. Она больше не хотела ощущать его присутствие рядом, не в данный момент. Надобно оказаться в своей комнате, рухнув на белоснежные простыни мягкой кровати и забыться в беспокойном сне. Быть может, она проспит несколько дней, тем самым избавив себя от нужды разглядывать его губы. Гермиона послала себе невидимую пощечину, силой мысли заставляя прийти в себя от столь неподобающих в данную минуту мыслей. Она попыталась отодвинуть его руку, чтобы сбежать; действие не привело к нужному результату, а его пальцы сильнее сжались на костлявом плече. Чего ему от нее нужно? Что они все от нее хотят? Ей не нужна помощь — по крайней мере, Гермиона пыталась успокоить себя этим. Она прекрасно со всем справляется. — Я задал тебе вопрос, Грейнджер. На этот раз она отозвалась, яростным взглядом впиваясь ему в глаза. Волшебная палочка в ее руке направлена прямо ему в грудь, болезненно надавливая на нее; боль отошла на второй план, когда он заметил нарастающий огонь в ее красных глазах. — Со мной все нормально, — прошептала Гермиона, но ее голос больше походил на змеиное шипение. — А так этого и не скажешь. — Со мной все нормально, черт тебя побери! Он сделал короткую паузу, чтобы смахнуть белокурые локоны с глаз, и устремил свой пустой взгляд на застывшие в злостном ожидании глаза Грейнджер. Они, будучи ранее предметом его пристального наблюдения, редко попадали в поле его зрения. Несмотря на это, он видел отчетливое сходство между прежней Гермионой Грейнджер и тусклой копией, слегка покачивающейся перед ним. Его беспокоил ее страх. Она не сможет от него избавиться, пока не примет его присутствие в себе, тем самым освободившись. Ему следовало бы вывести ее на самую настоящую ярость; любые эмоции — показатель продолжающейся жизни в теле. Он мог бы с уверенностью утверждать, что эта задача была одной из тех, что однозначно приходились ему по силам. — Скажи мне, Грейнджер, — он театрально-ласково приподнял ее за подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза, — почему ты вышла за меня замуж? Мне давно стали любопытны твои истинные помыслы, но я все не находил подходящего момента, чтобы узнать ответ. Прошу, — он издевательски поклонился, выжидая ее реакцию. Повисла минутная тишина, прерываемая лишь судорожными вздохами и поджариванием пальцев в воздухе. Птицы за окном прекратили свою трель, вслушиваясь в происходящее в большом зале поместья. — Не будь идиотом, — прошипела она. — Будто ты не знаешь условия нашего контракта. Уловить причинно-следственную связь в нем не составило бы труда. Могу процитировать свою часть, если ты так этого хочешь. — Я говорю не про контракт, — он фыркнул, ни на секунду не ослабляя свою хватку на ее подбородке, а с каждым вырванным словом лишь усиливая; девичье лицо скривилось в гримасе боли. Было что-то в его взгляде, заставившее ее зажмурить красные от лопнувших сосудов глаза; взор, причиняющий физическую боль. Быть может, она недостаточно сильная, чтобы вырваться, отчего приходится стоять прямо, снова смотря в его раскрытые глаза. Мазохистка. — Тогда у меня нет причин для дальнейшего продолжения этого бессмысленного диалога, — она вновь попыталась вырваться из его хватки, но безуспешно. - Отпусти меня, ублюдок! — Только после твоего честного ответа. — Я не знаю, что ты хочешь услышать, - она сорвалась на крик, всеми силами пытаясь вырваться из его рук и царапая ногтями бледную кожу его тела. — Не знаю! — Знаешь, Грейнджер, ты прекрасно знаешь, о чем я, — обманчиво ласковым голосом проговорил он, проводя кончиком большого пальца по напряженной кости скулы. — Думаешь, я не понимаю твоих истинных целей? Думаешь, не вижу, с каким трепетом ты рассматриваешь каждый уголок этого дома? — он грубо рассмеялся, слишком сосредоточенный, чтобы обращать внимание на многочисленные ранения, нанесенные ее борющимися руками. Что-то подсказывало им обоим, что они прекрасно понимают, в чем суть развивающегося диалога. Он видел, как она пыталась подобрать подходящие под ситуацию слова, не ухудшив свое шаткое положение в его руках. Глупышка, будто не понимает, что он так просто не сдастся. Словно забыла, кто перед ней стоит. — Я не понимаю, что ты несешь! — выплюнула Гермиона, собирая остатки самообладания, чтобы не удариться в слезы прямо при нем. — Заткнись и выслушай, раз сама не можешь признать очевидного, — небрежно произнес он, прикладывая большой палец к ее губам, в ответ получив укус, на который предпочел не обращать внимание. — Ты чертовски эгостичная сука, Грейнджер. Когда я впервые увидел условия нашего контракта, мне и вправду показалось, что ты заботливая дочь, согласная пойти на столь серьезную жертву ради любимейших родителей, — он усмехнулся, вновь не спеша поглаживая ее прикусанную изнутри щеку. Она перестала бороться, внимая каждому его слову, и Драко почувствовал долгожданную дрожь, прошедшуюся по ее телу. Дождавшись ее практически полной капитуляции, он продолжил: — Вот только твои глаза тебя выдают. Ты словно открытая книга: даешь прочесть себя каждому встречному, стоит лишь захотеть. — Заткнись, — крикнула она, чувствуя, как нежеланная слеза скатилась по раскрасневшейся щеке, скатываясь Малфой на ладонь. — Замолчи сейчас же! — Мы в самом начале рассказа, — запротестовал он, вновь приложив большой палец к искусанным в агонии губам. — Я не сразу увидел в тебе этот эгоизм, признаю. Но он хорошо проглядывается, если сам являешься его давним обладателем. Ты вышла за меня не из-за родителей, Грейнджер. Ты хотела проверить, справишься ли со своими ночными кошмарами, оказавшись в самом эпицентре произошедших с тобой событий. Тебе стало интересно, что сделают с тобой стены этого поместья, не так ли? — Не неси бред, Малфой, — пробурчала она с натянутым спокойствием. Узел в животе скрутился до небывалых размеров, и Гермиона согнулась в спине, пытаясь побороть подступающую к горлу тошноту. — Эти прелестные шрамы, — он потянулся свободной рукой к ее животу, описывая на нем узор, известный лишь им двоим, — были сделаны прямо в этом доме, — его взгляд небрежно прошелся по белоснежным стенам. — Я даже могу предположить, как к тебе пришел столь искусный, но, прошу заметить, несколько глупый план. Ты всю жизнь живешь с последствиями войны, прячась от друзей, потому что слишком ослабла после всех событий. Тебе кажется, что прошло достаточно времени, чтобы проверить свои прежние страхи. И ты решаешь попробовать выжить в тех же стенах, что принесли тебе эти кошмары, не так ли? — Ты ничего не знаешь обо мне и моих кошмарах, сволочь, — она уже не кричала, нет, драла глотку в истерическом вое, пытаясь заткнуть рот парня свободной от хватки рукой. Тон его голоса пугал сильнее, чем ее крик. Излишне спокойный и уверенный, он заставил ее дрожать в его крепких руках. — Ты меня недооцениваешь, — он медленно делает ударение на каждом слоге, вбивая в нее слово за словом. — Как я могу не знать мою собственную жену? — Ублюдок. — Я видел, как на тебе ставят эти отметины, — он убрал руку с живота, переместившись куда-то в неизведанную доселе точку ее тела. — Ты решила, что лучшей местью за причиненную боль будет поселиться здесь, тем самым доказав что-то моей давно умершей тетке?! — с не присущей ему доселе жестокостью практически кричит Драко ей в ухо, вновь встряхивая ее обессилившее тело. — Ты видел, — плачет она, ощущая как слезы градом скатываются по ее щекам, — но ты продолжил смотреть. — Это была моя роль в этой войне, Грейнджер, — смотреть, — он ослабил хватку на ее подбородке, уже более нежно поглаживая щеку. Желание прибавить "и убивать" иссякло, когда он увидел ее разбитый от сказанных им слов вид. Она выглядела испуганной его действиями; настоящий страх за раскрытие столь давних секретов стоял в красных глазах. Он не должен был стать тем человеком, что узнал об этом. Но это был он. — У меня тоже были кошмары, но я избавился от них. Они не оставят тебя в покое, пока ты не отпустишь их, — закончил он, с удовольствием рассматривая ее раскрасневшееся от слез лицо, ощущая свою роль выполненной. — Что если, — она почувствовала, как ее колени подгибаются под весом внезапно отяжелевшей головы, — что если я не знаю, как их отпустить? — Ты не можешь отомстить ей лучше, чем зажить дальше, вернувшись к прежней Гермионе Грейнджер, — ее имя впервые вылетело из его тонких уст, но его звучание потухло наряду со смыслом сказанных им слов. Он со всей аккуратностью протер ее соленые слезы своими пальцами, не чувствуя былого отвращения от своих действий. Ее глаза продолжали вновь и вновь наполняться ими, а изношенные слезные мешочки, кажется, не имели дна. В затуманенную голову Гермионы ударила сильная боль от продолжительного стресса и громких криков, но затем потухла наряду с новым чувством, что поселилось в ней. Возможно, так и ощущается свобода. Она вся дрожала, словно листья деревьев при сильном порыве северного ветра, столь часто атакующего поместье. Птицы за окном прервали затянувшуюся паузу, продолжив излюбленную трель, отчего боль в голове притупилась. Промелькнула быстрая мысль о том, действительно ли доселе было столь тихо, или они просто не слышали ни звука, за исключением криков друг друга. Ветер за окном завывал, словно плача о чем-то несбыточном, а руки Драко отпустили ее, позволив осесть на мягкую поверхность дивана. Ее брови нахмурились после затянувшегося молчания, складываясь в мелкие морщинки на межбровье. Искусанные губы дрогнули в осознании истинного смысла произошедшего между ними. — Ты сделал это специально, не так ли? — она медленно подняла на него свой взор, уверенно, с сильной хрипотцой после криков проговаривая слово за словом. — Не имею понятия, о чем ты, — грубовато отозвался он, вновь закрываясь от мира в своем панцире бесчувственности. — Вывел меня на эмоции, — ответила Гермиона, задумчиво массируя пальцами ноющие виски. — Я сделал то, что мне показалось нужным в тот момент. Ты выглядела весьма жалко, плача из-за разбитого стекла, — лишь произнес Драко, отворачиваясь от ее лица и впиваясь взглядом в белую стену, покрытую серебряным узором. Впервые он чувствовал раздражение при виде типичных для их семейного факультета оттенков, ощущая непрерывное желание содрать мерзкий рисунок с голых стен. — Но ты знал, что это поможет мне прийти в себя, — она настаивала на своем, стараясь игнорировать его колкие оскорбления, маленькими лезвиями режущие по больным местам. Она привстала с дивана и подошла к его напряженной фигуре, повернутой от нее в противоположную сторону. Он явно не собирался продолжать дискуссию, добившись своего. Будь проклято ее излишнее любопытство, заставившее продолжить настаивать на своем. — Ты говорил про кошмары, ты сказал, что избавился от них. Кто тебе помог в этом? Он обнажил ряд идеально белых зубов, смахивающих на фарфоровые, в издевательской усмешке. Внезапный поворот его тела на сто восемьдесят градусов, и она оказалась прижата к стене его рукой, заставляя взвизгнуть от столь внезапной смены настроения блондина. — Не всем нужна помощь, чтобы справиться со страхами, Грейнджер, — практически прошипел он ей в ухо, облизывая нижнюю губу в предвкушении. — Так ты не отрицаешь, что специально помог мне? — с победной ухмылкой воскликнула она, чувствуя, как хватка на шее становится сильнее. Ее рука оказалась на его, старательно пытаясь опустить ту в привычное положение. — Какого черта ты вообще пытаешься найти во мне что-то хорошее? — спросил он резко, а его голос отдался в стенах всего поместья. — Потом что я — это я, — ответила Гермиона, вдыхая редкий кислород, попадающий в организм извне. — Как нетривиально, Грейнджер, — протянул он, пододвигаясь еще ближе, — как похоже на старую добрую отличницу из Хогвартса. Я сейчас пущу слезу от такой ностальгии по школьным денькам. — Встречный вопрос, Малфой, — воскликнула она, ощущая, как его рука сжалась вокруг ее шеи, практически впечатывая в бетонную стену. — За что ты так сильно меня ненавидишь? Минутное молчание, и его пальцы отпустили ее, позволяя вдоволь надышаться столь нужным кислородом. Если к концу их разговора у нее начнется асфиксия, то это ее ни капельки не удивит. — Наконец то ты признала мое истинное отношение к тебе, — его ледяной тон гулом прошелся по ее горлу, попадая внутрь вместе со рвано вдыхаемым воздухом. — Я никогда и не отрицала столь очевидного факта твоей нелюбви к моей персоне, — она попыталась в третий раз отстраниться от него, воспользовавшись освободившейся шеей, но его рука вновь оказалась на прежнем месте. — Я задала тебе вопрос... — Я его услышал, — грубо перебил ее Драко, практически рыча ей в ухо. — Хочешь узнать, за что я ненавижу тебя, Грейнджер? За то, что ты — это ты. — Как оригинально, — усмехнулась она, с отвращением глядя ему прямо в глаза. С этого ракурса он выглядел сильно выше, отчего смотреть на него сверху вниз было несколько неудобно, она бы посчитала это унизительным. Словно даже своим ростом он пытался доказать несуществующее превосходство над ее персоной. — Беру с тебя пример. — Почему с тобой невозможно поговорить как с нормальным человеком? Даже тогда, на приеме, ты просто подошел и.. — она замялась, чувствуя, как кровь приливает к ее щекам, и без того раскрасневшимся от излишнего напряжения. — Тебе не понравилось то, что произошло тогда? Быть может, тебе хотелось чего-то другого? — он наклонился к ее шее, одаривая своим горячим дыханием нежную кожу. Чертов ублюдок прекрасно понимал причину ее смущения, лишь подпитывая его своими красноречивыми выражениями. Его дыхание очутилось в сантиметре от ее губ, отчего она могла отчетливо уловить ставший ядом яркий аромат цитруса. Еще секунда, и она сдастся, не выдержав такого напора. — Быть может, в этот раз ты хочешь сделать это сама? — от него пахло цветущими розами из сада, и этот был первый раз в ее жизни, когда Гермиона полюбила этот запах. Вдыхая его снова и снова, она больше всего на свете захотела сдаться. Гермиона сделала глубокий вдох, выдохнув ему прямо в приоткрытый рот. Ее частица была в нем, он дышал ее воздухом. Его глаза пугающе горели, в то время как голова была наклонена к тонкой шейке. Он выглядел несколько иначе перед ней, хотя она не могла найти никаких существенных отличий... Девушка могла разглядеть каждую трещинку на тонких губах, каждый оттенок в сетчатке лазурных глаз. Едва заметный шрам над бровью привлекал своей нетронутостью. Ее рука практически потянулась к нему. Она не дотрагивалась до кожи, словно боясь обжечься. С ним никогда не знаешь, оттолкнет он, или подставит руку помощи. Пальцы на шее расслабились, изящно вырисовывая узорчатые линии на белоснежной коже. Гермиона побоялась представить, что могут сотворить эти руки, прижимающие ее к холодной стене. Его губы лишь на секунду прикоснулись к трепещущей жилке на шее, небрежным движением вызывая дрожь по всему телу. Она сможет остановиться ровно тогда, когда это того потребуется, а пока... Ее губы нежно потянулись к его, затягивая в глубокий поцелуй. Миг, и во рту вновь блуждает наркотический вкус цитруса, окончательно въедаясь в раскрасневшееся небо. Поцелуй казался небрежным и вымученным, подпитываемый всеобщим страхом и отчаянием, которым они делились друг с другом. Его рука продолжила придерживать ее за шею; в движениях становилось меньше грубости. Драко казался нежным, когда костяшки его пальцев провели по внешней стороне бедра, притягивая ее к себе. Она дышала его запахом, и ей казалось, что она смогла бы полюбить розы, если бы от всех них исходил такой аромат. Его язык попал в ее рот, описывая легкий узор на горячем небе, окончательно вырывая ее из реальности. Этот поцелуй еще жарче, чем предыдущий, от него исходит огонь, подобный жутким лесным пожарам. Они лишь вдвоем, израненные и обессиленные, дышали друг другом и сплетались раскрасневшимися губами. Он чувствовал ее вкус, смакуя его с каждым движением все сильнее, желая ощутить ее сполна перед тем, как уйдет. Они оба понимали, что с приходом в их сознание жестокой реальности наступит неловкое молчание и ступор. Но Драко не давал ей подумать об этом ни на секунду, впиваясь зубами в нижнюю губу, вызвав ее первый стон, обращенный к нему. Он именовал его своим, но не назвал ее саму так же. Они не принадлежали друг другу, никогда не будут, но она ощущала неуместную злость от осознания того, что эти губы, быть может, целуют не только ее одну. Корица смешалась с цитрусом, образуя взрыв в их устах, когда она тихо простонала ему в горло, вжимаясь в него раскрасневшимися губами. Он отпустит ее, но не сейчас. Они настолько увлеклись наслаждением друг другом, что не заметили быстрый взгляд темно-карих глаз, прошедший по ним с пугающим интересом. Легкая искра в затуманенных радужках, и взгляд перемещается, запечатлев в памяти его обладателя произошедшее.