Это Просто Игра

— Как я счастлива твоему пребыванию у нас дома! — воскликнула запыхавшаяся от изнурительной дистанции ходьбы Джинни. — Особенно радует проснувшееся в тебе внезапное желание пройтись по магазинам. Чего только стоило уговорить тебя выйти из библиотеки пару лет тому назад! А теперь давай присядем поудобнее, и ты наконец расскажешь о своей жизни в поместье. Ну-ка послушаем, что нового произошло с тобой за столь долгий период жизни вдали от нас с Гарри, — она запнулась, казалось, подбирая дальнейшие слова. — Только не подумай, что я тебя осуждаю, ни в коем случае! Мы все вдоволь наслышаны о том, что происходило с тобой в последние годы войны, поверь. Никто тебя не винил, упаси Боже, даже Гарри, бедный Гарри, он понимал истинные причины твоего затворничества. Но теперь, когда ты нашла в себе нужные силы для возвращения, я с нетерпением представляю извилистый сюжет рассказа о твоей нынешней жизни. Малфой, или же мне стоит называть его "Драко", учитывая сложившуюся ситуацию, все такой же заносчивый и высокомерный аристократ, которым я помню его со школьных времен? О Хогвартс, старый добрый Хогвартс, — Джинни, казалось, предалась прекрасным воспоминаниям об учебных годах, совершенно позабыв об обескураженной Гермионе, молча сидевшей напротив излишне разговорившейся подруги. Такого рода расспросами о супружеском сожительстве с Малфоем и бессвязными восклицаниями Джинни пыталась развлечь несколько отстраненную и поникшую подругу. И если для первой это казалось наилучшим решением нависшей проблемы, то вторая беззвучно молилась о столь нужной минуте абсолютной тишины. Применив свои несколько скудные знания в расчетах, которые она никогда не удостаивала должным вниманием, в полдень сегодняшнего числа Гермиона сделала вывод: с момента ее безрассудного поцелуя с Малфоем прошло около ста шестидесяти восьми часов. Его внезапное отстранение от ее разгоряченных губ и брошенные на ходу слова стали логическим завершением их минуты слабости, когда каждый из них поддался этому неконтролируемому влечению. Раскрасневшиеся губы были единственным воспоминанием о произошедшей накануне ошибке. Малфой предпочел уйти прежде, чем она осознала происходящее и попыталась вставить свои скомканные объяснения. За отстранением последовало мгновение неловкости от безрассудности своих действий, которое было прервано неясными ей словами Драко. “Это то, чего ты хотела?” — бесцветно уточнил он, скрывшись за дверью, так и не дождавшись ответа. Гермиона предпочитала быть честной с самой собой, обосновывая это тем, что была единственным человеком в своей жизни, с кем могла быть таковой, и этим признавая искренность своих желаний, которые воплотила в жизнь прикосновениям к его приподнятым в уголках губам. И если на войне она сомневалась в успехе своих навыков работы прагматиком, то полностью разбитая, прижатая к стене невидимой силой и чувствующая цитрусовый привкус на губах, она окончательно в них разочаровалась. Драко Малфой не был человеком, что вписывается в ее, на первый взгляд, идеальные планы. В то же время он не вписывался в ее расписанную от корочки до корочки жизнь, являясь разъедающим химикатом, который она не сумела контролировать, а все, что не поддавалось ее контролю, становилось неправильным. Гермиона могла с уверенностью утверждать, что сказанные им слова не были очередными язвительными замечаниями в ее сторону, скрывая за собой что-то большее — правду. За час, бездумно потраченный в сидении на полу в той самой гостиной, она успела проанализировать все его действия, придя к безысходному выводу, что долгое время он читал ее, как открытую книгу, даже не потрудившись выяснить что-то через элементарный диалог. Гермиона совершенно точно не поделилась бы с ним своими травмами, связанными с кошмарами, но ее все же задевала легкость, с которой он вывалил на нее все то, что она так тщательно скрывала за бледной маской безразличия. Если бы его слова оказались лишь гнусной ложью, она с большой вероятностью не придала бы им ни малейшего значения, пусть те и были несколько оскорбительными. Вот только Малфой говорил чистую правду, смотря прямо в ее покрасневшие от слез глаза, принуждая ее саму принять эту истину. Гермиона помнила произошедшее в ее комнате несколькими днями ранее; отчаянные слова Малфоя, в которых он отрицал некую любовь, до сих пор гулом стояли в ушах. Вот только он опровергал факт наличия тех же кошмаров у самого себя, должно быть, не желая видеть в себе существенное сходство с ненавистной ему с грязнокровкой, яростно отрицая ее доводы. Какой был резон помогать ей прийти в чувство, позже отрицая свою истинную причастность к этому вопросу? Малфой не был для нее открытой книгой, каковой она являлась для него, и вызывал массу волнующих вопросов, маячащих перед красными глазами. Что если его поцелуй был лишь извращенным способом заставить ее замолчать? За последние семь дней Гермионе удалось рассмотреть Малфоя со всевозможных ракурсов в попытке понять его истинное отношение к произошедшему между ними накануне. Однако столь внимательно изучение не дало существенных результатов, отчего ей пришлось сделать обоснованный вывод о том, что случившееся было их минутным помешательством, не ведущим ни к каким дальнейшим серьезным событиям. Учитывая хоть и косвенное, но оттого не менее видимое присутствие Астории в его жизни, Гермионе стоило бы забыть обо всем, что произошло у той стены. Быть может, она и являлась его женой, но оттого не имела на него никаких существенных прав, отчего не могла высказать ему никаких претензий, наблюдая за их с Асторией ежедневными диалогами и поцелуем, произошедшим прямо у нее на глазах. Он медленно целовал блондинку в шею, все это время не сводя самодовольного взгляда с Гермионы, словно показывая свое уничижительное отношение к произошедшему между ними. Его поцелуй с Асторией в точности походил на их собственный, отчего Гермионе тошнило, а затем захотелось повеситься на ближайшей люстре. Отчего-то она предпочитала не замечать разительные перемены, произошедшие в отношениях этих двух: если Астория и продолжала радовать поместье своими зачастившими визитами, то наносила она их далеко не своему возлюбленному, а его двоюродному брату, радушно ждущему ее в одной из гостиных. Гермиона не была уверена в истинном характере этих внезапных отношений, но преимущественно игнорировала то, что ее не касалось. Что бы ни происходило между ними, это не отменяло факта продолжающегося до настоящего времени романа между Асторией и Драко. Даже если бы Гермиона выдвинула гипотезу об их внезапном разрыве, который подпитывала блондинка своими высказываниям накануне, то было бы абсурдно предполагать, что Малфой первым делом побежит к ней сообщать о своем статусе свободного человека. В любом из этих сюжетов ей, как разумной женщине, коей она себя считала, стоило бы выкинуть из головы всю нелепость о том, что произошедшее было не единичным случаем. Она должна была забыть об этом. Должна, но не могла совладать с собой. Его губы не стали менее манящими оттого, что Гермиона сумела притронуться к ним, почувствовать их жар и опаляющее дыхание на своей тонкой шейке и раскрасневшихся устах. Она желала научиться читать его столь же умело, сколь делал это он, почувствовать его всего вновь, чтобы досконально изучить его губы, манеру прикосновений. Было ли это желание вызвано тем, какие ощущения порождал в ней его поцелуй, или тем, кем являлся обладатель этого опаляющего дыхания на ее бледной коже — в любом случае она не могла поддаться столь безрассудному влечению со стороны Малфоя, которое если и имело право на существование, то показывалось с совершенно иной стороны. Пару раз он кивнул ей, встречая в узких коридорах северной башни, единожды обратившись напрямую с целью грубого уточнения того, когда она соизволит отойти с его пути. Его поведение было совершенно объяснимо, учитывая обладателя столь трудного для понимания характера, но оттого не менее неприятно. И если для него это и было пустяковым способом заставить ее замолчать, то она с каждой ночью все сильнее придавалась постыдным для Гермионы Грейнджер фантазиям о продолжении внезапно оборванного поцелуя. Сегодняшний восход алого солнца свидетельствовал о начале седьмых суток, в течение которых она противостояла желанию впиться в губы Малфоя у ближайшей стены, невзирая на предубеждения и предрассудки с их сторон. Внезапное предложение Джиневры пройтись по Косому переулку с целью прикупить различных магических безделушек, что так несказанно любила девушка, пришлось как никогда кстати. И хоть непрекращающиеся разговоры подруги, которые в большинстве случаев сводились к монологам, и не вызывали сильной радости, но они отвлекали от ноющего желания взглянуть на его чужие, но столь нужные губы. — Ну же, Гермиона, ты весь день сама не своя! Что с тобой такого делает этот гнусный мерзавец, что ты безостановочно витаешь в столь тревожных мыслях? Гермиона удивленно покосилась на подругу затуманенными от длительного взгляда в одну точку глазами. — Твои нахмуренные брови выдают тебя с потрохами, поверь. Неужели супружеская жизнь с ним столь ужасно на тебе сказывается, что ты не находишь в себе сил ответить на мой вопрос? — Не поверишь, насколько сильно, Джинн, — рассеянно пробормотала Гермиона, вновь переводя взгляд на странную картину, выполненную в стиле ненавистной ей абстракции. Портреты и живописи, висящие на стенах поместья были полной противоположностью той дешевой безвкусицы, что она могла наблюдать перед своими глазами. И хоть называть себя ценителем изобразительного искусства у нее бы не повернулся язык, но жизнь с ее супругом давала свои отголоски в промелькивающих ненароком мыслях. Какая к черту разница, что висит на белой стене? Гермиона резко взглянула на подругу, сведя темные брови вниз к переносице. Чашка чая вновь оказалась в ее руках, своим теплом расслабляя напряженное от столь неприятной темы диалога тело. Сколько не пытайся сбежать от мыслей о Малфое, даже в доме у Поттеров разговоры о нем преследуют ее, словно напоминая о неизбежности событий будущего. Лучше бы Джинни продолжила свой предыдущий монолог о новинках зелий магической контрацепции (Гермиона еле удержалась от едкого комментария, уточняющего их бесполезность в случае глубоко беременной подруги), тема которого хоть и не была Гермионе близка, но не вызывала позывов нервной тошноты и предательской дрожи в коленках. — Малфой столь ужасен, что ты не можешь описать словами? — засмеялась Джинни, даже не подозревая, насколько была одновременно близка к правде и далека от нее. — Быть может, вам стоило бы найти общий язык, ведь по твоим рассказам вам предстоит продолжить совместное проживание в течение многих... — Будь добра, Джинни, позволь сменить тему на что-то более познавательное, чем аспекты моей жизни с ним, — перебила ее Гермиона, резко огрызнувшись в сторону удивленной столь внезапной переменой в настроении подруги. — Как тебе будет угодно, — она на секунду замялась, подыскивая нейтральную тему для продолжения прекратившегося диалога, но уже через мгновение была вновь в строю: — В последний год твоего отсутствия я — в основном благодаря тебе — увлеклась магловскими литературой и кинематографом. — И что же конкретно послужило для тебя интересным чтивом? — сухо поинтересовалась Гермиона, все это время пристально рассматривающая потрескавшуюся от недостатка витаминов кожу у ногтей. — В большинстве случаев это были случайно отобранные любовные романы, что я покупала в местных книжных лавках. И я и думать не могла, что у простаков существует столько страсти и романтики в их жизни, несмотря на существенное отсутствие в ней магии! — Возможно, любовь, описанная в этих романах, и есть своеобразное проявление магии, на которое способны лишь эти герои, не думала? — О, — Джинни запнулась. —В любом случае, их чувства просто непередаваемы, а любовь постоянно сменяется жгучей ненавистью. Они словно играют друг с другом в своеобразную игру, в которой нет ни победителей, ни побежденных. Он то горяч с ней, то холоден, то испытывает к ней сильнейшую страсть, то замыкается в себе и не выказывает никаких романтических чувств. Несмотря на это, она находит в себе силы простить его, чувствуя, как желание быть с ним разъедает ее изнутри. И хоть это и нетипично для нашего мира, но это потрясающе красивая история любви, а постоянные перемены настроений лишь подливают масла в огонь! — Этот полный эмоций монолог привел к появлению у нее ощутимой одышки, что требовала минутного молчания и восстановления сил на новый рассказ. — Ты находишь романтичным столь ужасающее поведение? Этими сменами в настроении он лишь играет с ее чувствами, что доказывает кощунственное отношение к его мнимой возлюбленной! — Быть может, он не желает ей зла, совершая все эти действия неосознанно, позже сожалея о своей излишней холодности и замкнутости, — парировала Джинни, удивленная столь резкой сменой в настроении подруги, что с блистающей яростью в карих глазах смотрела на нее. — Быть может, ему стоило бы подумать не только о своей эгоистичной напыщенной личности, но и о ней? Он высокомерен, не в меру холоден и ужасно притягателен, что кажется любой женщине привлекательными качествами, но на деле этот человек лишь неуверенный в себе и своих истинных желаниях трус! — слова прозвучали несколько грубее, чем должны были, отчего в комнате внезапно повисла мертвая тишина, прерываемая лишь порывистым дыханием собеседниц. — Гермиона, это всего лишь книга, — Джинни аккуратно сжала ее ладонь между своих длинных пальцев, кончиками вырисовывая на коже замысловатый узор. — Если хочешь, мы можем обсудить любую другую интересующую тебя тему. — Я всегда относилась к книгам несколько иначе, нежели остальные... — Именно, — Джинни залилась громким смехом, вызывая в животе некое отторжение от неуместного веселья, — поэтому ты чуть ли не прожгла меня взглядом, когда наши с тобой мнения немного разошлись. Гермиона растерялась, скрывая смущение за коротким смешком, который вылетел из ее уст и, как она надеялась, разрядил накалившуюся между ними обстановку. Однако Джинни предпочла не зацикливать свое внимание на нетипичном для ее подруги поведении, переключившись на тему эгалитаризма — идеи, лежащие в основе которого, по ее словам, прекрасно бы вписались в магловское общество. Гермиона предположила, что столь понимающие и едва ли не сочувствующие ответы подруги связаны с тем, что та, вероятно, уверена в послевоенных травмах, до сих пор присутствующих у нее. Ощущение, словно ее поймали на жутком преступлении появилось в саднящей грудной клетке, когда Джиневра, разговаривая об идеях тоталитарного общества всеми силами пыталась обойти тему войны, что, как оказалось, удавалось ей не слишком успешно. Гермиона осознавала, что если между ней, Гарри и Джинни все и станет, как прежде, то перед этим им предстоит не один разговор, в котором эта тема будет являться основной. Быть может, друзья не хотят ее ранить, но воспоминания о войне лишь отдаются в животе неприятным узлом. Ее самый главный страх заключается в приступах и своих неудачных выборах, основы его страха — она сама. На третий час ее пребывания в гостях у Поттеров, когда стрелки показывали половину седьмого вечера, Гермиона, ссылаясь на сильную занятость и ужасный страх темноты, сгущавшейся в такое время вокруг поместья, поспешно ретировалась, прихватив с собой полдюжины тыквенных кексов, великодушно отданных ей Джинни. Холодный мартовский вечер ударил в оголенную от ткани спину потоком северного ветра. Сегодня окраина Винчестера являлась своим обитателям пустынной и тихой — такой ее и запомнила Гермиона около года назад. Воздух вокруг был пропитан спокойной, размеренной атмосферой — классика жизни в маленьком городке, населением не более сотни тысяч лиц. Причина выбора Гарри столь отдаленного от насыщенного жителями Лондона места была прекрасно понятна: после всего он не смог оставаться на виду у публики и дальше. Никаких восхищенных взглядов, назойливых репортеров и шлейфа статуса Избранного, что тянулся за ним во все стороны. Извилистые тропинки Винчестера, ведущие к обрамленной светом уличных фонарей станции и абсолютная тишина. Наверное, это была именно та судьба, о которой мечтал ее друг — тихая, умиротворенная, с любимой женщиной рядом. Затворническая жизнь в пригороде Лондона манила своей беспечностью и вечным спокойствием; деревья, покрытые розовыми распускающимися бутонами цветов тихо шелестели в тишине вечера. Быть может, это и была та жизнь, какую Гермиона хотела бы прожить. Тихая. Но пока это казалось недосягаемым; существование в таком умиротворении предполагало полное спокойствие внутри, а в Гермионе Грейнджер не было той тиши да глади, что присутствовала в жителях здешних мест. Она позволила себе думать, что, быть может, однажды обретет его, так же, как и жизнь в маленьком домике на окраине пригорода. Она знала: настанет день, и холодное поместье останется позади. Решение проехаться на поезде вместо привычной трансгресси пришло с появлением на перроне света от приближающегося транспорта. Гермиона уже и не помнила, когда был последний день, который она провела в поездке на обыкновенном магловском поезде. Казалось, это была другая жизнь, насыщенная совершенно иными красками и эмоциями. Поезд, окрашенный в ярко-оранжевый свет, приближался к одинокой фигуре на большой скорости, отчего казался потоком яркого рассветного солнца. Красиво и пугающе; ей вспомнились вспышки заклинаний на битвах, но она предпочла с силой зажмуриться, прогоняя смутные очертания трагедии. Дома за запотевшим окном сменялись с большой скоростью, время от времени давая рассмотреть тени их жителей в свете настенных ламп. Смеющиеся дети, висящие на плечах своих счастливых родителей, что стояли у железнодорожных путей, провожая взглядом уносящийся вперед поезд. Поля и луга, вдоль и поперек засеянные пшеном и кукурузой, в которых изредка бегали непоседливые сорванцы, что сбежали из крепкой хватки любимых родителей. Лесные местности с малым процентом жителей привлекали своей тишиной и спокойствием. Быть может, однажды она тоже сможет позволить себе умиротворенную жизнь в домике в лесу. Зажженные свечи в окнах одного из жилищ освещали радостное лицо девочки, что заливисто хохотала, сидя за большим праздничным столом. Должно быть, это был некий семейный праздник, точно такой же, как и тот, что она и ее родители счастливо справляли вместе. Поезд пронесся вперед, прогоняя нежеланные воспоминания о прошлом. Лишь одинокая слезинка, быстро стертая тыльной стороной ладони была свидетельством некогда счастливых времен. Дом сменялся домом, лица сливались в одно, а минуты складывались в часы. Покрытая одеялом из неубранных листьев деревьев веранда привлекала внимание своей необычайной пустынностью. За пыльными окнами некогда ухоженного дома стояла темнота, в отражении которой виднелись огни проезжающего мимо поезда. Клочья дыма давным давно перестали вылетать из почерневшей трубы, установленной сбоку наклоненной вправо крыши. Дверь, на которой некогда была выгравирована извилистая надпись “Добро пожаловать”, со знакомым скрипом открылась, выпуская выбегающую на веранду смеющуюся девочку, что тотчас зарылась кудрявыми каштановыми волосами в лиственное покрывало. Неестественно-счастливая улыбка застыла на обрамленном легким румянцем лице, когда из приоткрытой ранее двери вышли держащиеся за руку мужчина с женщиной, чьи лица плохо различались во тьме вечернего Лондона. Гермионе и не надо было разглядывать их; она прекрасно знала этих людей, этот дом и маленькую смеющуюся девочку, зарывшуюся в копну листьев. Секунда, и поезд замедлился, превращая некогда реальную картину в остаток прошлой жизни. Словно дымка из ванильной сигары, семья растворилась в прохладе ночного города, перед исчезновением явившись лишь глазам одной Гермионы. Маленькая улыбающаяся девочка двенадцати лет и гордые родители, что со всей своей любовью смотрели на любимое чадо. Она не могла не увидеть отголосок своего собственного прошлого, проезжая мимо дома, где росла большую часть своей жизни. Дом, где жили ее собственные родители. Она и позабыла, что местонахождение ее прошлого дома было у железнодорожной станции. Красивое видение растворилось, оставив горький осадок где-то в глубине горла. Ноги сами напряглись, поднимаясь с мягкого кресла, когда поезд окончательно остановился у очередной станции. Низкий каблук стучал по полу вагона, когда сама она неслась к выходу на перрон, знакомый ей ранее. Уже стоя у самого края поезда, она вздохнула, пропуская в легкие порцию уличного воздуха. Ей нечего здесь искать. Родителей больше нет в давно опустевшем доме, а свет долгие годы не горел в некогда ярких окнах. Она должна была ехать дальше. Сев обратно в пропитанное остаточным теплом ее тела кресло, Гермиона вновь взглянула в запотевшее окно, последний раз глядя на свой дом. Станция Ватерлоо — окончательная цель путешествия — виднелась вдалеке. Гермионе не стоило бы оставаться там, где она выросла. Теперь у нее была другая жизнь и другой пункт назначения.

***

Драко откинулся на спинку обитого бархатом дивана, хрипло выдохнув в непроглядную темноту спальни. Крепкий алкоголь, еще недавно заполнявший ныне пустеющий стакан, пощипывал глубоко внутри горла, отдаваясь привычной горечью на языке. На середине полукруглого столика из керамической асимметричной вазы выглядывала одинокая кровавая роза, излучающая благоухающий аромат. В свое время его мать устроила целый розарий в теплицах поместья, отгородив себя от творящегося внутри. Такая абстрагированность Нарциссы от происходившего в ее собственном доме пугала, с годами становясь все более безумной. Драко предпочитал обходить цветы стороной, словно место начала этого сумасшествия, считая этот поступок несколько необдуманным. Будто бы райский сад, пустивший корни в глубокой почве кладбища, земля которого насквозь пропитана кровью сотен усопших людей. Драко бы не постыдился сказать, что не испытывал к погибшим в стенах его дома особой жалости, а скорее, ощущал обреченное понимание неизбежности произошедшего. На войне либо ты отберешь жизнь, либо ее отберут у тебя. Но сама идея с розарием посреди поля битвы пришлась ему не по вкусу, показавшись неуместной. Так или иначе, розы появлялись в каждой комнате их дома, постепенно пропитывая своим запахом одежду, а позже въедаясь в ороговевшую от постоянного обновления шрамов кожу. После окончательного отъезда матери, которая предпочла общество французских подруг и отменного винного погреба, что располагался в их семейном поместье на юге Парижа, кровавые розы продолжали украшать поверхности Малфой Менора. Драко приказал обновлять увядающие в вазах цветы ежедневно, сам не понимая резонность своих действий. Быть может, ему хотелось оставить в опустевшем поместье каплю памяти о его некогда прекрасной хозяйке, чью личность поглотила война. Война шла снаружи замка и в самой Нарциссе, постепенно одерживая над ней горькую победу. Драко смиренно выслушал ее прерывистый монолог о причинах столь внезапного отъезда, самостоятельно открыв перед собственной матерью массивные двери. Мать пробормотала что-то о том, что дождь в дорогу — это всегда к добру, заставив его серьезно сомневаться в давней примете. Как бы то ни было, в тот день он закрыл за ней двери, слыша быстрый стук высоких каблуков о мокрый уличный гравий. Отпустил. Совершеннолетний сын смог бы справиться с последствиями действий их семьи самостоятельно, давая ей безоговорочное право прожить остаток жизни за разговорами о солнечных буднях Франции. Сейчас же, сидя на все том же мягком диване, он осторожно взял приклонившую свои лепестки розу, неторопливо поднося ее к губам. Миг, и из нежной кожи брызнула капелька крови. Цветок опустился обратно в воду, капелькой крови окрашивая ее в бледный красноватый оттенок, растворившийся в большом объеме прозрачной жидкости за долю секунды. Ради этого они воевали — чертовой чистой крови, которую с легкостью могла поглотить обыкновенная вода. — Драко, Драко, Драко, как же так? — растянуто, подобно манере самого Малфоя, его имя тихим шепотом прозвучало в ушах, исходя из иных уст. — Собрался запивать горе в гордом одиночестве, пренебрегая моей чуткой компанией? — хриплый голос заставил резко очнуться, подняв расфокусированный взгляд на только что вошедшего мужчину. В полумраке комнаты, освещенной лишь тусклой свечей, мужская фигура двинулась навстречу, присаживаясь на другой конец дивана. Резкий запах ванили и чего-то горького ударил в голову, слабые клубы дыма проникли в ноздри, разъедая внутренние ткани. — При внезапном желании провести вечер с комфортом у меня не возникло даже мимолетной мысли разделить его с тобой, — злобная ухмылка, невидимая во тьме помещения, и грубый смешок со стороны собеседника. — Прошу простить мне мою грубость. — Что ж, — секундная пауза, совершенная с целью глубокой затяжки; клубы дыма теперь покоились в замершем воздухе между ними, проникая в легкие вместо привычного кислорода. — Я лишь хотел поднять настроение, братец. — Если так жаждешь остаться, то наливай, — длинные пыльцы перехватили полупустую бутылку бренди, передавая ее вперед. — Только убери свою магловскую дрянь, она попадает мне в горло, разъедая его изнутри. Драко сплюнул, чувствуя сильную горечь от табака на пощипывающем языке. По-настоящему курить ему доводилось лишь раз; школьные годы в подземельях славились своими запасами различных способов получить удовольствие, будь то женщина, алкоголь разной крепости или простой никотин. И если у остальных предрассудки по поводу маглов не заходили дальше, чем сами их представители, то для Драко противным была сама мысль прикосновения к чему-то, что произвели в этом мире простаки. Сигарета, лишь однажды побывавшая в его устах, впуская внутрь едкий дым вместе с дозой слабой эйфории, быстро стала причиной для стыда. Позже, прокручивая в голове свои предубеждения вновь и вновь, он предпочел забыться за бутылкой магловского алкоголя, все так же, скорее по старой привычке, избегая табака. — Эта, как ты выразился, магловская дрянь — несомненно, лучший способ забыться, — ухмыльнулся Максимилиан, практически чувствуя, как закатываются голубые глаза Малфоя. — У всех у нас есть свой способ достичь этого самого забытья, не так ли, Драко? Своя личная “магловская дрянь”, — насмешливый взгляд карих прищуренных глаз переместился на Малфоя, внимательно скользоя по его лицу, большая часть которого была поглощена полумраком. Бутылка бренди мгновенно опустела из-за переливания всей оставшейся в ней жидкости в прозрачный стакан Максимилиана. Послышался хриплый кашель, который Драко поспешил скрыть за очередным глотком крепкого алкоголя. Жар и холод одновременно; Малфой прикоснулся рукой ко лбу, чувствуя ледяную кожу под горячей ладонью. Ублюдок Лестрейнджей никогда не бросал слов на ветер — это он прознал с самого детства. — Жизнь с сумасшедшей Беллатрисой окончательно отбила у тебя любые извилины? — Драко грубо выхватил бутылку из рук Максимилиана, намереваясь заполнить ее новой порцией алкоголя. Разговор с двоюродным братом не мог пройти безболезненно без иного количества успокаивающих мер, которыми он предпочитал именовать бренди или виски. — Жизнь с ней научила меня многому, можешь не сомневаться, — брюнет внезапно замолк, всматриваясь куда-то за лицо Малфоя. Даже в полумраке было отчетливо видно то, как расширились зрачки его темных глаз. Рука, лежащая на освещенном свечами столике, покрылась едва заметными мурашками, когда ее обладатель вновь потянулся к стакану, плеснув в горло внушительную порцию крепкого алкоголя. Легкая дрожь, не укрывшаяся от глаз Малфоя, прошла спустя мгновение, сменившись привычной ухмылкой, впечатанной в лицо Максимилиана. — Но в самом деле не вижу причин для твоего столь бурного гнева, братец. Я всего лишь имел ввиду, что излюбленный тобою алкоголь, точно так же, как и мои сигары, производится маглами. Никаких задних мыслей, будь уверен, — его легкая усмешка и поднятый вверх стакан, намекающий на очередной тост. Карие глаза сверкнули в полумраке, отражающийся в радужках огонь свечи подрагивал, словно рука их обладателя, продолжающая держать бокал на весу. Если Лестрейндж решил предложить некую игру, то Драко придется сыграть с ним наравне, делая это по его правилам. — Как я успел заметить, ты тоже не пренебрегаешь употреблением бренди, — он выхватил пустую бутылку, вновь наполняя ее посредством магии. — Полагаю, Астория поможет тебе в выборе по-настоящему дорогих удовольствий, — Драко усмехнулся, потягивая очередную порцию горькой жидкости из стакана. — Могу заверить тебя, она талантлива в этой сфере, — насмешливый взгляд голубых глаз, затуманенный большими порциями алкоголя, уставился в неподвижные карие. — Мы же говорим об алкоголе, не так ли, братец? — практически змеиное шипение вырвалось из его разомкнутых уст, ныне поджатых в плоскую линию. — Судя по твоим нахваливаниям мисс Гринграсс, ваш внезапный разрыв дался тебе не очень легко, — лицо Максимилиана приняло сочувствующее выражение; пухлые губы наигранно опустились, выражая собой неземную печаль и сочувствие. — Но, могу предположить, что тебе есть кому зализывать раны, не так ли? Естественно, я вновь говорю о твоем дорогостоящем напитке. В тот день, когда ты со своей достопочтенной супругой устроили разборки в гостиной, ты, можно сказать, попробовал все сорта алкоголя за раз. Пригубил ту самую "магловскую дрянь" — Максимилиан усмехнулся, подкидывая в рот плод винограда, что лежал на серебряном подносе полукруглого стола. — В самом деле, после такого тебя по достоинству можно именовать сомелье, — практически потухшая сигара в его устах выпустила легкие пары дыма, вновь наполняя помещение едким сладковатым запахом. Драко почувствовал, как костяшки его пальцев белеют от напряжения из-за сжатия края стола. Зрачки в голубых глазах сузились, становясь практически невидимыми в полумраке комнаты; крылья носа резво вздымались от учащенного дыхания. Ублюдок все видел, и теперь играл с ним в некую игру, главной нитью которой было произошедшее у той стены. Плоская линия губ вытянулась в натянутую улыбку, оголяя острые клыки белоснежных зубов (скорее это походило на звериный оскал). Он не собирался уступать ему в этой игре, намереваясь исполнить свою партию до конца. — Можешь не сомневаться, "магловская дрянь" знает свое дело и выполняет его очень хорошо, — Драко показательно усмехнулся, приподнимая вверх полупустой стакан. Максимилиан хрипло захохотал; громкий смех ударялся об кирпичные стены, отскакивая от них. Очередная гроздь винограда пропала в его рту; пухлые губы растянулись в недружелюбной улыбке, а рука, ударяющаяся об стол последние пять минут, остановила свой ритм. — Пожалуй, пришло время покинуть тебя, братец, — Лестрейндж привстал с дивана, натянуто кланяясь Драко, продолжающему вальяжно рассиживаться на мягкой бархатной поверхности. — Думаю, тебе будет полезно провести время самим с собой, есть о чем подумать и в какие мысли погрузиться с головой. Счастливо оставаться. — Непринужденной походкой Максимилиан вышел из спальни, непременно прихватив с собой единственную оставшуюся виноградную гроздь. Белоснежные клыки полоснули по кислому плоду, поглощая сладковатый сок внутрь своего горла. Драко уставился на опустевшее пространство комнаты, подумывая догнать ушедшего, зарядив в его самодовольную физиономию кулаком. Спокойствие пришло с сигарой, дружелюбно оставленной на полукруглом столике. Минутные сомнения прекратились с первой затяжкой, когда остаточный табак попал в непривыкшие легкие. Секундная эйфория прошла с появлением жуткого отвращения, когда он выплюнул сигару на пол, потушив свою минутную слабость идеально лакированным ботинком. В то время, как ему приходилось справляться с последствиями репутации своей семьи, успокаивать сошедшую с ума мать и наблюдать за убийствами на территории собственного дома, беря ответственность за совершенные действия, двоюродный братец отсиживался в родовом поместье, пользуясь своим положением несуществующего для магического сообщества человека, покуривая свои драгоценные магловские сигары. Они не общались с раннего детства, отчего Драко имел лишь смутное представление о дальнейшей жизни выродка Лестрейнджей, но сомневался, что ему дали роль посложнее, чем пользоваться услугами грязнокровных пленниц в качестве личных шлюх. Драко негодовал, осознавая, что ни на что не способный ублюдок вертел его жизнью во все стороны, то и дело высказывая свои неоднозначные речи, за каждой из которых стоял гораздо больший смысл. Он упомянул тот день, когда Драко с Грейнджер... За неделю Драко так и не нашел подходящего слова, в точности описывающего произошедшее между ними. Его первоначальное желание привести в чувство постепенно сходившую с ума от своих кошмаров супругу привело к тому, что уже через пару минут он вжимал ее в холодную стену, целуя ее остекленевшие губы. Или же она поцеловала его первая? Он не помнил, храня ее сладкий вкус на языке, воспроизводя картину прикосновений ее рук к его спине. Она пахла цветущей сиренью и корицей; ее запах проник в его кожу, смешиваясь с привычными розами. Это странное сочетание его раздражало, доводило до тошноты, которая появлялась в горле при каждом их последующем столкновении. Он не хотел излучать ее запах, дышать им, чувствовать эту чертову сирень на своих волосах, когда был в душе, на губах, когда целовал Асторию и на руках, когда проводил ими по выпавшим прядям белокурых волос. Его тошнило от ее запаха, отчего Драко старался перекрывать его всеми возможными средствами; одеколоны не помогали, своим действием лишь впитывая корицу и сирень в его кожу. Он ненавидел их, но каждую чертову ночь, ложась в постель, обрамленную шелковыми простынями, он вдыхал этот аромат, упиваясь им вновь и вновь. Старался задерживать дыхание, проходя по узким коридорам, но не мог. Он ненавидел этот запах, но хотел продолжать дышать им. Должно быть, Грейнджер посчитала произошедшее единичным случаем (чему он был рад, потому что в этом их видения ситуации совпадали), ведь при их встречах она не подавала вида, лишь изредка ее щеки покрывались румянцем. Его мнение изменилось, когда он впервые увидел разочарованный взгляд ее карих глаз, направленный на них с Асторией, когда он целовал ту в обнаженную шею. Точно так же, как и ее в тот день, у той стены. Сожалел ли Драко о совершенном? Скорее нет, чем да. Он не привык корить себя за то, что нельзя изменить, отчего предпочитал забыться в объятиях Астории, нежели мучать себя мыслями о благосостоянии Грейнджер. Принимая во внимание свой эгоизм, он прекрасно осознавал, что за этим поцелуем не последуют бессонные ночи в раздумьях. Вот только Драко Малфою быстро пришлось признать, что не всем его прогнозам суждено сбываться. Он целовал несколько оцепеневшую Асторию, чувствуя под губами нежную кожу Грейнджер, занимался сексом, представляя ее тихие стоны, приносящие слуху небывалое удовольствие. Чертова сука не выходила из его головы, своими ежедневными появлениями на его пути еще больше развращая его непроизвольные фантазии и воспоминания. Астория была неплохим способом временно перестать думать о своей “любимой” жене, но и та изжила свой срок. На четвертый день после случившегося накануне их длительные отношения внезапно оборвались. И если Драко долгими неделями размышлял на тему того, как планирует рассказать Астории об отсутствии любых чувств к ней, то она, долго не думая, ранним весенним утром высказала ему все сама. Катящиеся по белоснежному лицу слезы были вызваны сильным счастьем, означавшим наступившее освобождение от клетки, что она сама устроила себе своей невзаимной любовью к Малфою. Она не кричала на него, не посмела устроить скандал в его собственном доме, лишь тихо шептала что-то о том, что она должна была это сказать. Ее ледяные ладони обхватили его лицо, последний раз зарываясь в белокурые пряди. Он не был разочарован и растерян, скорее освобожден — в точности, как и она. Последнее прикосновение к щеке и его рука, смахивающая ее остаточную слезинку. Это было их прощанием. Сегодня было ровно семьдесят два часа, как Драко Малфой был холост, пьян и раздражен. Астория продолжала появляться в их доме, изменилась лишь цель ее визита; Максимилиан ежедневно справлялся о ее самочувствии и приглашал на дружеские чаепития, в течение которых его излюбленным занятием являлось бросание на Малфоя насмешливых взглядов. Впрочем, удостоверившись в его абсолютном безразличии к новому предмету обожания бывшей возлюбленной, тот предпочел полностью погрузиться в игру, не замечая блондина, напряженного совершенно другим обстоятельством. Время их шахматных партий и распития чая приходилось на перекус Грейнджер, за которым он нередко наблюдал, подмечая малейшие движения ее рук. Ее пальцы были костлявыми и длинными, не представляясь ничем сильно привлекательным, а выпирающие ключицы и вовсе вызывали отвращение. Раньше. Теперь он, читая очередное бессмысленное творение старинных писателей, непроизвольно видел в ней своеобразную красоту. Волосы, в школьные годы будучи темными, ныне обладали более насыщенным оттенком, вписываясь в мрачную атмосферу самого поместья. Ему пришлась по вкусу мысль намотать их в кулак, вновь целуя ее губы, покрытые мелкими трещинками и неровностями. Далекая от совершенства, но имеющая в себе нечто притягательное. Драко потерял возможность читать ее, словно открытую книгу, что с завидным умением делал раньше.

***

— Где ты была? Бледная кисть костлявой руки смахнула с лица намокшую прядь волнистых волос, отбрасывая ее назад. Приглушенный стук низких каблуков о кафельный пол и уставший взгляд карих глаз — все, что получил Малфой в ответ на свой вопрос, предназначенный, судя по всему, пустоте полумрака. Тонкая и прямая, словно натянутая струна, ее спина, повернутая к нему, даже не дрогнула при повторном вопросе, сбрасывая намокший от внезапного дождя плащ. Настроение разговаривать с Малфоем пропало при виде его сурового лица, с презрительным выражением обращенного на нее. Мокрая и уставшая, прошедшая с десяток километров с момента прибытия поезда на станцию Ватерлоо и успевшая сотню раз проклясть себя за решение воспользоваться магловским видом транспорта, Гермиона не вожделела ничего, кроме горячего чая и одеяла. Она взвизгнула, когда рука Драко обхватила ее за талию, притянув к себе. Расстояние между их телами сократилось до минимального, отчего он, должно быть, оказался способен услышать учащенное биение ее сердца, из-за которого грудь, обтянутая черной водолазкой, ежесекундно вздымалась вверх. Он повернул ее к себе лицом, заглядывая в обрамленные черными впадинами и виднеющимися сосудами глаза, все еще продолжая держать ее на неком расстоянии. Кончики пальцев Драко прошлись по ее спине, подушечками надавливая на выемки и углубления. Рваный выдох вырвался из ее рта, когда она попыталась предпринять одну не слишком тщательную попытку вырваться из его крепких рук. Длинные пальцы продолжили вырисовывать замысловатые узоры на ее бедрах, заставляя ее практически обмякнуть в его руках. Ей стоило сейчас же бежать к себе в спальню, вновь устроив на этот раз уже пожизненную изоляцию. Его горячий шепот опалил шею (прямо как в тот день), руки переместились на талию, грубовато сжимая ее (он, черт возьми, воспроизводил произошедшее накануне), его движения ходили по тонкой грани грубости и непривычной с его стороны нежности. Ей стоило уйти, но Гермиона вновь осталась, осознавая, что в конце он снова оставит ее одну на холодном полу поместья. Мазохистка. — Я задал вопрос, Грейнджер, — его руки обхватили ее талию с обеих сторон, образовывая вокруг подрагивающего тела крепкий круг. — С чего бы мне сообщать тебе о причинах своего отсутствия, Малфой? — она попыталась выдавить из себя уничижительный тон, однако вместе с рваным выдохом вырвалось что-то жалкое. Драко прошёлся скептическим взором по ее лицу, лишь на мгновение задерживаясь на недовольно поджатых губах. Его темные брови нахмурились, руки слегка ослабили хватку; мысль о том, что его и правда не должно волновать ее времяпрепровождение лишь на секунду промелькнула в его глазах, мгновенно испарившись под воздействием алкоголя. — С того, что я так хочу, Грейнджер, — хриплый шепот отрезвил ее, словно всплеск ледяной воды. Самовлюбленный ублюдок. Какого черта она так на него реагирует? — Я тоже много чего хочу, Малфой, — Гермиона дерзко усмехнулась, вновь возобновив свои попытки отодвинуть его руку от своего подрагивающего тела. Он самодовольно усмехнулся, словно сказанное ею несло несколько иной смысл. — Ну так не стесняйся, расскажи мне о своих истинных желаниях, — Драко небрежно провел пальцами по выемке у ее ключиц, лишь на секунду задев пространство меж ее грудей, раскрытое V-образной клетчатой рубашкой. Легкого прикосновения было достаточно для ее сердца, что начало предательски биться в такт кончиков его пальцев, отстукивающих ритм на выпирающей жилке ее тонкой шеи. Несмотря на столь бурную реакцию тела, она всей душой не желала оставаться в его руках, которые вновь отпустят ее через пару минут, оставив на холодном полу. Зря ты это сказала, Гермиона Грейнджер. Но, раз уж он спросил, она расскажет ему. И она не сомневалась, что ему не понравится услышанное. — Хочешь услышать о моих истинных желаниях? — ее губы опустились к его нижней челюсти, все еще держа некую дистанцию. — Я хочу проснуться в своей спальне ранним весенним утром, спуститься к завтраку в большой зал, — ее шепот застал его у самого края мочки; горячее дыхание обдало нежную кожу, образовывая испарину в холодном воздухе замка. — Но не обнаружить тебя на привычном месте во главе стола. Отчего мне, как твоей заботливой супруге, придется наведаться в твою спальню, где я обнаружу тебя полураздетым, лежащим в объятиях твоей очередной шлюхи-аристократки, — ее накалившиеся от жара губы прошлись по его лицу, слегка задев нежной кожей легкую щетину на его челюсти. — А самое главное, мертвым. Затем я хочу вновь уснуть, на следующее утро выйдя в мир в качестве вдовы Драко Малфоя. Больше всего на свете я желаю иметь этот статус, — ее палец легонько пробежался по его скуле, очерчивая вокруг нее незамысловатый узор. — Тебе понравились мои желания, Драко? Губы Малфоя изогнулись в кривой усмешке, когда он резко схватил ее, отстраняя от себя на небольшое расстояние. Грубая хватка пальцев вокруг ее тоненького запястья усилилась; надменный смешок вырвался из его груди, когда другой рукой он медленно очертил линию у ее острого подбородка. — О, Грейнджер, я никогда не сомневался в твоем искреннем желании меня убить, — он до смешного нежно прикоснулся к ее щеке, заставляя невольно вздрогнуть от неожиданности. — Но давай не будем играть в детские игры, — его легкое поглаживание большим пальцем о скулу было изнуряющим; он мучал ее совершенно иным способом, нежели посыланием темных проклятий. — Мы оба знаем, что у тебя есть и другие желания. — В самом деле? И чего же я хочу? — прошептала она, уже зная ответ. — Этого. На этот раз его поцелуй был груб; он требовательно впился острыми клыками в раскрасневшиеся губы, прокусывая их до густой крови. Пальцы левой руки крепкой хваткой держали ее за шею, отчего она могла предполагать наличие на бледной коже синюшных отметин. Рваный выдох ей в губы; Драко надавил своим языком на ее, проникая все глубже в нее. Жестокость в действиях компенсировалась нежными прикосновениями правой руки к тонкой талии, кончики пальцев проходились по позвоночнику, надавливая на малейшие впадинки. Гермиона резко раскрыла потемневшие глаза, с силой отстранившись от губ Драко. Его поцелуи всегда различные; его темперамент и настроение имеют на них прямое влияние. Она хотела бы продолжить это, впиваясь в его губы своими, чувствуя, как льется капелька крови по подрагивающей челюсти. Но она не из таких, и ей больно жить с этой мыслью, вечно присутствующей на задворках сознания. Гермиона Грейнджер не такая. Драко продолжил придерживать ее за шею, приостановив любые другие прикосновения. Его голубые глаза отливали темно-синим — тем самым оттенком, который принимает море за пару часов до надвигающейся бури. Он молча смотрел на нее расширенными зрачками, не торопясь продолжить начатое, давая ей самой сделать это. Гермиона не могла. Дрожащие губы раскрылись в немом ожидании, продолжив лишь после его легкого кивка. — Мы, — она сделала глубокий вдох, чувствуя легкий запах алкоголя, исходившего от него. — Мы не можем. — Мы или ты? — он усмехнулся, большим пальцем нащупав чувствительную жилку на ее шее, что находилась в обхвате его ладони. От прикосновения по телу прошла дрожь; из охрипшего горла вырвался приглушенный губами выдох. Она буквально заставила себя продолжить начатое, забыв о столь желанных прикосновениях рук. Его рук. — Мы, — хватка вокруг шеи поубавилась, давая ей вдохнуть столь нужного для продолжения кислорода, — у тебя есть Астория, так почему бы не сотворить то же самое с ней? И к тому же ты пьян, Малфой. Это все... — она на мгновение остановилась, не желая произносить следующую фразу. — Это все — не твое желание, а лишь воздействие крепкого алкоголя. Она обратила на него взор темных глаз, радужки которых скрылись за расширенными зрачками. Дрожь появилась во всем теле, заставляя ее облокотиться на его руку, что легонько удерживала ее сзади. Если Гермиона Грейнджер не такая, то почему ей так сильно хочется, чтобы это было его желание, а не эффект от спиртного? — Боюсь, Астория предпочтет наслаждаться компанией Лестрейнджа, нежели моей. По крайне мере, так я могу интерпретировать наше произошедшее накануне расставание. — Он подтянул Гермиону поближе, невесомо касаясь ее подрагивающих губ своими. Его горячее дыхание опалило ее горло вместе со словами, последовавшими из губ: — И завтра, будучи полностью трезвым, я буду хотеть сделать с тобой то же самое, Грейнджер. Ей хотелось сказать миллион слов, но движение его ладони вдоль ее выпирающих ребер лишило Гермиону дара речи. Легкое прикосновение руки к его скуле; кончики пальцев, рисующие на бледной коже мелкий узор. Если опьянение могло передаваться по воздуху, то, должно быть, она попала под его влияние. В этот раз Гермиона сама поцеловала его. Нежно, потому что по-другому она не умела, девственно и аккуратно; ее тело прижалось к нему слишком близко, отчего его ладонь отпустила ее шею, давая ей полную свободу действий. Дрожащие руки обвили его плечи, сомкнувшись за шеей; его язык творил с ней что-то невообразимое, то и дело норовя надавить сильнее, но ее нежные прикосновения его останавливали. Они целовались по-разному, но это не мешало ей тихо простонать ему в горло, чувствуя, как его рука перемещается на ее бедро. Ткань ее рубашки натянулась, отчего старые нитки грозились порваться в любую секунду и, как бы ни розовели щеки при этом, но Гермионе хотелось бы освободиться от нее. Зубы Драко несильно впились в ее нижнюю губу, оставляя на ней второй укус, после чего перешли на шею, облизывая пульсирующую жилку. Ее руки вокруг его шеи натянулись, норовя то ли задушить его, то ли притянуть еще ближе, но тогда им пришлось бы слиться в одно целое. Рука Драко на ее бедре переместилась, описывая круг по его внутренней стороне. Гермиона вздрогнула, когда его ладони подхватили ее ягодицы, перемещая на ближний к ним стол. Их углубленный поцелуй продолжался, размыкаясь лишь для глотка свежего воздуха, после чего один из них вновь впивался в губы другого. Должно быть стол, на который ее усадил Драко, был предназначен для чаепитий с высокопоставленными гостями. Отчего-то это осознание казалось особо важным, когда пальцы его руки раздвинули ее бедра, вырисовывая на нежной коже извилистые линии. Его губы обхватили ее шею, оставляя на ней внушительный знак. Должно быть, ей придется воспользоваться парочкой зелий, чтобы скрыть следы произошедшего. Однако сейчас Гермиону волновали лишь его прикосновения, отдающиеся ее тихими постанываниями ему в горло. Он провел рукой по внутренней стороне бедра, неведомыми линиями приходя к точке, прикосновение к которой через одежду вызвало у нее легкий вскрик, который мог бы разбудить несчастных домовиков, которым, должно быть, придется вставать уже через пару часов для подготовки завтрака. Гермиона Грейнджер поняла, что судьба этих созданий волновала ее сейчас меньше всего, когда его рука, нащупавшая молнию джинсов, остановилась. Ее медленный поцелуй стал требовательным, когда ее собственный язык прошелся по его губам, облизывая их. Должно быть, это стало своеобразным сигналом, после чего пальцы Драко расстегнули ее ширинку, проникая внутрь обтягивающих джинсов. Она возбуждена; ее щеки покраснели при осознании того, что эта информация теперь известна и ему. Ее сердце отбило два особенно громких удара, отдающихся в участившемся дыхании, когда его рука дотронулась до мягкой ткани нижнего белья. Гермиона рефлекторно отстранилась, не посмев разорвать нежного поцелуя; Драко, казалось, понял ее намерения, продолжив свои действия в более медленном ритме, подстраиваясь под ее успокаивающееся дыхание. Его язык обвел периметр ее раскрасневшихся губ, переместившись внутрь. Он глухо простонал ей в рот, в ответ получив приглушенный гортанный вскрик, который она поспешила скрыть. Гермионе на секунду показалось, что он прошептал что-то о том, чтобы она не смела подавлять свои стоны, но значение его слов испарилось, приняв вид новой порции поцелуев и движений пальцев, сдвигающих ткань нижнего белья в сторону. Мешающий кусок ткани. Она почувствовала что-то; внезапное прикосновение к точке, вызвавшее в ней громкий, высокий стон, который ей даже не пришло в голову подавить. Его пальцы проникли внутрь, проделывая с ней нечто, отчего пальцы ног сжались, а дыхание участилось до небывалых скоростей. Драко, словно почувствовав это изменение в ее теле, присоединил второй палец, надавливая и поглаживая, после чего один из них опустился ниже, проникая внутрь нее. Ей не понравилась надоедливая догадка в голове, что Малфой, должно быть, проделывал это со множеством девушек, прежде чем научился приносить такое удовольствие. Она предпочла бы самостоятельно уничтожить столь постыдную мысль, но последующие движения пальцев Драко выбили из нее всякий здравый смысл, оставив лишь сумасшедшую похоть. Хриплый вскрик пронесся по поместью, заставив его временно прервать их затянувшийся поцелуй. Второй рукой он, будучи в полумраке ночи, нащупал полушария груди, надавив на них через ткань клетчатой рубашки. Она позволяла Драко Малфою делать с ее телом такое, отчего дрожь в коленках становилась невыносимой, а стоны сорвались на истерические вскрики. “Еще секунда, и я уйду” — пообещала Гермиона себе, впиваясь в его губы нуждающимся поцелуем, когда его палец, будучи внутри нее, пошевелился, насаживая ее на себя. Второй палец пришелся кстати, заставив ее прокричать его имя и не корить себя за вольность. Драко, довольный произведенным эффектом, углубил поцелуй, проникая пальцами глубже в нее. Она крикнула что-то несвязное ему в горло, чувствуя, как он начинает вырисовывать линии прямо в ней. Еще недавно холодная поверхность стола ныне отдавала сильным жаром, когда Драко насадил ее до основания своих пальцев, чувствуя, как в их поцелуе смешивается горький вкус слез и крови. Слеза потекла по ее щеке, когда Гермиона, сжав кулаки от сильного напряжения, почувствовала внезапный прилив жара. Холодный пот в коленках и неконтролируемая дрожь; она чертовски близка. Уйти, ей срочно надо уйти. Мысль пронзила ее вместе с его пальцем, надавившим на очередную чувствительную точку. Либо уйдет она, либо он вновь оставит ее одну; в этот раз на дорогом столе, а не сползающую по бетонной стене, но оставит. Гермиона вновь отстранилась, разорвав сладкий поцелуй. Его пальцы покидают ее, заставив судорожно вздохнуть и издать разочарованный стон. Драко поднял брови, нахмурившись, словно задавая немой вопрос. — Мне, — ее голос дрожал, она чувствовала, как от сильного возбуждения бедра ноют от боли. — Мне надо идти. Я, я должна закончить чтение книги, которую ты мне принес. Должна... Она продолжила что-то говорить, сползая с высокого для ее роста стола и натягивая ненавистные джинсы. Драко усмехнулся, и в его взгляде проскочило непривычное для нее понимание. Он подал ей руку, помогая встать на подрагивающие в агонии ноги. Должно быть, в его глазах она выглядела нерешительной и переменчивой душевнобольной, но ее это не волновало. Гермиона боялась вновь быть оставленной им в холодных стенах поместья. Мама однажды сказала ей, что если она не хочет быть брошенной, ей стоит уходить первой. Гермионе Грейнджер было двадцать лет, и она продолжала жить по брошенным на ходу советам матери, которая не помнила о существовании собственной дочери. Драко не выглядел раздосадованным ее уходом, но она могла предположить, что своими действиями она его разочаровала. Ей стало физически больно от жуткого желания, пульсирующего в ее висках. Она же чертова Гермиона Грейнджер, она же не такая. Не такая, в которой только что побывали пальцы Драко Малфоя, приносящие небывалое удовольствие, не та, которая кричала, сидя на столе, находившемся ныне перед ее глазами. Покрасневшие щеки послужили причиной для скорейшего перемещения из полусидящего положения, чтобы ретироваться из гостиной как можно быстрее. Бежать, бежать и еще раз бежать, только не видеть его глаза, все еще горящие тем самым желанием. Она произнесла что-то извиняющимся тоном (тут же заставив себя пожалеть о сказанном) и выскользнула за дверь, зная, что будет сожалеть всю оставшуюся ночь. Вот только о том, что позволила вытворять ему такое с собственным телом или о том, что остановила его?