Е sempre bene, господа

      Анна Павловна торопливо шагала по длинному и довольно тёмному коридору в небольшую комнатку на первом этаже поместья, туда, где от неизвестной болезни новый крепостной, уже горячо любимый сердобольной кухаркой практически так же сильно, как и Андрей Николаевич, в лихорадке ворочался на накрахмаленной простыне, просто не в силах перебороть заразу, объявшую его организм и медленно убивавшую его изнутри. Хотя, наверное, всё-таки нет, русоволосый подросток не бился от охватившей его болезни в судорогах и конвульсиях, он лишь изредка поворачивал голову, без слов, словно в немом бреду, что-то шепча пересохшими от не спадающего жара губами. Женщина была полностью уверена, что маленькая хрустальная кукла феодала неосознанно изрекала молитвы, тем самым выгоняя из себя, из своего горящего тела "злого беса, глумясь над ним, подорвавшего здоровья невинной и чистой детской души", а потому и не пыталась достучаться до затуманенного сознания, боясь прервать исповедь хрупкого ребёнка, хотя ей очень, просто до ужаса сильно хотелось донести до сведения Лёши, что через каких-то ничтожно быстрых десять минут к нему снова придёт злой рок в виде Решетникова. Она поставила на небольшой лакированный столик из дуба, возвышающийся на длинных ножках прямо напротив закрытого и занавешенного окна комнатки, начищенный до металлического блеска серебряный поднос, на котором стояли небольшие кружечки из тонкого фарфора с изящной цветочной росписью ручной работы и налитыми в них уже остывшим чёрным чаем, от которого каких-то пару минут назад клубами шёл пар, заполнявший чудесным и насыщенным ароматом любую комнату, даже спальню и личный кабинет озлобившегося на весь белый свет брюнета, хотя те и были самыми просторными помещениями поместья.       - Что же на него сегодня нашло-то?.. - Тихий, мягкий и сочувствующий голос отлетал от деревянных стен, создавая эффект эха, какое царило в церкви. - Всегда такой учтивый, такой заботливый и чуткий... сколько себя помню, ни разу не нагрубил! Даже излишне придирчив не был, а тут из-за каких-то вопросов начал истерику... как с цепи сорвался, ей-богу...       Кухарка задумчиво остановилась посреди комнаты, слепо смотря на тяжело вздымающуюся грудную клетку Белова и пытаясь вспомнить, что же ещё она забыла принести в эту тёмную и, говоря от чистого сердца, довольно мрачную комнатку, в которую не попадал даже самый тоненький лучик жёлтого света от горячего светила, так любимого юным крепостным, и уже хотела было плюнуть на эту свою обязанность, забыть про это, как страшный сон, но буквально в это же мгновение позади послышался ужасно неприятный звук скрипящей от старости и сухости двери на не смазанных петлях двери. Женщина чуть подпрыгнула на месте, совсем не ожидая, что Андре придёт именно сейчас, и тут же повернулась к узкому проходу, чуть склоняя голову в поклоне, никак не сумев заставить себя посмотреть в свирепые чёрные глаза взбешённого помещика, своего хозяина. Хотя тут было так темно, что увидеть что-либо было бы довольно проблематично, практически невозможно; даже столик Анна Павловна смогла найти на ощупь, не отрывая одной руки от холодных стен.       - Вы уже принесли чай и закончили здесь, верно?       Мужчина каждое своё слово говорил крайне сухо и размеренно, даже монотонно, чем показывал (или пытался показать) своё искреннее безразличие к бледному мальчику, погружённому в нездоровый и, вероятно, даже опасный сон.       - Верно, 'Ндрей Николаевич...       - Тогда вы свободны. Пока что.       Женщина буквально вылетела из комнатки, незаметно, насколько это было возможно, прикрывая за собой рассохшуюся дверцу. Появился невообразимой силы порыв подслушать, что же решит предпринять мужчина, как будет себя вести, что сделает с ныне беспомощным и теперь по-настоящему слабым ребёнком, который даже и не подозревает, насколько частым гостем стал у него феодал, но эту невероятно глупую мысль она гнала прочь весь путь в кухню. "Себе дороже", - этим она отмахнулась от себя и принялась за рутинные дела - мытьё столешниц и приборов, а затем и готовку можно будет начать, отвлечься от всего.

***

      - Насколько прекрасна природа! Посмотри, каждый завиток этих клубов воды в небе, каждый листик на кроне огромных деревьев, каждая тоненькая травинка, даже узор на коре прекрасен и неповторим! А лучше, посмотри на небо! Оно красивее любого сапфира, любого изумруда! Такое тёмное и прелестное, что хочет в нём утонуть! Разве нет, Андрей? Вот увидишь, через каких-то десять лет и ты приведёшь кого-то на это место и будешь так же воодушевлённо рассказывать про звёзды и созвездия, будешь цитировать что-то на французском и пытаться стать ближе к избраннице. Подумать только, мой маленький сынок будет лежать на этих травинках со своей возлюбленной и рассказывать ей всё, что только знает! Это будет самый счастливый день в моей жизни! И твоей любимой, я уверена, тоже! Она просто умрёт от восторга! Фигурально, конечно же выражаясь... Oh, mon chéri, quand ce doux jour viendra!

Перевод: О, мой милый, когда уже настанет этот сладостный день!

***

      - Самый счастливый день её жизни... Как иронично! - Мужчина, не сдерживая нахлынувшие на него одной волной эмоции, рукой столкнул поднос на пол, без капли жалости отправляя чашки из дорогого сервиза в их фарфоровый рай.       Он устало осел, даже практически упал на пол около небольшой одноместной кровати, задёрнутой белым покрывалом, и зарылся пальцами в свои волосы, истерично рассмеявшись, устремив буквально обезумевший взгляд в черноту. Где-то там, над ним, нависает потолок, только вот его не видно, глаза никак не привыкали к отсутствию освещения, и без него было по-прежнему сложно обходиться. Зато при бесполезности и ненужности зрения обострились другие чувства: слух улавливал даже писк комара, а когда это противное существо пролетало слишком близко к коже, волоски на ней вставали дыбом, как будто дыхание зимы снова дало о себе знать.       Дыхание!..       Мужчина в мгновение ока вскочил на ноги, тут же склоняясь к горячему телу шепчущего что-то в сонном бреду мальчика, испуганно пытаясь услышать рваные вдох-выдох и увидеть, как поднимается на пару сантиметров грудная клетка.       Почему-то брюнету казалось, что подросток прекратил своё существование в этом бренном мире, где не было никакого счастья, по крайней мере, последние несколько дней уж точно. И это, наверное, было бы самым страшным кошмаром для него, самым страшным... Тогда бы его мать снова угадала и предсказала бы будущее.       - Умрёт от восторга... Если ты накаркала, я выкопаю тебя и заставлю умереть ещё раз! Почему ты не можешь просто отпустить меня?! Почему даже после сороковин преследуешь, почему?! Оставь меня в покое! Дай мне нормально жить!       - М.. Мари...       Помещик услышал больше, чем хотел бы - он услышал слова. Слова, которые, возможно, дадут ответы на все вопросы, которые появились у него за эти несколько часов. Почему он с таким ужасом пытался узнать хоть что-то у своего хозяина, хранителя шкафа с игрушками? Почему ничего не сказал, когда особенно резким и жёстким ударом разбил ему нос, пусть и абсолютно случайно? Почему даже после всего этого встал против своего помещика, встал между ним и кухаркой, которая абсолютно чужая ему да и ничего хорошего сделать не успела?! А даже если и помогала, то это вовсе не значит, что могла успеть расположить мальчика к себе.       - Пожалуйста, не злись на меня, ребёнок... - Решетников заботливо провёл рукой по разгорячённой щеке, плавно перейдя к горячему лбу, на котором выступила испарина, уже сделавшая мягкие русые волосы мокрыми от горячего пота. - Я бы приказал к тебе врача привезти, приказал бы, правда, милый, только не могу я...       Длинные чёрные ресницы слабо вздрагивали, а тонкие пальцы практически невесомо касались жестковатой простыни на кровати. Казалось, будто бы Алексей всё слышит и понимает, что он вот-вот откроет глаза и что-нибудь проговорит своим тихим голоском, звучащим для мужчины слаще, чем самая красивая песня в исполнении величайших петербургских оперных актрис. Но он всё так же молчал, всё так же был в неведении, хотя наверняка пытался выйти из этого адского плена лихорадки.       - Представь только, солнце, он приедет, а затем все в губернии узнают, что я содержу крепостного как дражайшего гостя. Меня уничтожат и растопчут, перестанут уважать, всё хозяйство придёт в убыток. Mon Dieu, aide ce bébé...

Перевод: Боже, помоги этому малышу...

      - Но как же я тебя оставлю тут... Солнышко, что же делать мне... Как я запутался... - Смуглые руки будто сами по себе подлезли под хрупкое тельце, поднимая его вместе с одеялом и прижимая к своей груди. - Мальчик мой... Si impuissant...

Перевод: Так беспомощен...

      Стук чужого сердца отдавался где-то в голове тяжёлым набатом, от которого хотелось спрятаться куда-то, чтобы больше не слышать его, но... нет! Это было бы куда страшнее, ведь если военный марш главного органа оборвётся, то, вероятно, и жизнь будет в разы скучнее, как до встречи с этим беспомощным чудом. Пусть уж лучше голова будет разрываться от боли, пусть мальчик будет по-прежнему биться в истериках, не понимая, зачем он вообще нужен этому мужчине, пусть снова расплачется прямо у него на груди, пусть кричит, пусть попытается дать отпор. А если захочет, то пусть молчит, пусть прожигает взглядом. Пусть винит, пусть возненавидит! Но он будет жить, жить рядом со своим феодалом, своим хозяином... своей судьбой. Да, Андре уже ни капли не сомневался, что это влечение к хрупкому крепостному - это не простой интерес, а что-то в несколько раз больше. Это какое-то чувство, знать которое совсем не хотелось, которое хотелось навсегда забыть, чтобы где-то внутри не колотило от безысходности и при этом дикого желания действовать.       - Je te jure, je te promets que tu seras en sécurité, heureux. Je m'occuperai de toi, je ne ferai de mal à personne. Je vais corriger, je serai attentif... - Он словно напевал, всё крепче и крепче прижимая горячее от температуры тельце к себе. - Je ne vais pas crier. Tu te souviens quand tu m'as supplié de me calmer, supplié et à peine retenu mes larmes? Moi... reviens-moi...

Перевод: Я клянусь, я обещаю, ты будешь в безопасности, будешь счастлив. Я буду заботиться о тебе, никому не дам в обиду. Я исправлюсь, я буду внимателен... Я не буду кричать. Помнишь, ты умолял меня успокоиться, умолял и еле сдерживал слёзы? Я... вернись ко мне...

***

      - Вот скажи мне, Китти, почему я не мила ему? Иль не я ему мила? - Наталья рассматривала свои прекрасные каштановые волосы и нежное, аккуратненькое личико, таким образом пытаясь найти в себе хоть какой-то изъян. - Кто эта счастливица, кто похитил желаемое мной сердце? Heureuse! Хотела бы я быть на её месте!

Перевод: Счастливая!

      - Натали! - Блондинка была в полном восторге, ей ведь только-только пришло платье, привезённое прямиком из столичного ателье. - Ну же, Натали! Я уверена, всё дело в его друге. - Девушка мечтательно отвела взгляд и тут же залилась краской, словно бы она уже нафантазировала в голове что-то, о чём другим знать вовсе необязательно. - О, Натали, вы бы тоже забыли обо всём, если бы увидели его! Он... ах, что говорить, он же просто... просто rêve! Вот увидишь, Натали, ты тоже исчезнешь из нашего мира, когда увидишь его! На балу! Конечно, на балу! Он будет танцевать только со мной, а потом мы пойдём гулять по парку, он будет рассказывать мне о звёздах, а я буду петь ему романсы! Мы проведём чудесный вечер и...

Перевод: мечта

      - Не будет никакого вечера, Китти! Не будет! Его не будет на балу! Не бу-дет, слышишь меня?! И Андре намного дороже этот.. Алексей, да?.. дороже, чем я!       - П.. Почему не будет?       Шатенка рассмеялась, приземляясь на зелёный диванчик с резными ножками, и только сделала глоток из белоснежного фарфора, словно оттягивая момент признания.

***

      Алексей с огромным трудом смог разомкнуть тяжёлые веки, рассеянно и слепо смотря куда-то в потолок, расплывающийся и теперь преврающийся в одну бесформенную поверхность над головой, нависающую, как неизбежная Божья кара, которую все так боятся на этой бренной Земле. Глаза жутко горели, из них непроизвольно потекли почему-то холодные слёзы, мгновенно впитывающиеся в подушку. Повернуть голову было просто непосильным делом, и Белов только сделал один вдох полной грудью, тут же закашлявшись и вновь закрыв глаза.       - Ну-ну, солнце, только снова в лихорадку не погружайся, хорошо? Не засыпай, договорились?       Каждая новая буква больно ударяла в самую душу, разрывая её на сотни маленьких кусочков, заставляя трепыхаться и дрожать, как жар-птица в дорогой золотой клетке. Алексей виновато опустил взгляд в пол и попытался хоть что-то вспомнить, но ничего не получалось, в мыслях была пустота.       - Как ты? Ничего не болит, солнце? Нет жара?       Подросток тяжело и неровно вдохнул и только после этого смог взять себя в руки, тихо прошептав:       – Простите меня, Андрей Николаевич, со мной слишком много проблем…