Это Просто Игра

Первоапрельская ночь явилась Лондону небывало теплой, привлекая его жителей в свои знойные мрачные сети. Последующие за ней шестеро суток не сильно отличались погодными условиями, заставляя обитателей домов, окна которых были ежедневно распахнуты, страдать из-за сильного зноя и отсутствия уже привычного ливня или, по крайне мере, легко накрапывающего дождика. Недалеко от пешеходного безымянного моста, что располагался на правом берегу узенькой реки, красивейшие бутоны сакуры, посаженной там несколькими годами ранее, стремительно опадали в окрашенную розоватым оттенком воду, оголяя тонкие ветви деревьев. Гермионе Грейнджер было не суждено насладиться прозрачной поверхностью воды, удерживающей на себе нежно-розовые лепестки, и вместо сего зрелища она ежедневно наблюдала за вовсю бушующим цветением ярко-красных роз, что, казалось, могли выжить как при жутком морозе, так и при удушающей засухе. Яркие лепестки продолжали крепко держаться на бутонах, не давая смотрящим ни секунды сомнений в их нескончаемых жизненных силах. Первые семеро суток апреля пролетели как пара часов, сливаясь с двумя прошедшими мартовскими календарными неделями. Из открытого окна спальни исходил приятный запах цветения, набирающего свои обороты по всему периметру окрестностей Малфой-Мэнора. Верба окончательно расцвела, распустив желтоватые серьги тычинковых цветков; в текущем году это событие произошло раньше положенного срока, чем существенно удивило Гермиону, кто была единственной заметившей данную картину. Словно весь мир вокруг торопился, словно времени до чего-то оставалось совсем немного. Эта мысль пришла в ее голову очередным апрельским утром, когда карие глаза уставились на несущиеся по небу бесформенные кучи облаков, но была тут же изгнана из полу-спящего сознания. Конечно, это все несусветная глупость, не подходящая под вполне обыденную ситуацию метафора. В тот день Гермиона продолжила смотреть в широко распахнутое окно, уже с большей внимательностью вглядываясь в окружающий ее мир; было глупо полагать, что все вокруг внезапно начало торопиться куда-то, ведь время всегда тянулось одинаково нестерпимо долго. Эти мысли служили своеобразной лечебной настойкой, хорошо срабатывающей со страхом времени, который окутывал ее долгое время. Должно быть, поэтому часы в ее комнате благоразумно остановились еще месяц назад, не дожидаясь того дня, когда ее рука дернется в их сторону, разбив механизм, целыми днями издающий раздражающее тиканье. Страх самого времени. Глупо, не так ли? Гермиона полагала, что нет ничего более неразумного, окончательно решив, что ей нечего бояться ближайшие пару лет своей практически беззаботной жизни, которые ей суждено провести если и не в Малфой-Мэноре, то в статусе его хозяйки; время в этом холодном здании тянулось особенно долго. Мучительно в связи с событиями, произошедшими накануне. Апрель никогда не был ее месяцем — в смысле, абсолютно никогда. В конце апреля тысяча девятьсот девяносто восьмого она усердно готовилась к их первой битве, тот же месяц последующего далее года послужил временем значительных потерь в их и без того сужающихся рядах, которые раскололи между немногими оставшимися непреодолимую пропасть. Смерть забирала как и жизнь почивших, так и часть души тех, кто продолжал существовать. В апреле двухтысячного года она предпочла оставаться в своей комнате, полностью погрузившись в чтение различной научной литературы, что домовые эльфы, естественно, по приказу их хозяина, добросовестно доставляли на ее кофейный столик вместе с тарелкой безукоризненно выполненного торта Баттенберга. Приторно сладко; она бы предпочла небольшую горечь, или что-то цитрусовое. Бледные впалые щеки обдало жаром, и руки сами впихнули в нее целую вилку нелюбимого торта, она наморщила слегка приподнятый нос. И вовсе не нужен ей никакой цитрус. Ее редкие выходы из места обитания, которое являлось ее единственной зоной комфорта, были обусловлены такими общечеловеческими нуждами, как редкие приемы пищи и посещение лесистой местности и сада раз в пару-тройку дней. Столь продолжительное нахождение в своей комнате не то чтобы приходилось ей по вкусу, но было вынужденным выходом в связи с обстоятельствами, произошедшими накануне. И если недавняя беседа с Малфоем, плавно перешедшая в нечто новое, не послужила достаточной причиной для очередной изоляции (она посчитала себя слишком гордой, чтобы отсиживаться в норке, как напуганная мышка), то информация, добытая от ее супруга тремя неделями ранее, могла. Драко не сторонился ее с того самого вечера, но держался несколько холодно при их редких беседах (что иногда казалось ей плодом беспокойного воображения, ведь он никогда не был особенно разговорчив с ней, а в последнее время и вовсе редко использовал свой язык с этой непростой целью). На следующее утро после их оборвавшегося поцелуя Гермиона, спустившаяся к их завтраку, о котором ее любезно проинформировали вездесущие эльфы, застала Малфоя, в одиночестве сидящего за большим, отделанным серым мрамором столом. Каким бы грубым жестом ни было высказать свой отказ от приглашения разделить с ним утреннюю трапезу, она бы с радостью отмотала время назад, совершив это. Сосуществовать с ним в одном доме, совместно с прилегающими угодьями имеющем площадь в две с половиной сотни гектаров, было вполне терпимо, но видеть его, даже чувствовать, сидящим за соседним стулом, становилось невыносимо. В начале марта он редко приглашал ее на совместные приемы пищи, отчего вся эта утренняя затея показалась ей несколько странной и пугающей. О событиях вчерашнего вечера она старалась не думать, укрываясь с головой в тоненькую ткань одеяла, но все еще подрагивающее тело само возвращало ее к воспоминаниям о тех ощущениях. Всю ночь она провела с ощущением его рук на своих бедрах, горячего дыхания на оголенной шее и того тянущего тепла внизу живота от действий его пальцев; его запах намертво въелся в нее вместе с багровым следом на бледной коже под скулой. Совладать с собой при виде Малфоя было несколько сложнее, чем она предполагала, настраивая себя на нужный лад перед выходом из спальни, наполненной ароматом тех самых роз. Малфой же, казалось, не придавал произошедшему существенного значения, первую четверть часа проведя за сухими, даже вымученными комментариями о ее несколько плачевном внешнем виде, с чем она не могла не согласиться, с самого утра — судя по всему не очень успешно — замазывая четкий бордовый след и темные круги. Столь нелестные высказывания Гермиона лишь устало парировала фразой о том, что если это и было целью его внезапного приглашения, то ему стоило бы провести это более неформально. Последующее молчание изредка прерывалось звяканьем вилок об фарфоровые посудины и хриплым покашливанием, когда, наконец, Драко соизволил обмолвиться о причинах, по его словам, “вынужденного” приглашения ее на завтрак: гермионины родители, а если быть точным — состояние их памяти. По его словам, некие старые знакомые в области сохранности воспоминаний прислали список литературы, что может быть действительно полезной в этой ситуации. За прошедшие с того разговора двадцать дней она успела вдоль и поперек перечитать несколько десятков толстенных томов, всматриваясь в каждое напечатанное, а иногда выведенное вручную слово. Большая часть найденной информации в руках неопытного мага была лишь хаотичным набором слов и требовала дополнительной расшифровки профессионалами в этой области или их собственных исследований данной проблемы. Высказав Малфою этот неутешительный вывод спустя две недели безуспешных попыток, в ответ она получила лишь короткий кивок и сухое обещание расспросить знакомых специалистов. Гермиона хотела было надавить на него условиями подписанного им контракта в тот день, но слова засели в пересушенном горле, вырвавшись из ее уст хриплым кашлем. Он выглядел раздосадованным, во время их коротких бесед чаще всего находился в своих собственных мыслях, практически не слушая ее, и Гермиона сомневалась, что это состояние было как-то связано с ней самой. У него были гораздо более важные проблемы, как Гермиона могла предполагать, связанные с гостем его собственного дома. Пребывание Лестрейнджа-младшего в поместье в течение марта и апреля длилось уже больше месяца, и, как она могла судить, у него не было намерений съезжать от них в ближайшее время. Это обстоятельство никак не омрачало ее и без того бесцветное времяпрепровождение, чего нельзя было сказать о Малфое — с момента наступления апреля на нем не было лица, и Гермиона не могла соединить в голове все крупицы своих скупых знаний, чтобы составить причинно-следственную связь происходящего здесь. Напряженная атмосфера, накаленный до предела воздух и полные презрения взгляды — она замечала это между двоюродными братьями ежедневно; если Малфой так искренне его недолюбливал, то какой ему резон разрешать Максимилиану проживать в его собственном доме и дальше? Однажды она планировала было спросить об этом у Драко, но была слишком увлечена рассматриванием костяшек его длинных пальцев, выстукивающих на поверхности деревянного стола незамысловатый ритм отдаленно знакомой песни, за что позже многократно корила себя, краснея, как глуповатая влюбленная четверокурсница. Гермионе был без нескольких месяцев двадцать один год, ее родители напрочь лишились половины своей памяти силами их же дочери, она находилась в фиктивном браке с мужчиной, отношения с которым с каждым днем были все более неоднозначными и запутанными, а она, вместо того, чтобы действительно что-то сделать с этим, целыми днями расхаживала по своей комнате, пытаясь отогнать неправильные мысли о нем. Малфой не уходил из ее головы, даже не стараясь удержаться там — ему было достаточно единожды одарить ее мимолетным взглядом, и красочная картина того самого вечера всплывала перед глазами, отчего к лицу приливала волна небывалого жара. Впрочем, Гермиона была горда собой за небывалое самообладание, которое помогло избежать дальнейших ошибок. Как раз-таки в том, что это была ошибка, она ни секунды не сомневалась, вот только иногда, сидя в полумраке наполовину наполненной ванны и слыша, как крохотные капельки охлажденной воды ударяются о кафель, безумно хотела ошибиться хоть раз в своей жизни. Сегодня было седьмое число апреля месяца, что означало, что с момента их поцелуя прошло ровно три недели. Гермиона даже со смехом подумывала попросить у эльфов приготовить праздничный ужин со свечами в честь такого знаменательного события, вот только их хозяина не было на месте довольно долгий промежуток времени. Малфой не появлялся в поместье уже полтора дня — эту информацию ей счел нужным донести Максимилиан, проходящий мимо двери в ее покои этим утром, на что она лишь отмахнулась, вновь впиваясь взглядом в неровные строчки рукописных фолиантов. Он пропадал и на большие сроки, отчего у нее не было резона серьезно волноваться из-за пропажи любезного супруга; тот не имел привычки сообщать ей о своих передвижениях, да и она доселе не испытывала существенного желания о них знать. Нежеланная догадка проскользнула где-то на задворках сознания, вызывая нервное сглатывание образовавшегося в горле комка: если он пропадал на целую ночь, то чаще всего уходил в цепкие объятия Астории. А если верить его словам, гласящим об их недавнем расставании (а причин этого не делать у Гермионы не было, особенно, когда она застала накануне блондинку, притянутую самим Лестрейнджем в глубокий поцелуй), то в этот раз он нашел новую причину для ухода на ночь. Поморщившись, она захлопнула надоевшую книгу, вся информация в которой сводилась к уже сделанным выводам. Ее не должна трогать личная жизнь Малфоя; спать с некой миловидной аристократкой, гипотетически побывавшей на минувшем приеме в их, а точнее его поместье — право Малфоя, и ей уж точно не стоило бы влезать в распутные дела ее столь непостоянного супруга. Однако непослушное воображение услужливо поставило перед расфокусированными в раздумьях глазами картину Драко, губами впившегося в шею некой блондинки, что она ненароком застала с ним за легкой светской беседой двумя месяцами ранее. Вновь нахмуренный лоб; извилистая морщинка легла меж ее опущенных бровей, придавая всему образу легкой меланхоличности. Гермиона не была Элизабет Беннет из "Гордости и предубеждения", чтобы влюбиться в столь заносчивого и высокомерного мужчину, как Малфой, что являлся практически полным прототипом мистера Дарси. Конечно, ее нынешняя жизнь даже отдаленно не напоминала тот блистательный роман из ее подростковых грез, а чувства не были похожими на те, о которых живописали ветхие страницы. Только затаенная глубоко внутри обида, не имеющая под собой никакого существенного основания и фундамента; чертов синдром единственного ребенка. Ранним утром седьмого числа месяца апреля Гермиона Грейнджер была зла на себя за столь неприемлемые чувства: ей не стоило даже допускать мысль о том, что она может испытывать к нему это тянущее грудную клетку чувство ревности. К горлу вновь подступила тошнота, и толстый фолиант съехал с угловатых коленок, со стуком падая на пол. Желание завтракать окончательно пропало.

***

Входная дверь с силой хлопнула ровно в ту секунду, когда механические часы, висящие на стене основного зала с гулом отбили без четверти три дня. Гермиона устало потерла тыльной стороной ладони переносицу, фокусируя расплывчатый от двухчасового чтения взор на неподвижном проходе в комнату. По звуку ритмичных шагов, раздающихся из-за двери было не сложно догадаться о том, кто на этот раз нагрянул в поместье. Пятнадцать стуков лакированного ботинка об пол, сильный хлопок двери буквально в метре от ее комнаты, и затем мертвая тишина. Казалось, она разучилась дышать, пытаясь поймать каждый звук и чувствуя, как начинает кружиться голова от кислородного голодания. Гермиона могла узнать его по шагам — этот факт приводил в ступор и глухой ужас; его запах, костяшки его пальцев, звуки его шагов — она непроизвольно наблюдала за ними, все больше и больше утопая в этом. Гермиона покинула магловский мир в одиннадцать, отправившись в школу, ставшую ее домом на большую часть этих лет, но редкие визиты давали о себе знать: как-то по старенькому телевизору, что целыми днями работал у них на кухне, поднималась такая серьезная проблема тех времен, как наркотическая зависимость. Должно быть, если бы такое могло случиться не от запрещенных веществ, а от человека, то Гермиона имела бы полное право называть себя зависимой. Да, эта зацикленность на нем была ничто иное, как страшная болезнь, словно черная смерть, настигшая мир в средние века, а иначе и быть не может. Малфой не был тем, кто вызывает такие теплые чувства, как влюбленность и симпатия, он словно бушующий очаг, порождающий смертельную зависимость. Встряхнув заболевшей от столь бурных мыслей головой, она вновь уткнулась в забытую книгу, стараясь отвлечься на довольно легкое чтиво. Ей однозначно не пришелся по вкусу любовный роман, который Гермиона успела практически полностью прочитать за последний час. Если первая его часть, носящая название “Унесенные ветром” была прочитана ею еще в далеком подростковом беззаботном мире грез, когда любовь казалась настоящим чудом, столь ловко описанным и переданным на страницах книги, то в двадцать лет его продолжение “Скарлетт” уже не заставляло ее душу трепетать от волнения во время чтения о том, как герои пытаются быть вместе, несмотря на все преграды. Поступок главного героя, женившегося на нелюбимой женщине в попытке забыть ту самую, заставил ее выразить искреннее непонимание сей картины. Ведь если он всю жизнь любил лишь одну Скарлетт, то почему же не боролся за нее и дальше, вместо этого выбирая более легкие пути. Гермиона не понимала этого, именуя столь недостойное, по ее мнению, поведение слабостью. Книга быстро надоела, вызывая все более возрастающее раздражение. Должно быть, в свои двадцать лет она была одинока, бесчувственна к столь прекрасным историям любви и “суха, как ветхие страницы этого чтива”, как выразилась однажды профессор Трелони, вызвав в Гермионе жгучую обиду. Оттого романы больше не трогали ее, заставляя лишь сухо усмехаться действиям героев. “Жизнь жестока, и если вы слишком горды, чтобы быть вместе, судьба здесь невольница обстоятельств, не имеющая возможности вам помочь,” — посчитала она, оставляя еще около девяти десятков непрочитанных страниц в отложенной на полку книге. Захотелось сжечь вовсе не плохое чтиво в пламени камина, в котором один за другим тлели чернеющие угольки. В ее дверь постучали около четырех часов, заставив резко вскочить с полюбившегося спине стула, машинально поправляя растрепавшиеся из-за распахнутого окна волосы. Даже этих простых действий было достаточно, чтобы заставить Гермиону покраснеть за свою дурость — она рефлекторно попыталась выглядеть лучше, думая, что за дверью ее ждет никто иной, как Малфой собственной персоной. Однако ее ожиданиям — или опасениям — было не суждено сбыться, когда в дверном проеме показался Максимилиан, насвистывая незамысловатую мелодию. За прошедшие три недели он заходил к ней множество раз, с большим интересом расспрашивая об ее успехах в столь нелегком чтиве и самочувствии, лишь изредка поднимая тему Драко. Его, несомненно, интересовали их отношения — она поняла это по многозначительной ухмылке, когда ее предательское тело вздрогнуло при упоминании его имени. Гермиона не знала, как много он уже видел или слышал (а в том, что что-то он успел разузнать, она не сомневалась, единожды услышав от него неоднозначный намек в эту сторону), отчего не собиралась рассказывать ему больше, в ответ на все невинные вопросы лишь сухо констатируя и без того известные факты: “Нет, мы с Драко никогда не были друзьями”. “Нет, я не люблю крепкий алкоголь, да и пьющие его люди меня не привлекают”. “Нет, я не знала о том, что у него в любовницах были все девушки из Священных Двадцати восьми”. "Нет, в нашем контракте нет пункта, гласящего об обязательных романтических отношениях, а почему ты об этом спрашиваешь?" “Нет, я не люблю в людях надменность и высокомерие, эти качества отвратительны”. Сегодня его чуть более серьезные, чем обычно темно-карие глаза пробежались по ней сверху вниз с несколько несвойственной для него надменностью, которую он поспешил скрыть за легкой ухмылкой, заглядывая ей в лицо. Сигара в его зубах потрескивала, излучая уже знакомый аромат горьковатой ванили, локтем же он вальяжно оперся о дверной проем, приподнимая уголок губы в беззлобной усмешке. — С моего прошлого визита в твою комнату ничего не изменилось. Все также читаешь, — констатировал он, глядя на руку, все еще покоящуюся на недавно отложенной книге. — Сделала перерыв на ближайшие пару часов, — ответила Гермиона, поднимая на него глаза, застывшие в немом вопросе. Словно прочтя его, он тут же с усмешкой выдохнул, вновь затягиваясь дымящейся сигарой, редко покидающей его пальцы. — Быть может, ты составишь мне компанию за обедом, — он задумчиво прикусил нижнюю губу, словно прикидывая свои дальнейшие слова и действия. — Мне не в тягость довольствоваться компанией ваших эльфов, но столь прекрасная дама могла бы скрасить мои будни, — легкое подмигивание карим глазом, еле заметное с угла ее обозрения. Она не трапезничала в обществе живых людей больше недели, предпочитая заменять их компанию множеством разложенных в ряд толстенных томов, отчего, поразмыслив не более минуты, не видела существенных причин для отказа. Помимо ее тщетных попыток заманить эльфов поучаствовать в светском диалоге (все еще не до конца отойдя от наивных девичьих идей о равенстве), она мало общалась с жителями Мэнора, отчего постепенно засыхала, словно листья деревьев поздней осенью. — Полагаю, у тебя есть все основания ожидать меня внизу через пару минут, — натянуто улыбнулась она, поправляя замявшийся угол светло-зеленого платья. — Безмерно благодарен, — Максимилиан шутливо поклонился, в обворожительной улыбке обнажая весь ряд белоснежных, слегка заостренных зубов. Его силуэт испарился за дверью, когда он быстрым шагом покинул ее, направляясь в столовую. Стук каблуков отдавался еще пару мгновений, заглушенный скрипом извилистой лестницы; совсем иной звук, нежели исходивший при походке Малфоя. Бледное лицо со впавшими от худобы скулами, покрытое хаотично расположенными рыжеватыми веснушками, еле заметный шрам на скуле, поблекший за год существования на нежной коже, и глубокий на шее, небрежно вырезанный на ней в форме извилистого ошейника. Волосы, потемневшие на полтона за последние два года, частично скрывали его, каштановыми волнами ложась на костлявые плечи, обрамленные миловидным салатовым кружевом, не подходящем ужасающим глаза шрамам. Гермионе не понравилось ее сегодняшнее отражение. Излишне тусклый взгляд, без прежних горевших в светло-карих глазах искорок уже долгие месяцы. Ничего привлекательного. Отрешенная пустота. Она недоумевала, почему ее поцеловал Малфой. Разве что единственным поводом был внезапный приступ жалости к столь горестной картине. Ее прямые брови сошлись к переносице, когда она внимательно вглядывалась в отражение в зеркале. Рука резко дернулась, переворачивая его стеклянную поверхность от себя к голой стене. Теперь было значительно лучше.

***

— Все мое любезнейшее семейство решило порадовать своим присутствием? — насмешка в голосе Малфоя, вальяжно облокотившегося о стул, слышалась вне стен столовой. — Моя прекрасная женушка и дорогой братец, — длинные пальцы приподняли гроздь спелого винограда, смачно прикусывая ее рядом белоснежных зубов до брызнувшего кисловатого сока. При этом Малфой продолжал все также сосредоточенно смотреть на недавно вошедших. Он тоже был здесь. Надменный взгляд, пробирающий любого до самых костей, небрежно поглаживающий подбородок большой палец и слегка приподнятая в ожидании ее дальнейших действий бровь. Конечно, было бы неразумно удивляться присутствию хозяина этого дома на его же обеде, однако несколько участившееся дыхание Гермионы было физически невозможно сдержать. Ей стоило бы вырасти, научиться сдерживать себя и свои эмоции столь же искусно, сколь это вытворял он, но предательски быстро застучавшее сердце не было намерено помогать ей в этом. Она помнила каждый фрагмент того сотни раз проклятого ею вечера, и по его внимательным могла с уверенностью заявить — он тоже помнил. Драко, судя по всему, пребывавший в более чем хорошем расположении духа, которое, по ее горькому опыту, было несложно испортить, ухмыльнулся, заметив изменение в ее поведении, прикусывая нижнюю губу. Она не была уверена, замечает ли это сидящий за соседним стулом Максимилиан, или те игры, в которые играл с ней Малфой были лишь плодом ее зацикленного на нем воображения. — Я полагала, что тебе, — она обратила серьезный взгляд на улыбающегося во все идеально-белые зубы Лестрейнджа, присаживаясь напротив, — была нужна лишь моя компания. — Забыл упомянуть, думая, что ты не будешь против компании твоего любезнейшего супруга и моего братца по совместительству, — с насмешливой хрипотцой проговорил он, впиваясь в нее изучающим взором. Гермиона бросила на него свой самый яростный взгляд, с излишней силой втыкая вилку в уже готовое мясо слабой прожарки; алая змейка крови выползла из появившегося отверстия, растекаясь по тарелке. Резкий стук металла о хрупкий фарфор заставил двоих сидящих поднять на нее свои взгляды; ее глаза сощурились, а губы изогнулись в по-театральному вежливом ответе: — Как я могу быть против, — натянуто улыбнулась она, чувствуя, как весь рот заполняет солоноватый вкус. С десяток минут они провели молча, каждый вкушая свое блюдо, приготовленное заботливыми домовиками. Мясо, вероятно, было донельзя дорогим, но отчетливый привкус крови во рту вызывал неподдельную тошноту и головокружение. Быть может, ее супруг таки решился ее убить, выбрав столь низкий способ? — Грейнджер, — поднял на нее заинтересованный взгляд Малфой, прикусывая очередную тяжелую гроздь винограда, выращенного на юге Италии, и запивая ее неким красноватым напитком из позолоченного кубка, который он держал в руке, — ты так неожиданно решила выйти из самовольного заточения, весьма похвально. — Самовольного? — хмыкнула она, вновь атакуя губами жестковатое мясо. — А ты считаешь, что тебя держат взаперти насильно? — Драко усмехнулся, словно указывая ей на ее же недалекость, при этом ни на секунду не отрывая от нее пристального взгляда. — Позволь подсказать, дверь открывается с обеих сторон, но, конечно, это всегда можно исправить... — Видимо, тебе стоит напомнить те условия, на которых я нахожусь в этом доме. И они никак не подразумевают твое право отправлять меня к себе в любой момент, когда твое желание лицезреть меня рядом пропадает... — Ты могла бы найти и другое применение своему замечательному рту, Грейнджер, — его слова вызвали у нее хриплый кашель, заглушающий легкий смешок Лестрейнджа, который тот поспешил скрыть, прижав кулак к приоткрытым губам. — Я попросил ее присоединиться к обеду, Малфой, — пропитанная ядом речь ее супруга была прервана Максимилианом, все это время с интересом наблюдавшеим за развитием ситуации. — Знаешь, мой братец, который, сколько я себя помню, являлся самым настоящим ненавистником всего связанного с магглами, женился на грязнокровке. Весьма любопытно хоть изредка, но довольствоваться минутами ваших совместных действий, наблюдать за ними, — его пухлые губы изогнулись в кривой усмешке, вбирая в себя появившуюся из кармана сигару. — Прошу, Гермиона, не принимай на свой счет. Статус твоей крови и рядом не стоит, когда перед тобой находится столь прекрасная дама, —хриплый смех разошелся по столовой, пропуская из приоткрытых уст густые клубы дыма. — Найди себе другое развлечение, — раздраженно прошипел Малфой, отрываясь от опустошенного кубка. — Если так интересуют грязнокровки и их повадки, могу лишь посоветовать уйти от Астории. Она, конечно, хороша во многих искусствах, но именно по этому параметру не дотягивает, — эльфийская магия вновь наполнила опустевший бокал красноватой жидкостью, которая была мгновенно поглощена его губами, обращенными в кривую усмешку. Слово, вылетевшее из его уст, застыло в воздухе, со звоном разъедая слух; его губы дернулись при его произношении, оголяя два белоснежных клыка, в голове зашумело, однако в помещении лишь на мгновение образовалась тишина. Гермиона, все это время с усердием впивавшаяся взглядом в полупустую тарелку, почувствовала, как кончики ее слегка сжатых пальцев начинают подрагивать в такт участившемуся дыханию. Нервное сглатывание образовавшегося в подсушенном горле комка показалось ей слишком громким, слышимым даже на фоне возобновившихся ярких споров двух сидящих рядом братьев. Тошнота, вызванная нервозным состоянием ее тела, усилилась с очередным, заглушенным для ее слуха упоминанием на фоне слова “грязнокровка”. Они словно напрочь позабыли о ее присутствии, будучи сильно увлеченными разгоревшимся конфликтом. Легкое постукивание зубов, и она внезапно перевела свои глаза с расширившимися зрачками с полупустой тарелки на двух братьев. — Прекратите! — ее громкий крик заставил их остановиться, отчего в комнате образовалась мертвецкая тишина, прерываемая лишь ее судорожным дыханием. — Просто замолчите, — ее тон стал несколько спокойнее от образовавшегося безмолвия. — Я... Я думаю, мне пора идти. Она было отложила похолодевшие от температуры подрагивающих пальцев приборы, намереваясь поскорее ретироваться из временно затихшего обеденного зала, когда была внезапно прервана хрипловатым голосом. — Не стоит. Боюсь, мы с моим любезнейшим братцем забылись, — Максимилиан поспешил встать из-за стола, хлопнув напряженного Драко по спине и небрежно поправляя загнувшийся воротник идеально выглаженной темно-синей рубашки, что облегала перекатывающиеся мышцы его плеч. — К тому же меня ждут неотложные дела за территорией поместья. Вынужден удалиться, но, полагаю, вы найдете, чем заняться в мое отсутствие. Гермиона не смогла вовремя спохватиться, чтобы ответить ему, когда темная фигура уже скрылась за широкими створками открытых дверей. Краткое подмигивание хитрых глаз напоследок, звук удаляющихся вдаль шагов, и они с Драко остались одни. Она подняла взгляд от растворившейся в проходе темной фигуры, временно отрываясь от переполняющих ее голову мыслей и переводя глаза на сидящего неподалеку Малфоя, которого, судя по всему, больше всего на свете волновало состояние его ручных часов, которые он с упоением разглядывал, совершенно ее не замечая. Гермиона почувствовала легкую дрожь в коленях, когда он внезапно перевел на нее свой надменный взор, приподняв правый уголок сложенных в плоскую линию губ. Девушка, даже женщина, целыми днями читающая сотни страниц, тексты которых были неподвластны множеству умнейших магов, дрожала как осиновый лист, оставаясь тет-а-тет с Малфоем. Она словно вновь очутилась во временах четвертого курса, девчонка, подвластная чувствам, а не разуму. Ее щеки загорелись огнем, и отчего-то она с точностью могла бы сказать — он это увидел или почувствовал. Это его лишь раззадорило, судя по веселым искоркам, поселившимся в его голубых глазах. В зале все еще стоял остаточный запах сигар Лестрейнджа, отчего дышать становилось все легче. Гермиона совершала менее громкие выдохи и вздохи, что казались непростительными в этой обстановке. Малфой продолжал молча изучать ее, осушая свой позолоченный кубок до дна, в то время как она протерла лицо тыльной стороной запотевшей ладони в попытке избавиться от предательского румянца на бледной коже. Они все еще молчали, однако в голове она успела прокрутить сотни вариаций ответов на не заданные им вопросы, что вновь и вновь возникали в ее голове, когда он таки прервал молчание, заставляя ее вздрогнуть: — Надеюсь, ты успела достаточно рассмотреть мое лицо за это время, — усмехнулся он, прикусывая последний оставшийся виноград. Ее глаза расширились, когда в голову пришло осознание того, что она вот уже с десяток минут не сводит с него пристального взгляда, пребывая в своих мыслях. Мыслях о нем. Щеки нагрелись до небывалых температур, и ей стало стыдно оттого, что она, должно быть, похожа на раскрасневшийся помидор. — Разочаровываешь, Грейнджер, так скоро отводить взгляд неэтично. — Не тебе учить меня этике, Малфой, — она вложила в столь простые слова все свое самообладание, создавая ложное ощущение полного контроля над непокорным телом и языком. — Чего же такого неэтичного я сказал или сделал? — Ты много чего сказал, — выплюнула Гермиона, с шумом вставая из-за стола. Пустая чашка, находящаяся там в виде обыкновенной безделушки, со стуком упала на поверхность покачнувшейся столешницы. Малфой брезгливо дернул рукой, невербальной магией восстанавливая ее изначальное положение, чем вновь с напускной небрежностью указывал на свое надуманное превосходство. Стало до дрожи в подкашивающихся ногах противно; его запах, вновь находившийся в ее ноздрях, на этот раз возымел разъедающий эффект. — Тебе стоило бы чаще отсиживаться в своей комнате. От тебя за версту несет раздражением. — Отчего-то ей показалось, что он планировал сказать "грязью", вовремя остановившись. — В таком случае тебе стоило учесть вероятность моего постоянного пребывания в твоем доме в силу подписанного тобой контракта, — практически прошипела она, словно ядовитая змея, нагибаясь к нему через весь стол. — Так что, Малфой, придется еще несколько лет жить со мной и несущим от меня раздражением. Они снова вернулись к тому уровню отношений, что был между ними в школьные годы. Это заставило ее горько усмехнуться, сомневаясь в том, было ли к чему возвращаться — быть может, ей лишь показались изменения в его отношении к ней. Перед глазами пробежали события того вечера, когда его губы накрывали ее так сладко, а пальцы творили с ней необъяснимые вещи. Его же собственные слова, сказанные накануне, вернули ее в реальность: "Не забывай, Грейнджер, — это просто игра". Она инстинктивно отодвинулась от стола на пару шагов, чувствуя, как на бесцветных губах расплывается неконтролируемая улыбка. Жалкое зрелище, должно быть. Пожалуй, озвученное им только что желание будет ею выполнено. В очередной раз. До боли сжав пальцы в кулаки, она окончательно встала из-за стола, стараясь не поднимать затуманенный взор от однотонного пола. В глазах защипало, словно от цитрусового сока, брызнувшего в беззащитную белковую оболочку, но Гермиона, не дав подступающим слезам обиды вытечь, поспешила ретироваться, кинув на него полный отвращения взгляд. Он, должно быть, хотел что-то добавить, однако громкий стук ее каблуков о холодный пол уже раздавался из узкого коридора, оставляя его в одиночестве с пустотой в голубых глазах смотреть ей вслед. В ее наполненной мыслями голове громко проговаривалась одна и та же мольба, звучащая в такт стуку лакированных туфель: "Пожалуйста, просто молчи." Они всегда общались именно на таком уровне. Слово "грязнокровка" неизменно присутствовало в его лексиконе долгие годы. "Отчего же столь сильно хочется плакать?"

***

Его комната, пожалуй, имела одно из лучших расположений во всем поместье, своими окнами открывая вид на западную сторону, откуда он мог ежедневно наблюдать ярчайший закат, полыхающий над лесом. Розовые с красным, изредка смешивающиеся с оранжевым — это не были его цвета, отчего он предпочитал наслаждаться утренними лучами солнца, освещающими густой темно-зеленый лес, огибающий поместье непроглядным кольцом из массивных деревьев. Его глаза, от преобладающего серебристо-зеленого оттенка комнаты побледневшие до тускло-серого, прошлись взглядом по еле видневшимся из-за густоты леса заснеженным холмам и невысоким горам, задержав задумчивый взор на летящей вдалеке белоснежной сове. Она, судя по уставшим взмахам тяжелых крыльев, проделала долгий путь, ища в поместье временный привал. Драко окинул взглядом близлежащую выступавшую на фоне остальной плоскости стену, приоткрывающую вид на небрежно зашторенное окно, свет в котором горел с прошлой ночи не переставая. Полыхающий огонь наполовину расплавившейся свечи расплывчато отражался на однотонной стене ее комнаты. Он лишь раз разглядел ее силуэт, направляющийся к приоткрытому окну, чтобы задернуть растрепавшиеся от вчерашнего ветра шторы. Должно быть, она пребывала не в лучшем расположении духа, не имея возможности увидеть его наблюдающую за ней фигуру со своего угла обзора, благодаря чему Драко мог беспрепятственно разглядеть ее нахмуренные брови, обращенные вниз на открытые страницы книги. Он лениво рассматривал ее фигуру, хорошо видную в свете одной-единственной свечи, монотонно вдыхая спертый комнатный воздух. Драко долгое время не вступал с девчонкой в настоящий контакт до вчерашнего дня, когда их примитивный диалог перешел в стадию уже привычных для Малфой-Мэнора скандалов. Она спокойной походкой вошла в обеденный зал, своим появлением заставляя его впиться взглядом в ее тонкую фигурку, еще недавно извивающуюся перед ним на холодной поверхности стола. Присоединившийся к нему пятью минутами ранее Лестрейндж разглагольствовал о скором присоединении к ним одной миловидной дамы, описание которой Драко принял за Асторию. Конечно, братец не имел намерений приглашать на обед Гринграсс, чье появление не вызвало бы в нем никаких существенных эмоций, кроме как сущее отвращение при виде этой стыдливо обжимающейся по углам парочки. Вместо этого Лестрейндж счел нужным позвать Грейнджер, что провела последние три недели в изоляции в своей комнате. Он не думал о ней все это время, вовсе нет. У Малфоя были сотни нерешенных дел и насущных проблем, что требовали его незамедлительного вмешательства. Лишь по ночам, оставаясь лежать на ледяных простынях широкой кровати, он воображал неловкие движения ее тонких пальчиков, исследовавших площадь его вздымающейся груди и спины. Ее горячие губы, что он раскусил одним движением своих зубов, чувствуя на языке привкус ее грязной крови, смешанный с алкоголем. Днем Драко не думал о ней — он видел ее перед собой, вечно снующую из угла в угол тень, что хотелось прижать к ближайшей холодной стене, задрав колышущуюся на бегу юбку и запустив под нее свои пальцы, ощутив себя в ней; став с ней одним целым. Это должно было быть противно — чувствовать ее тепло, даже грязно столь же, сколь и она сама. Ему было мерзко, правда, ровно до того момента, как в поле зрения не появлялись ее приоткрытые пухлые губы, столь желанные и столь ненавистные. Должно быть, он просто-напросто сходил с ума, отчего предпочитал не встречаться с ней в узких коридорах, обходя ближайшие к ее комнате места стороной. Она словно болезнь, магловский не лечащийся рак, не останавливающийся до того момента, пока не разрушит все жизненно необходимые органы в его теле, упивающемся ею и ее ядовитых соках. Невинный взгляд ее глаз, что он так сильно ненавидел, зная, какие дьявольские искры гостят в них в моменты, когда ее телом владеет желание, а не разум. Ему следовало после первого же поцелуя с ней приравнять бедняжку к использованной тряпке, которую можно смело выкидывать, как и множество других, что были у него. Вот только он не мог. Ярость от ее ухода в тот день, когда они были так близко, быстро сменилась нарастающим гневом на себя за то, что его тело все еще жаждет ее, эту грязь; чувствовать ее вкус на своих губах, ее ненавистную грязную кровь, что уже давно не имела значения. Она и правда была грязной, вот только дело здесь было не в алой жидкости, что течет у нее под кожей; сама ее сущность: нежная кожа, приподнятый нос и глубокие карие глаза, такие чертовски мнительные и грешные — она и была той грязью, которую его учили избегать долгие годы. Драко видел в ее глазах эти искры, когда вчерашним днем она обнаружила его, вальяжно сидящего за обеденным столом, выжидающе разглядывающего ее покрасневшее лицо. Дурочка, думает, что может скрыть эти ни с чем не спутанные эмоции за прозрачной маской безразличия, что ей не удавалась. Он мог бы научить ее скрывать эмоции — о да, он бы научил — но сначала ему следовало бы нагнуть ее прямо над этим столом, наплевав на чертового Лестрейнджа и впиваясь в сжатые в плоскую линию губы. Вот только она — черт бы ее побрал — уселась прямо перед ним, нарочито спокойно заговаривая с ухмыляющимся Максимилианом о столь неожиданном присутствии за обедом самого Драко. Он хотел было сказать, что она не была против его пребывания в ней, так отчего же ей столь претит его присутствие рядом, быть может, ее тело не может забыть тех ощущений? Драко видел это в ее глазах, в жаре ее покрасневших щек, в движении подрагивающих пальцев — она помнила его прикосновения, она жаждала их. И все же она оставалась Гермионой Грейнджер, отчего ее гордость, а быть может, несвойственная гриффиндорцам трусость, не дала бы ей самостоятельно подойти к нему, выполнив заветное желание и впившись в его губы. Глупая девчонка, неужели думает, что воздержание не приведет к неминуемому поражению? Он и сам не понял, как из его уст вылетело то самое “грязнокровка”, которому Драко не придал существенного значения, упиваясь ядовитыми речами, посланными Лестрейнджу в ответ на его двусмысленные ухмылки и колкости, которыми тот столь любезно осыпал его. Он не заметил, как повторил сказанное братом слово, напрочь позабыв о его истинном значении для нее. Она заметила, услышала; она помнила. Лестрейндж наконец покинул их, оставив наедине с полыхающей от ярости Грейнджер, что того и гляди стремилась расцарапать его прекрасное бледное лицо своими острыми непокрытыми ногтями, увидев ту самую чистую кровь. Он мог бы нагнуть ее прямо над этим столом, он помнил, но оттого не намеревался сделать это прямо сейчас. Драко Малфой никогда не был гриффиндорцем, следовавшим исключительно зову сердца, а в этом случае тела. Ее долгий взгляд, обращенный к нему, был едко прокомментирован в его излюбленной манере — пусть видит его настоящего, нежели тешит себя глупыми надеждами, что ясно отражались на ее покрасневшем личике. Дурочка, это Драко Малфой — он никогда не менялся, не становился лучше, лишь показывал себя с той стороны, что была нужна ему в конкретной ситуации. Ее глаза наполнились жгучими слезами, грязными. Он больше не судил о ее крови, как о чем-то значимом; ровно с того момента, как его чистокровная матушка потеряла саму себя на этой бессмысленной войне, отнявшей тысячи душ, но Грейнджер оставалась грязной, грешной, если он мог так говорить, давным давно испробовав на себе все описанные в Библии грехи. Драко Малфой не меняется; Драко Малфой не сожалеет о сделанном и сказанном — он усомнился в этом, слыша стук ее низких каблуков вдалеке, когда намерение сделать ей больно поубавилось. Он знал, что она не даст слезам вытечь из глазниц, даже оставшись в одиночестве, и был прав. Наблюдая за ней из окна, он находил этому подтверждение, а напоминание о произошедшем виделось лишь в извечно нахмуренных темных бровях. Должно быть, к тридцати годам меж ее бровей проляжет крохотная морщинка от постоянного напряжения, и он окажет этому прямое содействие. Драко не сожалел о сделанном и сказанном. Не должен был. Но его однажды обращенная к ней речь под названием “Я больше никогда этого не произнесу” пристыдила его нынешнюю гордость. Кто же он такой, если не следует своим собственным словам и обещанием. Ответ был прост: он сын своего надменного, вечного лгущего отца, хотя желал бы быть сыном своей любящей, но не справившейся с трудностями и потерями жестокой судьбы матери. Но жизнь никогда не давала ему выбора — с самого детства — теперь же он не давал себе жить, лишь существуя с гнетом отца, шепчущего в ухо о ее грязи и грешности. “Люциусу Малфою не впору говорить о грехах” — отвечает Драко ему в ответ, не рискуя назвать хриплый голос в голове собственным отцом. Нет, он перестал быть им, когда ушел из его жизни в тот год, оставив его со сходящей с ума матерью и предубеждениями, звучащими в разрывающейся голове восемнадцатилетнего парня. Он продолжал рассматривать подрагивающий в свете свечи силуэт Грейнджер в недостаточно зашторенном окне, когда оттуда с глухим уханьем прилетела белоснежная сова, вся продрогшая от долгого полета и нехватки жизненно-необходимых сил. Письмо было снято с когтистой лапки существа, беспокойно переминавшегося на ровной поверхности белоснежного оконного выступа, и прочитано беглым взглядом голубых глаз. Дата написания идеально-выведенных поблескивающими чернилами строчек указывала на двухдневную задержку слегка помятой птицы, что со всех сил неслась к месту своего назначения. Небрежно проведя рукой по грубоватому от погодных неудобств оперению птицы, он свернул золотистый пергамент в трубочку, отправив уставшую сову набираться сил в совятню перед отправлением в обратный долгий путь. Его брови нахмурились, переводя ныне тяжелый взор на освещенное светом свечи окно, в котором девушка, переместившись на мягкое бархатное кресло, устало склонилась над толстым томом и издала гортанный звук от безысходности своих попыток найти что-то в очередных строках. Должно быть, книга на угловатых коленках не являлась легким чтивом, отчего меж ее бровей вновь пролегла небольшая морщинка. Глубоко вздохнув, Драко вышел из комнаты, прихватив с собой свернутое письмо. Тяжелая входная дверь с силой стукнула, заставив девушку в окне вздрогнуть, отрываясь от несущей гнет книги.

***

Гермиона смотрела на эту чертову дрожащую строчку уже с десяток минут, чувствуя, как нейрон за нейроном ее мозг перестает воспринимать поступающую информацию. Она подпрыгнула на месте, когда дверь в ее комнату открылась, впуская внутрь мужчину, уверенным шагом входящего внутрь. Ее губы сжались в плоскую линию, а сердце странно подпрыгнуло вместе с вздымающейся под обтягивающим зеленым кружевом грудью. И почему никто в этом огромном доме не имеет привычки стучаться? — Зачем ты пришел? — ее голос был несколько поникший, но она не оставляла надежду, что вошедший этого не заметил, поспешно поднимаясь с теплого сидения кресла из-за некомфортного ощущения от положения снизу. Он окинул ее своим нечитаемым взглядом с ног до головы, окончательно останавливая свой взор на ее суженных глазах. Гермиона чувствовала себя одеревеневшей от его присутствия, не найдя в себе сил прервать его затянувшееся молчание первой. Его рука дернулась спустя пару мгновений, хотя по ее ощущениям безмолвие длилось долгие минуты, а то и часы. Она не спешила реагировать, молча смотря на небрежно сжатый в бледном кулаке пергамент, что он протягивал ей, не проронив ни слова. Гермиона подняла на него глаза, ощутив на себе внимательный взгляд, показавшийся ей несколько раздраженным, хотя таковым в самом деле не являлся. Его легкий кивок в сторону протянутой руки, и она аккуратно взяла золотистый лист бумаги, пробегаясь глазами по извилистым строчкам. И без того напряженные брови нахмурились еще сильнее, взгляд скользил со слова на слово, пока наконец не дошел до окончательной подписи, украшенной незамысловатым завитком. Она неряшливо качнула головой из стороны в сторону, поднимая взор на все еще сохраняющего мертвецкое молчание Драко. — Я не уверена, что правильно поняла написанное, — практически прошептала Гермиона, протягивая письмо обратно владельцу. — Я знаю лишь самые азы французского. Она почувствовала неуместную здесь неловкость, когда он со вздохом забрал пергамент из ее рук, по всей видимости, собираясь все так же молча уйти, оставив ее с обрывками понятых фраз. Он вновь пробежался глазами по извилистым строчкам, задумчиво закусывая поджатую нижнюю губу. — Оно предназначено тебе, — начал Малфой, заставляя ее выдохнуть и тут же пожалеть о столь громком действии, показывающем ее слабость перед ним. — Отправитель этого письма — Жоффруа Мерьель, — видя, что на ее лице не дрогнула ни одна мышца, выразившая бы хоть отдаленное понимание ситуации, он продолжил: — один из лучших французских целителей в области памяти и разума. Собственно говоря, это письмо — ответ на мое недавнее обращение к нему насчет твоих потерявших память маглов, — в другой раз она бы посчитала его ответ грубым, одарив надменное лицо парой-тройкой колкостей, однако сейчас ее губы ощутимо подрагивали, с упоением ожидая его дальнейшие слова. — Он пишет, что готов помочь тебе в этой ситуации, но ему необходимо в ближайший месяц повидать их, дабы лично провести осмотр. Гермиона боялась дышать. Она и впрямь перекрыла доступ изголодавшимся легким к кислороду, отчаянно пытаясь сглотнуть сухой комок в горле. Должно быть, ее глаза слишком расширились, отчего Драко приподнял уголок губы в немой усмешке, убирая изрядно помятый лист в карман. Она приоткрыла рот в протесте, цепляясь крепкой хваткой пальцев за его локоть, не думая о прикосновении к нему, лишь о письме — немом доказательстве того, что он сказал правду. — Тебе не нужен этот пергамент, — его голос звучал несколько снисходительно, отчего ее колени задрожали еще сильнее, грозясь перестать работать надежной опорой. — Мне нет резона врать тебе о его содержании. — Он, — начала Гермиона, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, — он сможет помочь? — глупый вопрос, она понимала это, втайне надеясь, что Драко ответит, даст столь нужную спустя долгий, мучительный год нить надежды. — Я не знаю, Грейнджер, — должно быть, у него нет желания давать ей ложные обещания, но она чувствует, как в глазах закипают слезы. — Он помогал тысячам. Думаю, шанс есть. Гермиона одернула край платья без существенной нужды на это: им обоим некомфортно в сложившейся ситуации. Кому-то из них, несомненно, придется прервать вновь образовавшееся молчание. Она не чувствовала себя смелой выпускницей факультета Гриффиндор, когда неспешно подошла к стоящему напортив в напряженной позе Драко, кладя несколько подрагивающую руку ему на плечо. Улыбка окрасила ее смущенное лицо, на бледных щеках образовался неловкий румянец, который в его компании начал появляться гораздо чаще. Она касалась его и в более укромных местах, но отчего-то этот благодарственный жест казался гораздо более интимным, нежели все произошедшее ранее. Его глаза вновь обрели хитрую искринку, когда ладонью он перехватил ее руку, притягивая ее к себе. Практически касаясь своими губами ее, он прошептал что-то со свойственной ему хрипотцой: — Не стоит благодарности. Она усмехнулась, чувствуя его вторую руку на своей талии, притягивающую к себе. От него исходило тепло, хотя снаружи он выглядел словно осколок таящего айсберга: нечто холодное, неспособное приносить такой жар. — Вчера ты был ублюдком, Малфой, — ответила она, выдыхая ему прямо в приоткрытые в насмешливой улыбке уста. — Я буду ублюдком и сегодня, Грейнджер, но это не помешает тебе меня вожделеть, — он не торопился ее целовать, небрежно заправляя выпавшую прядку волос за ухо, задев при этом большим пальцем острую скулу. — Но я буду корить себя за это, — ее голос дрожал, то ли от слишком сильного желания, то ли от сказанных в дальнейшем слов, которые вырвались вместе с потоком горячего воздуха об его щеку. — Не за то, что целуюсь с тобой. За то, как это страшно — я продолжаю хотеть этого, несмотря на все, что ты сказал или сделал, — ее голос звучал практически разочарованно, отчего он убрал руку, вызвав у нее жалостливый вздох. — Я не должен был говорить это, — в его тоне не было сожаления о содеянном, но Гермиона не сомневалась в искренности этих слов, быть может, по своей наивности, но об этом думать не хотелось. — Не должен, — она схватила его руку, вновь прижимая к своей скуле. Сегодня Гермиона не могла остаться одна, просто-напросто не справилась бы с гнетущим одиночеством. Она держалась три недели, сейчас лишь надеясь на то, что он не подумает отстраниться от ее губ, которыми она впилась в него поцелуем. От него кружилась голова, и она была не до конца уверена, что это нормальная реакция на интимную близость с кем-то. Малфой целовал ее грубо, требовательно вкушая весь ее вкус, когда она своей нежностью перетягивала происходящее на свою сторону, нарочито медленно обхватывая его губы, облизывая их. Гермиона знала, что ему нравится то, как она делала это, отчего ей доставляло еще большее удовольствие чувствовать его упоение ею. Его раскрытая ладонь лежала на ее талии, слегка прижимая еще ближе, заставляя буквально сливаться с ним. Гермиону одолели сомнения лишь в ту секунду, когда его язык проник в ее приоткрытый рот, описывая внутри небывалые узоры, соединяясь с ней в единое целое. Страх такой близости — и речь не о физическом контакте — одолел ее на мгновение, будучи полностью изгнанным его дальнейшим прикосновением к подолу ее платья, одергивающим его вверх. Она возбуждена — теперь он чувствовал этому подтверждение, пальцами проводя меж ее приоткрытых для него бедер. Сейчас ей не хотелось анализировать то, кто они друг для друга, к чему приведут эти прикосновения, сладкие поцелуи. Хотелось просто жить. Гермиона зарылась пальцами в платиновые волосы, вдыхая их запах. От него пахло свежими розами, а во рту образовался уже привычный вкус цитруса. Она никогда не любила розы, но она любила его аромат, упиваясь им, словно лучшим сортом алкоголя. Должно быть, она не зря привела сравнение с наркотической зависимостью; он — ее болезнь. Она потянулась к его уху, прикусывая мочку и отрываясь от сладкого поцелуя, чувствуя его губы на покрасневшей коже своей тонкой шейки. Гермионе стало донельзя смешно, когда он откинул ее на кровать, вновь с силой поворачивая к себе за подбородок. В голове возник старый фильм, что она на досуге смотрела с друзьями из магловского прошлого: "В постели с врагом". Она знала, что это глупое сравнение. Малфой ей не враг. Он не друг, скорее нечто другое — любовник? Она улыбнулась своим мыслям, вновь целуя его. Сейчас Гермиона не стала думать о том, что между ними, чувствуя его пальцы меж своих бедер, его столь желанные губы на своих. Об этом она подумает позже, а сейчас есть он, его вкус и еще раз он.

***

Астории всего девятнадцать, но она ощущала себя престарелой девственницей, коей она не являлась уже долгие годы, когда поджимала ноги вместе при его интимных прикосновениях. Это не первый мужчина в ее жизни, взять того же Малфоя, да и скорее всего не последний — они, по неведомым ей причинам, не задерживаются с ней надолго, однако с ним она чувствовала себя несколько иначе. Ей не были известны его истинные причины заинтересованности в ней, хотя она была уверена, что здесь нечто более глубокое, чем желание найти ту, с кем можно коротать вечера за приятными диалогами и заниматься регулярным сексом. Он слишком часто задавал вопросы — она поняла это в один день, когда он буквально прервал их интимный момент, отвлекаясь на очередной вопрос о Драко. Видя ее смущение, он, конечно, продолжил, с легкой ухмылкой целуя ее вздымающуюся шею. Астория ответила ему, чувствуя прекрасный жар на нежной коже. Ей однозначно хорошо с ним. Она не столь в любовных делах опытна, как старшая сестра Дафна, чтобы судить об истинности своих чувств, но оттого не глупа — она привязалась к нему за этот месяц. Досконально изучила его губы, повадки, мимику. Ей нравились его кудрявые темные волосы, которые пахли чем-то, похожим на войну. Ей, ни разу не участвовавшей в сражениях, было странно думать так, однако именно эта ассоциация пришла ей в затуманенную голову, когда Астория впервые вдохнула его аромат вместо привычного кислорода. Она никогда не любила войну, но этот запах казался ей не ядовитым, скорее чем-то, вызывающим боль, но оттого не менее желанным. Ее сестра, Дафна, часто повторяла слова покойной матери: "Любовь является людям самыми теплыми чувствами, продолжая при этом давить на еще не закрытые раны. Она будет приносить боль." И Астория согласилась с этим — ее чувства всегда отдавались в душе чем-то болезненным. Любить Драко было тяжело не всегда, лишь со временем он изменился, поменялась она. Астория не винила его, не имея привычки корить людей за то, что они не в силах исправить. Он не мог заставить себя любить ее. Покойная мать называла ее излишне благородной, вечно приводя в пример истинную аристократку Дафну: холодную и умеющую держать все эмоции в себе, не показывая слабости. Астория бы не согласилась со словами умершей, ссылаясь на свою излишнюю молодость. Должно быть, когда ей исполнится двадцать лет, она станет столь же черствой, как и остальные члены магической аристократии, ее собственная семья. Однако сейчас ей было всего девятнадцать, и больше всего на свете ей хотелось испытывать чувства. Максимилиан Лестрейндж пришел в ее жизнь на том самом приеме у Малфоев, сразу показавшись кем-то, кого она не сможет так просто выкинуть из головы. Она не знала его родителей лично, да и мало чего слышала, отчего не относилась к нему неподобающе из-за личных предубеждений, коих в ней не было. Астории нравилось думать, что она не имеет привычки судить людей по их устоявшейся репутации, думая лишь собственными мозгами и эмоциями. Ей нравилось считать себя человечной. Конечно, она была в меру эгоистична и надменна, как и любая представительница ее рода и бывшая девушка Драко Малфоя (статус которой ей не претил), но она несомненно отличалась от них всех. Она была настоящей. Он часто спрашивал ее о Драко, из чего она могла сделать вывод, что между двумя братьями не все так гладко. Его вопросы были невинны, но оттого не менее подозрительны. Он, без сомнения, преследовал некие цели этими расспросами, он не делал ничего просто так. Астория не хотела думать об этом сейчас, целуя его оголенные плечи, мышцы на которых ясно виднелись в свете луны. Он всегда приходил к ней первый, целовал первый, обращался с ней так, словно она действительно чего-то стоит. Ей было приятно его любить. Ее впервые в жизни любили в ответ, или, по крайней мере, уважали ее чувства, имея ответные. Сегодня он не задал ей ни единого вопроса о Драко. Его руки нежно касались ее обнаженной груди, ладони ласкали оголенные соски, а весь ее мир уходил из-под ног. И Астория видела — его тоже. Он был с ней во всех смыслах этого выражения. Ему нравилось говорить с ней, думать о ней, заниматься с ней сексом и засыпать, обнимая ее за талию. Он пришел к ней, именно к ней — она видела это, ощущала это желание в его прикосновениях. Он не был тем, кто приходит, заваливает на кровать и уходит. Возможно, с другими, но не с ней. С ней он оставался, и этого ей было достаточно. Ей было с ним так, как ни с кем ранее. Астория надеялась, что он не будет тем, кто уйдет из ее жизни, как все остальные. Она любила его любить.