Искусство обнажения

Я не приближалась к плите целую вечность. Доставка, полуфабрикаты, мини-рестораны на каждом шагу — в современном мире, где люди всё чаще руководствуются формулой «чем проще — тем лучше», готовка стала скорее опцией, а не ежедневной обязанностью. Когда я была подростком, родители пропадали на работе сутками напролёт, и поэтому с нами под одной крышей жила бабушка. Она-то, по молодости владевшая довольно известной закусочной на Чэджу, и принялась учить меня азам кулинарии. Мне нравилось, я не раз угощала стряпнёй всю семью, но с переездом в Сеул интерес притух: взяв пример с других студентов, я начала экономить время. Тэхён спрашивал иногда, обиженно сморщив нос: «Ты ведь столько всего умеешь готовить, почему кормишь меня только выпечкой?» Он ворчал, когда я неловко отшучивалась и вела его к палатке, чтобы поесть острых рисовых палочек: «А я вот, между прочим, где-то слышал, что желание готовить для любимого — это и есть самое яркое проявление любви». Был ли он прав? Я вспоминаю об этом, внезапно обнаружив себя за маринованием говядины для пибимпаба, пока рядом, в чесноке и луке, уже вовсю просится на сковороду нарезанный кабачок. «Не добавляй слишком много перцовой пасты, мало ли твой друг не ест острое!» — до сих пор звенит в ушах весёлый голос мамы, у которой я по глупости решила уточнить рецепт, раз бабуля телефон, как обычно, не слышит. Разговор о готовке плавно перетёк к вопросам учёбы, затем осторожно коснулся настроения и «ой, а что вообще новенького в жизни?», а там как-то слово за слово — и вот уже появилось и елейное друг, и красные щёки, и смущённое «ну мам!..» Поздно. Она меня раскусила, и в тот момент я сильно порадовалась, что сохранила в секрете настоящую причину разрыва с Тэхёном. Родителям всё было подано донельзя прозаично: поняли, что остыли, и полюбовно разбежались. Я побоялась рассказывать им о том, что на самом деле натворила и какую роль в этом сыграл молодой преподаватель по финансам. Мало того, что остро бы встал вопрос репутации и академической этики, так ещё и сам поступок — измена — уронил бы меня в глазах родителей, вызвав по меньшей мере шок и плохо скрываемое осуждение. Не стала вдаваться в подробности и сейчас, ограничившись набором самых базовых фактов: да, он меня старше; да, познакомились в универе; да, мамуль, чувствую себя с ним хорошо, можешь больше не переживать — я не одна. Казалось бы, от доверительной беседы должно было полегчать: мама утолила любопытство и расслабилась, ведь сердце дочери цело после расставания, а я наконец поделилась событием, о котором обычно приходится молчать. Но капелька дёгтя в бочке мёда всё же имелась. Вернее, она попала в неё куда раньше — ещё в средней школе, наверное, с первым слоем румян на лице и мятой любовной записочкой, случайно вывалившейся дома из рюкзака. — Ты не хочешь, чтобы о твоём новом мальчике узнал папа? — сразу же догадалась мама, судя по звукам, садясь в машину: сегодня отец возвращается из заграничной командировки, и она вызвалась встретить его в аэропорту. В ответ я тяжело вздохнула, и этого оказалось достаточно — мама вновь поняла меня без слов. — Ладно, не волнуйся. Раз не хочешь, пока не будем. Мы обе знаем, как папе сложно принять, что ты уже взрослая, но вы всё равно созванивайтесь с ним почаще, хорошо? И не забывай присылать фотки. Он правда очень скучает по тебе, доча. На часах было в районе пяти вечера, когда мы попрощались; сейчас же время неумолимо подкрадывается к восьми. Мама рапортует, что «господин Со благополучно доставлен в родные пенаты, накормлен и усажен к телевизору отдыхать», а я лишь в очередной раз выглядываю в окно и, не найдя очертаний знакомой машины в темноте, с кислым видом плетусь обратно на кухню. В отличие от господина-отца, господин-парень шастает неизвестно где и занимается неизвестно чем. Его поезд должен был прибыть на вокзал полчаса назад, однако ни смс-ок, ни звонков я так и не дождалась. Чимин будто намеренно пропал с радаров, едва сошёл на перрон, и я волей-неволей превратилась в маленькую наэлектризованную тучку — смесь нетерпения, волнения и кипящей тоски. С минуты на минуту. В воздухе витает запах жареного мяса и ореховой пасты: пирог в духовке уже покрылся хрустящей золотистой корочкой. Свет в комнате приглушён, мягкое желтоватое сияние торшера разбавляет сумрак. На колонке играет любимый плейлист. Чимин сам, сославшись на желание побыть только вдвоём — в тишине и спокойствии, предложил устроить свидание дома. Кто-то бы заныл: скучно. Я же невозмутимо закрыла сайт с киноафишей и кивнула самой себе: какие, к чёрту, жалобы на отсутствие креатива, когда мужчина буквально ассоциирует моё присутствие с уютом и отдыхом? Чимин завален работой по самую шею, если не в университете и клубе, так на ноутбуке: сейчас как раз время сдачи научных статей и курсовых. В один из таких особенно суетливых дней, ещё до отъезда, он нечаянно и свистнул у меня запасные ключи от квартиры, собираясь впопыхах утром. Я проверять его на вшивость не стала — обошлась парой безобидных шуточек. Вот только теперь, стоя у плиты и зная, что дверь вот-вот откроется без стука, вдруг ловлю себя на мысли, словно мы не просто встречаемся, а живём вместе. Прикрываю веки, подавляю странное, незнакомое ощущение, разливающееся теплом в груди. И в тот же момент — хлопок. Громкий, заставляющий подскочить на месте и почувствовать, как к лицу приливает кровь. Я резко отбрасываю лопатку, тыкаю на сенсорную панель и, выключив конфорку, наспех вытираю дрожащие пальцы. В дымной полумгле, сжимающий лямку большой спортивной сумки на плече. В чёрной футболке и такой же чёрной кепке, прячущей блеск глаз под козырьком. Чимин сталкивается со мной, остановившейся перед ним в проходе, взглядом — и тоже замирает. Его губы растягиваются в улыбке — ямочку на щеке, глубокую и острую, видно даже в темноте. — Я шёл на запах. Рад, что не прогадал. — Чим! Я срываюсь с места и, вихрем пронёсшись по коридору, со счастливым писком повисаю у мужчины на шее. Чимин оступается, рвано выдохнув, по инерции подаётся назад и врезается лопатками в дверь. Его сумка обрушивается у наших ног, коробка во второй руке, — я замечаю её только сейчас, — соскользнув, чуть не вываливается из-под мышки. — И тебе привет, — посмеивается он мне в волосы, сгребая в ответных объятиях. Сильно, как и всегда. Почти отрывая от земли — я тотчас привстаю на носочки, вцепившись в его плечи, и доверчиво зарываюсь носом в шею. Чимин пахнет дурманяще-пряным парфюмом, оттенённым тонкой горькостью ветра и пыли. Стальные звенья часов бряцают у виска, ладонь, скользнув по позвонкам, ложится мне на макушку. Я жмусь к нему, словно замёрзшая, словно всё это время жила на задержанном вдохе, и почему-то, кроме «я скучала», слов больше не находится. На ухо, сбивчиво и еле слышно. Реакция следует незамедлительно: его грудь напрягается, хватка на затылке крепнет. Он произносит ровно, но с налётом хрипотцы: — Дай мне отложить куда-нибудь твой подарок. И, прежде чем смысл доходит до моих барахлящих мозгов, рывком подаётся к обувнице и с тяжёлым звуком взгромождает коробку — подарок — сверху. Разворачивается, хватает обеими руками под челюстью. Толчок, два сбитых шага назад. Я ударяюсь спиной о стену, стиснув пальцы на его предплечьях. Покорно задираю подбородок, тянусь смеющимся лицом вверх — и улыбка вмиг разбивается о его горячие губы. На фоне, где-то очень-очень вдалеке, продолжает тихо журчать музыка; сдёрнутая с его головы кепка уже валяется на полу, ладони утопают в мягкости волос, на языке — привкус ментола и табака. Наверное, иногда расставания даже полезны — это как эмоциональная встряска, как перезапуск дофаминовой системы. От поцелуев кружится голова, лёгкие спазмируют: быстро кончается воздух. Его руки ныряют под подол халата, ложась на голые бёдра. Цепляют тонкий пояс белья, по изгибам скользят к ягодицам, сжимают, подтягивая выше к себе. Пространство — пёстрые, взрывные вспышки на веках — вновь покачивается, и я сдавленно мычу ему в рот, провоцируя новую улыбку, лёгкую и самодовольную. На этот раз его. Не больше десяти секунд. На то, чтобы трещинки в рёбрах заново срослись, нужно всего каких-то десять секунд. Чимин отстраняется первым, но отпускает не сразу. Я прислоняюсь лбом к его плечу, обняв за талию, чувствуя, как сердце начинает плавно сбавлять ритм, а крупная дрожь перетекает в мягкое, волнительное покалывание. Но медленно, гораздо медленнее, чем тают мгновения. И поэтому, когда осипший голос нарушает молчание, я всё ещё слишком взбудоражена, чтобы соображать: — Ты электричество экономишь, что ли? Почему сидишь здесь в темноте, как крот? Он кладёт ладонь мне на щёку, на этот раз отодвигаясь достаточно, чтобы разглядеть и влажные, наверняка распухшие от поцелуев губы, и остатки хмельной дымки в глазах. Я смахиваю наваждение, отступаю, чтобы он смог наконец разуться, и, неловко прочистив горло, отвечаю: — Да нет, просто полумрак — это романтично. Ну и в целом мне в нём комфортнее, — но намёк, тем не менее, улавливаю и сразу же тянусь к переключателю. Щёлк — и под потолком зажигается яркая лампочка. Чимин промаргивается, отставляет снятые кеды на коврик и, подняв с пола кепку, вешает её на крючок рядом с моей джинсовкой. Я любезно вручаю ему белые домашние тапки, он мне — вдруг — вытащенные из кармана ключи. Мы меняемся без лишних слов, лишь красноречиво перебросившись взглядами, и я, невольно вспомнив то самое ощущение домашности, тут же смущённо отворачиваюсь. Возвращаю пропажу в плетёную корзинку с разными безделушками, поправляю пояс халата. Поднимаю глаза — и навязчивые мысли внезапно лопаются, как мыльный пузырь. В поле зрения попадает малиновая ленточка, завязанная в аккуратный бантик на коробке. Её глянец живо играет бликами на свету. Точно. Его подарок. — Ой, а это что такое ты мне принёс?.. — с замиранием сердца произношу я, дотрагиваясь до матовой поверхности крышки. Розовый отблеск лент, перехватывающих коробку крест-накрест, красиво контрастирует с холодным графитом картона. По центру, чуть выше банта, серебристым курсивом мерцает незнакомое название бренда. Чимин не приходит с пустыми руками — это уже правило, устоявшийся принцип. Я никогда не прошу, а он никогда не спрашивает, и пусть сюрпризы его обычно состоят из приятных мелочей, внимание к деталям и постоянство отчего-то трогают меня сильнее всяких кричащих жестов. И его, похоже, тоже. А иначе бы моё сахарное облачко так быстро не лопнуло. — Эй, куда! — восклицаю я, когда заветная коробочка упархивает прямо из-под пальцев. Чимин, бесшумно подкравшийся ко мне со спины, настолько проворно умыкает подарок, что я опомниться не успеваю — пёстрые ленточки молнией пролетают мимо. Он бросает как ни в чём не бывало: — Там всё по ерунде, давай ты лучше попозже откроешь, — и, перехватив коробку поудобнее, невозмутимо направляется дальше по коридору. Если бы можно было ухмыляться затылком, уверена, его бы демонстрировал мне все наглые тридцать два. — Да вот ещё! — нагнав мужчину, я начинаю липнуть к нему, мешая идти, но без толку: он продолжает переть как танк, не реагируя на мои нападки. — Так нечестно, Чим! Ну отдай, мне же интересно! — А мне интересно, откуда такой запах. Ты никогда не говорила, что умеешь готовить. Мы оказываемся на пороге гостиной, и я, ловко прошмыгнув вперёд, преграждаю ему дорогу. Пак, остановившись, лениво переводит взгляд с указательного пальца, выставленного перед его носом, на меня — упрямо вскидывающую подбородок. — Предлагаю бартер: ты мне — подарок, я тебе — ужин. — Вот как, — он изгибает брови, откровенно потешаясь над моей взвинченностью. — А без подарка не накормишь? — Накормлю, но… Ладно, зайдём с другой стороны. Итак, сегодня в меню: на горячее пибимпаб с нежнейшей говядиной, из закусок кимчи от моей бабушки, намуль из шпината с кунжутом и… так, маринованные огурцы, да, — перечисляю я, торопливо вспоминая всё, с чем возилась последние два часа. — А, ещё ореховый пирог. У тебя же нет аллергии на орехи? А то я… Кхм. Чим, что с тобой? Он перестал моргать где-то между словами «меню» и «говядина». Выглядит комично, как будто кто-то взял и отрубил его от вай-фая — значок загрузки вращается. Под аккомпанемент бодрой песенки из плейлиста для домашнего фитнеса. Очаровательный контраст. Но всё решается быстро. Чимин хлопает ресницами, находит глазами что-то за мной — вероятно, плиту и гору мисок вокруг неё, — а затем внезапно кивает и со словами: — На, забирай, — уже на ходу всучивает мне в руки коробку. От неожиданности колени подгибаются, дыхание замирает: весит она, как выясняется, немало. Навскидку здесь килограмма два-три, но я совершенно без понятия, что может быть внутри. Ни малейшей догадки. Я настолько рада и заинтригована, что мысли вымывает подчистую — все до одной. И даже как-то всё равно, что рядом проводится диверсия на еду. Осторожно положив подарок на журнальный столик около торшера, я опускаюсь на ковёр и, обернувшись через плечо, выкрикиваю чисто из принципа: — Не воруй со сковородки! Пять минут, и нормально есть будем! — одновременно колупая ногтями узелок ленты. Чимин отмахивается. — Представь, что ты меня не видишь, Йерим. Не отвлекайся, — судя по глухому бормотанию, он либо говорит из кастрюли, либо уже набил чем-то рот. Я не знаю: действительно больше не смотрю. Бантик развязывается, теряет форму, распадаясь на гладкие полосы. Я наклоняюсь и, нервно облизнув губы, приподнимаю крышку. А под ней… Сердце, замерев на мгновение, начинает стучать с утроенной силой. Из груди вырывается изумлённый вздох. Цветы. На бумаге, выстилающей основание, выложены молочные пионы со спрятанными стебельками, между ними — кремовые розы с закрученными сердцевинами, тугие и плотные. Гортензии обрамляют углы пышными соцветиями, веточки эвкалипта тянутся сквозь всю коробку, заполняя пустоты мелкими листьями. Я осторожно, чтобы не помять лепестки, раздвигаю головки бутонов. Под цветами прячутся фрукты и ягоды: персики, манго, гроздья черешни с гнутыми хвостиками и — в бумажных вкладышах, чтобы не рассыпалась, — голубика. С краю, в отдельном боксе, теснится разноцветное ассорти из миндальных пирожных. И это он обозвал ерундой? Не из Пусана же привёз — наверняка продумал всё заранее, заказал онлайн и забрал из магазина по пути с вокзала. Без напоминаний и просьб, добровольно. И не просто дежурный букетик, какие обычно наспех хватают по дороге, а целая композиция из моих маленьких, бережно собранных вместе слабостей. — Нравится? Я поднимаю голову. Чимин наблюдает за мной с расстояния, медленно пожёвывая ломтиком морковки. Настолько мнимо, театрально равнодушный, что хочется рассмеяться. Или осуждающе зафыркать. Или упасть румяным лицом в цветы, прячась. Но вместо этого я вскакиваю с колен. Чимин успевает разве что выпрямиться и убрать еду ото рта, как я, подбежав, врезаюсь в него всем телом. Безотчётным, инстинктивным порывом. Второй раз за последние пятнадцать минут, и снова прижимаясь носом к твёрдой груди, съёживаясь комочком в его руках — на автомате поймавших, обнявших в ответ. — Спасибо, — шепчу я, жмурясь от подкатывающих к горлу чувств. Слишком ярких и бурных, слишком… слишком, чтобы их описать. Чимин издаёт какой-то невнятный звук. — А тебя довольно легко удивить… — Потому что это от тебя. Когда от тебя — и правда удивляет. — А что со мной не так? Я прикусываю губу, чтобы не усмехнуться. Как объяснить ему, что тающие ледники — это красиво? Что ничего не греет сильнее, чем внимание, которого не обещали? Бесполезно. Чем глубже чувство — тем дальше оно от слов, и поэтому: — Всё так, — заверяю я и, привстав на цыпочки, обхватываю его щёки ладонями. Приближаюсь, выдыхаю: — Всё очень-очень-очень так, — со всей нежностью, на какую только способна. И без промедления целую — тоже трижды, словно подтверждая каждое своё чистосердечное «очень». Надеясь, что он понял: вопрос был глупым. Ему давно пора перестать стесняться, когда делает что-то хорошее. Пусть непривычно, но искать в себе недостатки там, где их нет по определению, даже хуже, чем бесконечно хвалиться. Отстраняюсь, ласково мазнув пальцами по его скулам напоследок. Чимин отводит взгляд, шмыгает носом, а затем просто кивает, как бы показывая, что удовлетворён ответом. Ему понравилось — точно понравилось слышать подобное в свой адрес, но слишком милые вещи дезориентируют куда сильнее, чем изученная вдоль и поперёк грубость. Я спешу разрядить обстановку: — Перекусил? — кивнув на сковородку с криво сдвинутой крышкой. — Немного, — сразу хватается он за вопрос, как за спасительную соломинку. — Ну, я реально голодный. Последний раз ел где-то… в час. Или в два. Не помню, — и, пожав плечами, закидывает остатки морковки в рот. — Вот и хорошо, — с улыбкой отзываюсь я и легонько подталкиваю мужчину в бок. Он тут же отшагивает, пропуская меня к плите. — Раз так, не будем больше тянуть. Иди мыть руки и садись за стол — настала моя очередь подарки вручать. Чимин не соврал: голоден как волк. Он забрасывает свою сумку в спальню, а потом спешит в ванную, даже не переодевшись, пока я хлопочу над тарелками. Музыку решено выключить, верхний свет — наоборот, включить. Чимин плюхается на стул и сразу тянется к приборам, но первым есть не начинает — дожидается меня, с нетерпением покручивая палочки в пальцах. Мы ужинаем в уютной обстановке, лениво перебрасываясь словами и протягивая друг другу то пиалу с кимчи, то соусы, то салфетки. Я не расспрашиваю его о поездке. Прошлая пятница, омрачённая визитом Тэхёна, фактически стала для нас моментом перелома. Мы не были рядом, но знали о каждом шаге друг друга. Созвонились однажды — в тот злополучный вечер, а потом как-то незаметно для себя превратили разговоры перед сном в привычку. На час, на два, а то и до самого рассвета; с ранним подъёмом по расписанию, но в полной уверенности, что усталость — чувство земное, а значит запредельно далёкое и точно не про меня, от земли оторванную. Мы сблизились быстро и настолько естественно, что казалось — было слышно, как с треском рвутся шаблоны. Чимин всё ещё болтал меньше меня, но беседы уже поддерживал куда охотнее, постепенно раскрываясь не только как мужчина, но и просто как человек, с которым действительно есть о чём поговорить. Всего за несколько дней я смогла узнать его лучше, чем за полгода знакомства, и уже имеющийся образ дополнился парочкой новых, более объёмных штрихов. Во-первых, Чимин до мозга костей интроверт. Несмотря на тесную связь с клубом, вне работы он старается держаться в тени, а если не получается, то сводит контакт с окружающими к минимуму. За годы нахождения в индустрии сцена буквально выжгла его, отбила остатки терпимости к шумным местам и толпе. И едва он нехотя признался в этом, я поняла: обвинять его в замкнутости — всё равно что осуждать улитку за панцирь. Я ошибалась, когда списывала его отказ афишировать наши отношения на несерьёзность. Чимин не прячет меня от мира — он прячется от мира со мной, потому что лишь так способен расслабиться и по-настоящему быть собой. Во-вторых, что касается вопросов жгучих и щекотливых, мужчине гораздо приятнее откликаться на инициативу, чем выступать с ней первым. Не знаю, что за муха целомудрия покусала его в командировке, но факт: в четырёх случаях из пяти зачинщиком пикантных диалогов была именно я. Чимин мои заигрывания тут же отзеркаливал, — естественно, ещё бы он этого не делал! — однако гипотеза выстроилась сама: чем больше между нами гармонии и спокойствия, тем меньшее значение имеет для него секс. А в-третьих, после серии аккуратных расспросов мне всё-таки удалось выяснить, что с последней девушкой он расстался около двух лет назад, и — к удивлению — это была вовсе не Сон Сонми, а какая-то танцовщица из его старой команды. Чимин не посвятил меня в детали: ни как долго они встречались, ни где она сейчас. Он вообще, судя по куче гнетущих пауз, снова расценил мой интерес как угрозу, хотя я не преследовала никаких дурных целей. Не почувствовала укола ревности. Напротив — испытала облегчение. Если бы госпожа Сон была единственной, в кого он когда-либо влюблялся, моё положение стало бы крайне незавидным. Когда жаждешь убить в себе любовь, это не любовь — это травма. Я готова смириться с чем угодно: с ней как неотъемлемой частью его прошлого, с её враждебностью ко мне, с их вынужденными контактами в настоящем; но никогда — со статусом «пустышки», на которую сублимируют чувства, предназначенные другой. И мне приходится вспомнить об этом слишком скоро. Чимин, сытый и довольный как слон, благодарит меня за ужин, соскребает себя со стула и, немного подсобив с уборкой посуды, уходит в спальню за сигаретами. Мы решили скрасить остаток вечера за просмотром сериала, точнее — я предложила, а он безразлично пожал плечами, попросив разве что подушку. Свет в комнате вновь приглушён, с улицы доносятся слабый стрекот цикад, шорох шин, скользящих по асфальту; шелест убаюкиваемой ветром листвы. Я шире раскрываю окно, впуская в помещение свежесть, и вдруг замечаю вспыхнувший экран телефона на столе. Чимин специально поставил его на беззвучный режим, когда мы ужинали. Я видела, что ему постоянно сыпятся уведомления из разных приложений, но без фейс-айди сообщения не отображались, да и я всё равно не планировала их читать, но… — Чим, тебе кто-то звонит! В данном случае подсматриваю случайно. Реакция подводит — голос прорезается раньше, чем мозг посылает сигнал молчать. Чимин, шуршащий чем-то в соседней комнате, мгновенно стихает, и меня в ту же секунду уносит прочь от стола. Я возвращаюсь на кухню, к фруктам и томящемуся в духовке пирогу, потираю нос, невозмутимо оглядываясь в поисках разделочной доски. И всё равно как назло вздрагиваю, когда: — Кому там опять неймётся… — раздаётся ворчливый голос за спиной, затем шарканье тапок по полу. А после — затишье. На минуту или две. Лишь с моей стороны исходит какой-то шум: то петли шкафчика скрипнут, то противень звякнет, то вода из крана польётся. Чимин встаёт рядом бесшумной тенью. Его взгляд прикован к телефону, брови угрюмо сведены на переносице. Он отстранённо водит пальцем по губам, чем-то всецело поглощённый, и будто совсем перестаёт меня замечать. Пауза затягивается, мужчина по-прежнему не отрывает глаз от экрана, а я продолжаю упрямо полоскать уже мытые фрукты и невольно задумываюсь о том, что самое главное в отношениях — это понимать друг друга без слов. Понимать, когда следует подойти ближе, а когда отступить. Когда другой нуждается в объятии, поддержке. Или, может быть, совете. Или — когда тебе вот прям сейчас, без лишних прелюдий и сантиментов, рискует прилететь ложкой по лбу так метко и смачно, что… — Ну чего ты там? — перебиваю я собственную мысль, придав голосу нарочитую лёгкость. — Идёшь курить? — А? — оживляется Чимин и, за считанные секунды изменившись в лице, пихает телефон в карман. От хмурости не остаётся и следа. — Да, иду. И в душ потом. — Ладно, — кивнув. И ещё раз, теперь на горку персиков в дуршлаге. — Не спеши. Я пока комп принесу, пока туда-сюда… Короче, у тебя есть минут двадцать. Чистое полотенце найдёшь на стиралке. — Хорошо. Спасибо. Кладёт руку мне на плечо, проводит вниз до локтя, чуть сжимает — будто машинально. Не отрывая от меня, в таком же выжидающем молчании разглядывающую его, внимательных глаз. Но недостаточно долго, чтобы пауза начала давить. Если он и почуял что-то неладное, видимо, подозрения не подтвердились. Чимин отпускает предплечье и, напоследок по-доброму улыбнувшись краешком губ, оставляет меня одну. В коридоре слышится возня, тихо щёлкает зажигалка. Ноги облизывает сквозняк. И лишь после того, как хлопает дверь, я позволяю себе вздохнуть. К чему было это притворство? На самом деле, я понятия не имею, зачем сфальшивила. Интуиция — коварная штука. Её легко можно спутать с тревогой, а тревога, как известно, порой звучит громче здравого смысла. «С». Вот так: кратко, сухо и крайне неинформативно. Выпрыгнуло на экран кривой закорючкой и противно чиркнуло по зрачку. В каких случаях людей записывают одной буквой? Если сгрести в кучу всё, что я знаю о мужчине, и разделить на спровоцированную им же паранойю, то вывод напросится сам: шифруют тех, чьим именем нежелательно светить перед другими. Возможно, это какой-то деловой партнёр, важная шишка, личность которой лучше держать в тайне; а может — и не только партнёр. Я брезгливо морщусь и, сунув коробочку с голубикой под проточную воду, силой прогоняю из головы уже набивший оскомину образ. «С» — видимо, от слова «совпадение». Чимин не даёт мне поводов для ревности, но для того, чтобы приписывать его бывшей любую подозрительную ерунду, повод не нужен. Сон Сонми действительно могла позвонить даже в законный выходной. Да кто угодно из её богадельни, наплевав на поздний час и нормы приличия, в общем-то мог. Утешает одно: здоровый пофигизм, который он источает наряду с горьковатым душком дыма и улицы. Чимин, вернувшийся с балкона спустя несколько минут, по сравнению со мной выглядит до безобразия обычным. Я смотрю на него, тихо подкравшегося сбоку, дабы по пути в душ снова устроить грабёж, в этот раз — ягод, и запрещаю себе даже помышлять о том, чтобы заговорить о тревогах вслух. — Я видела, ты прислал мне на почту какой-то файл, — после того, как вода в душевой перестаёт шуметь, и он появляется из клубов пара весь румяный и посвежевший, уже чуть веселее говорю я. — Надеюсь, это не связано с вашим предметом, уважаемый учитель? Приготовления почти завершены: первый эпизод сериала загружен наполовину, вокруг ноутбука красиво выложены фрукты и снэки, на диване расстелен плед. Последний этап — это пирог. На срезе начинка мягкая и ещё чуть влажная, корочка хрустит, сладковатый аромат орехов и карамели приятно вяжет во рту. Я аккуратно перекладываю треугольный кусочек на блюдце и слизываю с пальцев глазурь. Чимин, в это время растирающий мокрые волосы полотенцем, лишь скептически фыркает и, встретив мой любопытный взгляд, тянется к выключателю — в ванной гаснет свет. — Уважаемый учитель, — он делает акцент, по-кошачьи сузив глаза, — попросил бы немного уважения к своей дисциплине. Кому из нас в следующем семестре выпускаться, мне или тебе? — Я глубоко ценю вашу заботу, но давайте об успеваемости как-нибудь потом, м? Не мешайте мне отдыхать с моим парнем. — В полноценный учебный день, да ещё и в преддверии сессии? Плохо, Со Йерим, очень плохо, — деловито качает головой Чимин и, закинув полотенце на шею, направляется ко мне. Его обнажённый торс лоснится от влаги, подвеска на тонкой цепочке, скользнув по коже, проваливается в выемку между ключицами. Красив как чёрт. Приваливается бедром к тумбе, расчёсывает волосы пятернёй. И, подхватив со стола чайную ложку, склоняется над пирогом, будто размышляя, с какого края лучше отломить первый кусочек. А вслух произносит: — И как ты теперь будешь бороться за высокий балл, скажи-ка на милость? Я пожимаю плечами. — У меня нож в руках. — Принял. Аргумент, — парящая в воздухе ложка всё-таки врезается в слой ореховой пасты. Я хмыкаю, закатив глаза. — Обойдёмся без жертв. А если серьёзно, то расслабься. С экзаменами не связано. — Что тогда за файл? — Кое-какая информация. Я не требую от тебя ответа сию минуту, можешь изучить всё завтра в спокойном режиме, но и тянуть тоже не стоит, договорились? — Договорились. Я ничего не поняла. Несколько орешков чуть не срываются с ложки, но Чимин вовремя подставляет ладонь и, с опаской глянув на меня, быстро суёт её в рот. Я запомнила, о чём однажды проговорился Чонгук: мужчина, несмотря на горьковатость характера, любит сладкое. Пак доволен десертом — тот редкий случай, когда эмоции ясно читаются на лице, а я довольна, что попала в его предпочтения с первой попытки. И всё же загадочность, нагнетённая вокруг письма, нервирует. Чимин странно притихает, заметив, что я вытираю полотенцем руки и беру телефон, решив не откладывать вопрос в долгий ящик, но действиям моим отчего-то не препятствует. А лучше бы остановил. Я не согласна с выражением, что счастье в неведении, но в данном случае, будь у меня возможность отмотать время назад, с удовольствием бы пресекла этот разговор на корню. Как он сказал, до завтра. Если нет шансов избежать совсем, было бы неплохо отсрочить момент истины и хотя бы сегодняшний вечер провести без встрясок. Эксель-таблица, ровно пять строчек и четыре столбца. Опрятная, со всеми нужными пояснениями и ссылками. Наклепал, конечно, на совесть — к оформлению ноль претензий. А вот с содержимым, увы, дела обстоят куда плачевнее. — Чимин, — нервно облизнув губы, отрываю я глаза от экрана, — зачем ты мне это отправил? Настороженный тон, кажется, ничуть его не смущает. Он встречает мой пытливый взгляд своим — скучающим — и, бросив ковыряться в разваленном пироге, как ни в чём не бывало поясняет: — Это список компаний, которые готовы взять тебя на практику. Повторюсь: никто не требует определяться прямо сейчас. Поизучай, обдумай всё. У тебя есть неделя на то, чтобы выбрать. — Ты хочешь, чтобы я стажировалась в другой фирме? — это очевидно, но я настолько огорошена, что на всякий случай уточняю: — Отозвала заявку из места, куда меня приняли, и перевелась? — Да, — плавно оттолкнувшись от тумбы, с заминкой подтверждает он и встаёт передо мной. — А что-то не так? Я растерянно моргаю, не понимая, он это серьёзно или нет. Вычеркнул меня из уравнения, в котором я — главная переменная, и ещё спрашивает, а что не так? Да слушай, не знаю даже. Ну, например — всё. — Во-первых, ты не посоветовался со мной, прежде чем начать что-то делать, — выключив и отложив телефон, как можно сдержаннее объясняю я. — Ты мог, мы ведь общались каждый день. Почему не предупредил? — А зачем заранее дёргать-то, — следует ожидаемый ответ. — Я подумал, всем будет легче, если я сперва наведу справки сам. — Ты не просто навёл справки — ты уже всё согласовал, а теперь ставишь меня перед фактом, — констатирую я, стараясь не выдать обиду в голосе. Чимин всегда был таким, приобщать его к партнёрству — всё равно что пытаться научить медведя танцевать, однако я по-прежнему не теряю надежду на чудо. Говорю: — Если бы я принимала решения, касающиеся нас обоих, в одиночку, ты бы возмутился. Вот и мне неприятно, когда о важных вещах сообщают постфактум. Я понимаю — ты привык брать всё на себя, но я тоже хочу участвовать, Чимин. Не делай так больше, хорошо? — Я и не... — Чимин, — повторяю настойчивее и резко упираюсь ладонью ему в грудь, пресекая попытку приблизиться. — Хорошо? Пак цыкает и сконфуженно отводит взгляд, втягивая носом воздух. Накрывает рукой мою, сжимает — несильно, медленно опускает к животу, мазнув подушечками пальцев по прессу. И, будто пересилив себя, всё-таки вяло кивает: — Я тебя услышал. Во-вторых? — А во-вторых, я благодарна тебе за помощь, но считаю, что в моём переводе нет необходимости. Бам. Пак удивлённо вздёргивает брови. — Чего? — Мы справимся и без радикальных мер, Чимин, — ощутив подскочивший градус напряжения, спешу заверить я. — Я понимаю, из-за чего ты волнуешься, но не нужно думать о плохом, ничего страшного не произойдёт. Всё будет нормально. Доверься мне, ладно? — Ты шутишь сейчас? — Нет. Чимин мгновенно отпускает мою ладонь. — Шутишь. — Я невольно вздрагиваю: его голос резко проваливается в холод. — И зря. Напомнить, что случилось? — Не надо, я всё по… — Ким Тэхён внаглую вломился к тебе домой и заявил, что вы будете проходить практику вместе. Три недели, пять на два. И плевать он хотел на все твои просьбы и запреты. Довериться? — язвительно усмехается Пак, сверля меня немигающим взглядом. — Я тебе и так доверяю, Йерим. А вот твоему борзому прилипале — нет. И, отвернувшись, уходит. Недалеко — всего-то в противоположный угол кухни, но я всё равно чувствую себя неуютно. Одиноко, как-то пристыженно, хотя он ни в чём меня не обвинял. Голые факты. Есть истории, которые не заканчиваются даже тогда, когда рисуешь в них сотую по счёту точку. Ким Тэхён не просто бывший — он тот, кто проиграл в грязно развязанном мною финале. Воплощение кармы, эмоциональный палач; кость в горле, никак не дающая прожевать прошлое. Он обязан был возненавидеть меня. Я ждала этого: его отвращение причиняло меньше боли, чем признания в любви. Надеялась, что стыд и слёзы очистят меня, что он окажется достаточно горд и раним, чтобы больше никогда не заговорить со мной нежно. Я просчиталась. Тэхён выбрал месть куда более изощрённую и мучительную, чем погребать меня под проклятиями. Он не отрекается от любви — он наказывает прощением. И тем самым удерживает власть над теми, кто его обидел. Пятница, стук в дверь. Тэхён приехал, чтобы отдать мне забытый в университете справочник по бизнес-аналитике. Он, весь какой-то помятый и уставший, протягивал мне пакет со своей этой дурацкой причиной, а я стояла перед ним в мужской — Чимина — футболке и мысленно сравнивала себя с ланью, попавшей в прицел. Не впустила его дальше порога. Но и прогнать сразу, отругав за вторжение, не смогла. Была сбита с толку его солнечной улыбкой и безумно печальными глазами, слушала вполуха, говорила с неохотой. Не понимала, где кончается смятение и начинается нечто совсем иное — чёрное и ядовитое, а он всё болтал и болтал, толкая меня невидимым дулом в капкан. Про экзамены, диплом, оценки; практику. И лишь когда чужие пальцы вдруг коснулись запястья, а в нос ударил незнакомый запах яблок и виски, как будто очнулась. По коже прошёл мороз, и я тотчас испуганно выдернула руку, отшатнувшись. Не церемонилась больше — ляпнула что-то про рамки приличия и дистанцию, попрощалась и, буквально выпинав парня за дверь, обессиленно сползла по стене. Со стоном уткнулась лбом в колени. Чимин ничего не сказал. Не обматерил Кима крепкими и отборными, не разозлился из-за того, что позвонила только спустя три часа. Он молчал. Но молчал долго, напряжённо. И единственное, что уточнил, когда от волнения я уже сгрызла губы до крови, это сколько Тэхён у меня пробыл. Я ответила честно: около пятнадцати минут. И он отчего-то переспросил, будто не поверил. А теперь прислоняется плечом к холодильнику, засунув руки в карманы, и смотрит. Просто смотрит — как смотрит тот, кто убеждён в своей правоте: с твёрдостью и лёгким оттенком высокомерия. И я бы рада согласиться. Пусть организовывает перевод, пусть хоть за каждым шагом следит. Мне нечего скрывать. Но. К сожалению, как свет всегда испачкан тенью, любая надежда омрачена своим «но». — У меня есть причина. Чимин оттягивает языком щёку и, прокатив по мне взглядом снизу вверх, дёргает подбородком. — Какая? — Я не не хочу переходить в другую компанию, а именно не имею такой возможности, понимаешь? — Нет, Йерим. Без внятного объяснения не понимаю. — У меня есть обязательства перед родителями, — как на духу. Сцепляя пальцы в замок, чуть сдавливая. Пак с любопытством наклоняет голову. — Что это значит? — Я… не совсем своими силами добилась практики в этой фирме, мне чуть-чуть помогли. Руководитель отдела — школьный приятель отца, он за меня поручился. Если постараюсь, то сразу после выпуска получу место, а ты знаешь, как сложно найти что-то приличное без опыта. Папа возлагает на меня большие надежды. Я не могу подвести, это чревато конфликтами, во мне будут разочарованы и… Запинаюсь. С языка едва не слетает «и родители заведомо отнесутся к тебе плохо», но я вовремя хватаю вздорную мысль за хвост и запихиваю её обратно в глотку. Развожу руками. — Чимин, правда. Я всё понимаю, но… не могу. Не вынуждай меня выбирать между тобой и отцом, я не хочу портить отношения ни с кем из вас. Из-за чего? Дурацких выходок Тэхёна, что ли? Да он ведь того не сто́ит! Вся эта ругань, ну просто… зачем вообще? Бред. Голос предательски надламывается на последнем слове. Я прочищаю горло и, смущённо пряча лицо за волосами, озираюсь в поисках бутылки с водой. Минута на передышку. В этой колючей, налившейся тяжестью тишине она мне необходима. Но першение отчего-то не унимается. Ни после одного глотка, ни после двух и трёх. Я с досадой морщусь, провожу большим пальцем по губе, стирая капли. Вздыхаю — и всё же медленно оборачиваюсь, вновь опираясь на край тумбы. Чимин даже не пошевелился. Как отлитая из гипса фигура, по-прежнему неподвижно стоит напротив. Не задетый, не разозлённый — хуже. Пак опасно никакой. И разве что глаза теперь направлены не на меня, а вниз — к геометрическим узорам трещин в напольных плитках. Заявленные шестьдесят секунд. Пожалуй, они истекают слишком быстро. — Почему раньше не сказала, что отец помог тебе с практикой? — Не думала, что это важно, да и ты не спрашивал, — честно признаюсь я, откинув чёлку с липкого лба. — Мы толком не поднимали тему семьи. Если бы я знала, что это имеет значение, поверь, я бы сказала. — А если сделаешь по-своему? Какие последствия тебя ждут? — Я не могу сделать по-своему, сперва не обговорив всё с папой, Чимин. Кем я буду после этого? Он ведь впрягается за меня, а я… — Окей, — перебивает Пак, сжав двумя пальцами переносицу. — Давай поставлю вопрос по-другому: возможно ли его переубедить? Предложить более выгодные условия или что-то вроде того. — Более выгодные, чем практика в одной из лучших логистических компаний в Сеуле? — Ты вообще метишь в международные перевозки, насколько я помню. Начнём с того, что лучшие в этой сфере сидят не в Сеуле, а в Пусане, где порт. — Не суть, — отмахиваюсь я, вдруг почувствовав себя странно: будто ещё шажок в этом направлении, и мы соскользнём и покатимся куда-то совсем не туда. — Ты понял, что я имела в виду. Они всё равно в топе, так какие у меня могут быть причины для отказа? Или хочешь, чтобы я открыто папе обо всём рассказала?.. Про Тэхёна. Про тебя. — Я не знаю. Это уже на твоё усмотрение. Щёки легонько сбрызгивает теплом. Я представляю на миг, как отец выслушивает рассказ о передрягах, в которые я попала по вине непослушного сердца. Как я признаюсь, что завела отношения с новым парнем — не менее твердолобым и вспыльчивым, чем он сам, а оскорблённый бывший строит против нас козни. Как мне читают лекцию по поводу неправильно расставленных приоритетов после. И, внутренне содрогнувшись, рисую на этой затее крест. Договориться с отцом даже труднее, чем с Паком. Они одного поля ягоды — оба категоричны и ужасно упрямы, но если авторитет Чимина пока условен, то папин уже давно принят по умолчанию и непреложен. — Нет, — решив не кривить душой, чётко обозначаю я. Чимин нахмуривается и, выпрямившись, отталкивается плечом от холодильника. Свет торшера, мягко обволакивающий его со спины, играет бликами на обнажённой коже. — Нет? И даже не подумаешь? — Да не о чем тут думать, — с тоской покачав головой. — Извини, но я не буду ввязывать в наши проблемы своих родителей. Я хочу оставаться для них хорошей дочерью, которая прилежно учится и не доставляет никаких… хлопот. Когда я поступала сюда, обещала им, что они не пожалеют о том, что позволили мне уехать. — Ты оказалась в неудобном положении и просто пытаешься из него выйти. Я сомневаюсь, что твои родители ставят карьеру и учёбу выше безопасности. Почему ты заранее настраиваешь себя на то, что тебя не поймут? — О, они поймут. И чисто теоретически отец даже пойдёт навстречу. Вопрос только, какой ценой. — В смысле? — Я выросла в условиях гиперопеки, Чимин. Благодаря маме к моему мнению, конечно, прислушивались, но сколько бы мне ни было лет, при слове «парень» у папы до сих пор срабатывает какая-то… тревожная кнопка. Он меня любит. Очень, — сглотнув, я опускаю взгляд в пол. Выдерживать чужой — пристальный и угрюмый, становится слишком тяжело. — Я понимаю, может казаться, что всё это глупо и нелогично, но поверь: лучше папе ничего не знать. Если мы привлечём его, от этого точно будет больше вреда, чем пользы… На какое-то время в квартире воцаряется молчание, нарушаемое лишь гудками машин где-то вдалеке и шелестом развевающихся на ветру занавесок. Он переваривает услышанное, я — нервно ковыряю заусенец, водя рассеянным взглядом по узору на своих тапках. В его картину мира, вероятно, мои реалии без стыков не вшить. Пак как-то упомянул: его общение с отцом сведено исключительно к вопросам финансового содержания. Значит ли это, что они никогда и не были по-настоящему близки? Что поддержка семьи, которую посчастливилось иметь мне, для него понятие чуждое и далёкое? Я оставляю в покое палец и осторожно поднимаю глаза. Чимин выглядит обманчиво спокойным. Насколько искусственно, без единой попытки замаскировать фальшь, что от сухого: — Что? — в момент, когда я уже собираюсь открыть рот, в груди сковывает. — Ясно, пусть будет так. Что ещё я могу сказать, Йерим? Подходит, подаёт ладонь. Я в замешательстве пялюсь на неё пару секунд, прежде чем сообразить: он просит воды. Спохватываюсь и протягиваю бутылку. Чимин поворачивается боком, высоко запрокидывает голову — пластик трещит от нажима. Приваливается к краю тумбы, резким движением закручивает обратно крышку. Раздаётся глухой шлепок: донышко ударяется о стол. И тут — внезапно: — Господи, да почему же всё, блять, так… сложно. Всегда. В моей жизни — просто всегда, как будто проклял кто-то, честное слово… Откровение без адресата. С такой сдавленной, затравленной интонацией, что кажется: и не звучало вовсе. Причудилось, как во сне. В голове что-то оглушающе щёлкает. — Чим, — ласково зову я, вставая перед мужчиной и касаясь его коленкой, чтобы развёл ноги. Чимин со вздохом расправляет плечи, позволяя мне притиснуться к нему и просунуть обе руки под мышками. Обхватить его, вдруг исказившего губы в подобии улыбки, за талию и успокаивающе поскользить ладошками по спине. Удержать, не дать ему провалиться в злость. Я чувствую, что шипы вот-вот полезут наружу. От безысходности, стыда за собственную уязвимость или ещё чего — неважно. Когда источник гнева недосягаем, люди имеют неосторожность вымещать эмоции на первом, до чего могут достать. — Чимин, — осознав, что мужчина не собирается обнимать меня в ответ, снова тихонько окликаю я. Он лишь недовольно мычит. — Я понимаю, что тебя раздражает вся эта ситуация, но на самом деле всё не так плохо, как кажется. Нас с Тэхёном определили в разные отделы. Мы нигде не пересечёмся, максимум — на обеде в кафетерии. — Ага, — презрительно фыркает Чимин. — И на парковке, и в лифте. И ещё дохрена где, если он задастся целью встречаться с тобой ежедневно, Йерим. Не надо мне сказки рассказывать, его ублюдская тактика ясна как день. — Но и я ведь не безвольная какая-нибудь. Что бы Тэхён там себе ни придумал — у него ничего не выйдет, и ты сам это знаешь. — Я знаю только то, что тебе сложно с ним конфликтовать, а он успешно этим пользуется. Ты не думаешь о последствиях для себя, и очень зря. Смотри, как бы твоя слепая вера в то, что он безобиден, однажды не довела до чего покруче, чем душевные разговорчики в дверях посреди ночи. Пользы от твоей хвалёной воли, боюсь, в этом случае будет уже маловато. Моё объятие слабнет. Растерянная, я медленно отодвигаюсь и пробую поймать его взгляд, но тщетно: он опять избегает зрительного контакта. Каменеет, замыкается — как и всегда, когда произносит вслух то, что надеялся оставить внутри. Неприятная, саркастичная честность. Я даже толком не разбираю, чего в ней больше — заботы или претензии. Но если его опасения касательно поступков Тэхёна ещё хоть чем-то оправданы, то подтекст — тот, что лезет наружу, как ни старайся спрятать за здравый смысл, — заставляет поёжиться и, нахмурившись, тихо спросить: — Ты меня сейчас в чём-то обвиняешь? Он небрежно хмыкает себе под нос. — Нет, я просто объективно оцениваю риски для тебя, как для девушки. Ким прибухивает — это раз. По-прежнему обижен на тебя — два. Ты недооцениваешь боль от предательства, Йерим. В норме люди дистанцируются от тех, кто их ранит, а не навязывают себя по поводу и без. Ну и? Ничего не напрягает, не? — Напрягает, но ты сам сказал: плевать он хотел на мои просьбы и запреты. Я уже объяснила тебе, почему у меня нет выбора, когда дело касается практики. Ты хочешь как лучше — знаю, но разве не видишь, что я зажата со всех сторон? Что мне теперь сделать-то? — Как минимум, прекратить его жалеть, — рубит. По телу мигом расползается дрожь. Горячая, невидимой сеточкой — как после удара током. Какая чудесная тенденция: куда бы ни бросали камни, прилетает почему-то всё равно в меня. Врать не буду — быть может, и правда заслуженно. Мне действительно стоило бы чаще задумываться о том, что иногда мягкость — не благородство, а просто упакованная в красивую обёртку трусость. Но справедливо ли это? Я имею в виду: не мои ошибки, а тот, кто меня за них костерит. Находясь в подчинении у женщины, с которой развлекался в постели ещё пару месяцев назад, целыми сутками пропадая где-то, общаясь с кем-то; да раз уж на то пошло — тренируя, блин, стриптизёрш. Двойные стандарты, замаскированные под тревогу и рациональность. Ему удобно в этой позиции, я понимаю: устанавливать правила всегда приятнее, чем им следовать. Вот только есть момент: никто не имеет права играть судью в законах, которые нарушает сам. — Чимин, скажи, почему я делаю над собой усилие и мирюсь с твоими обстоятельствами, а ты мои принимать отказываешься? Мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы говорить ровно. Он натурально душит меня своей ревностью, но каким-то чудом не затягивает узел до предела, и пока самоконтроль не рванул по швам — я держусь. Втягиваю носом воздух, встретившись с озадаченностью на лице напротив. Невольно вспоминаю тот звонок от незнакомого человека, отбрасывающего очень даже знакомую тень, но остаюсь вымученно, почти скрипяще невозмутимой. И продолжаю, мазнув языком по сухим губам: — Сон Сонми. Ты работаешь на неё, а она, уж поверь, нервирует меня не меньше, чем тебя Тэхён. Мы в одинаковом положении и оба имеем право на ревность, но я же отчего-то терплю, не требую, чтобы ты увольнялся. Или стоило бы? Если попрошу, ты как, уйдёшь? — Наши ситуации не симметричны, — отбивается он, естественно, пропуская мой вопрос мимо ушей. — Меня никто не преследует и в открытую не третирует. Тебя — да. — Не факт. Как я могу быть уверена, что она точно так же не приходит к тебе ночью, чтобы поболтать о былом? Что она смирилась с тем, что ты ушёл? — Ей и не нужно — она меня не держала. Всё давно закончилось, нечего тут обсуждать. — Поспорила бы. Я до сих пор прекрасно помню, как она смотрела на тебя тогда, за ужином в Порёне. И как на меня. О безразличии там и речи не шло, а твоя бывшая — мадам влиятельная, Чимин. Не ты ли говорил, что нельзя недооценивать боль от предательства? — Да нет никакой боли, — плевком. Заводясь с хрипом и гарью, понижая голос, практически шипя: — Ты видела лишь то, что хотела видеть, потому что была зла на меня и обижена, но хоть сейчас-то чушь не неси. Мы с ней расстались херову тучу лет назад. — Ага. И поэтому продолжали спать. — Бля, Йерим… — Нет, а вот теперь послушай, — выпаливаю я и обхватываю ладонями его шею, рывком подаваясь вперёд — вплотную. Он замирает, прикусив язык. Близоруко таращится на меня своими чёрными, жгущими напропалую и будто бы совсем не видит, но я по-прежнему надеюсь, что не ошиблась. Что где-то там, под толщей злости и ревности, в немой беспомощности барахтается человек, уже давно осознавший одну гадкую, но правдивую вещь: — Именно этого они все и добиваются, Чимин. Чтобы мы подозревали друг друга, чтобы постоянно искали подвох. Тэхён, его мать — а что если они уже обо всём догадались? Если Тэхён на то и надеется, что столкнуть нас лбами и поссорить? Ты правда согласен дать ему то, что он хочет? — Но ты ведь даёшь, — цедит он сквозь зубы, положив руки мне на бёдра и крепко сжав. — Ким устроил весь этот тупой цирк, а ты… — Да, и я вынуждена в нём участвовать, но на работе я могу игнорировать, делать вид, что мы вообще не знакомы. Тэхён угомонится и отстанет от меня, когда поймёт, что я на него не реагирую. Что нам с тобой плевать, чего он добивается и как. — И что, хочешь сказать, мне теперь всё это молча хавать и ждать? — Я хочу сказать, что мы вредим только себе, когда ругаемся, — с нажимом. Пак отводит взгляд, стиснув челюсть. — Услышь меня. Я не предлагаю замалчивать проблемы, наоборот — хорошо, что мы разговариваем. Это правильно, всегда надо обсуждать, но просто… Запинаюсь, тянусь к мужчине — на выдохе. Ближе к лицу, вовсе не думая, не собираясь сокращать расстояние до нуля, но всё равно случайно дотрагиваясь носом до его носа. Проскальзывая пальцами в волосы. И шёпотом — ломким, почти беззвучным — произношу то, о чём искренне не намерена пожалеть: — Прошу, не забывай, что на твоей стороне. На что бы Тэхён ни рассчитывал, как бы ни старался всё испортить. Я с тобой, Чимин. Секунда, другая. И по-прежнему — глаза в глаза. Неотрывно. До последней искорки, брызнувшей на излёте из глубины. Пожалуйста, Чим. Потухни, очнись. Вспомни: есть они. И есть мы — отдельно от них. Вместе, потому что по-другому никак. Потому что мы уже признали, что по-другому не сможем. Просто… пожалуйста. Доверься мне, а?.. В груди сдавливает, когда я замечаю, как он прикрывает веки. Опускает лицо, начиная подбито крениться вперёд, задевает горячим дыханием висок, а затем… …внезапно роняет голову мне на плечо, с шумом выпуская из лёгких воздух. Разжимает хватку на ногах — руки безвольно падают по бокам, заставляя тотчас просесть под чужим весом. Покачнуться, вцепившись в его плечи, точно так же протяжно выдохнуть, а потом выровнять равновесие и, зарывшись носом ему в шею, крепко-крепко зажмуриться. Да, верно. Правильно, так и должно быть. Это закономерно и естественно, а не стыдно. Никто не способен быть сильным всегда. На маленькой кухне, сплетаясь в одно безмолвное, скульптурное целое, в густую угольную тень на стене. Я бережно перебираю ещё слегка влажные прядки его волос, чертя ногтями волнистые линии на коже — от шеи вверх, за ухо, обратно. По инерции, не отдавая себе отчёта, а просто успокаивая так, как умею. Как — мне подсказывает сердце — действительно безумно нужно ему сейчас. И даже когда он сам отстраняется, мягко уложив ладонь мне под лопатки, — не отпускаю. Приподнимаюсь на носочки и нежно целую его сначала в уголок челюсти, потом в щёку, крохотную родинку над бровью; уголок рта. А он, покорно подставляясь под губы, просто стоит и смотрит. Из-под опущенных ресниц, долго и нечитаемо. В тишине опять что-то натужно гудит, но я не могу различить, что именно. Не успеваю — низкий голос неожиданно раскатывается по помещению, отскакивая от стен эхом: — Знаешь, а я ведь на самом деле его понимаю. Тэхёна. Я останавливаюсь, так и не дотронувшись снова до его кожи. Вдоль позвоночника пробегает холодок, взгляд резко взметается вверх — к погасшим, до смерти усталым глазам. Тэхён. Как же дико. Не оскорбляя, не обращаясь с едкой иронией, почти плевком — по фамилии. Чимин только что произнёс его имя, и он… Боже мой, что? — Чим... — Да. Он заслуженно ударил меня в тот день, два месяца назад, когда узнал про измену. Я уже тогда осознавал, что рано или поздно расплачусь за то, что сделал. Бумеранг, Йери. Всё возвращается назад, и я признаю, что виноват. Но видишь ли, в чём нюанс… Он поднимает руку и аккуратно убирает мою ладонь от лица. Я судорожно сглатываю — венка на сжатом запястье вздрагивает. — Нести ответственность за прошлое не значит жертвовать настоящим. Я смирюсь и больше не буду препятствовать вашей практике, потому что ты просишь об этом, но имей в виду: если всё выйдет из-под контроля, я в стороне не останусь. Ким Тэхён слишком часто предупреждал меня о том, чтобы я тебя не трогал, и слишком мало для этого делал. Я же поступлю ровно наоборот. Наклоняется, обхватывает пальцами тонкую шею с двух сторон, как в кольцо. Приближаясь, закрывая меня собой. От тьмы, от света. От всего того, что там — в безлунной ночи, живёт и дышит пылью дорог, теплом и спелостью летнего ветра. И, дождавшись, пока я опущу веки, хрипло шепчет в самые губы: — Поэтому, пожалуйста, будь осторожнее. Не хотелось бы, чтобы теперь первым бил я.