Возьми меня за руку

На утренней мессе Адам разбил хор, встав на колени. «Это он не по своему желанию… Заставили же его!» — решил Сиэль. Он старался не смотреть на него и, вообще, на хор, но, ненароком встретившись глазами с Адамом, не мог отвести взгляд. Нет, он хотел! Но не мог и тут же злился на собственную беспомощность, которая была ему так несвойственна! Светлые, живые глаза Адама, лишенные, к удивлению, даже капельки боли, не водили с холодной обыденностью по нотам, не смотрели с чувством стыда понесенного наказания в холодный мраморный пол! Они глядели глубоко в душу, и этот взгляд вызывал чувство непривычного тепла в груди. «И какое мне дело до этого мальчишки?! — возмущался про себя Сиэль, — Ему, наверняка, не впервой стоять на коленях! Какая мне разница, за что его заставили в очередной раз это делать?» После обеда разрешили выйти на прогулку во двор. — Мне так нравится твое пальто! — с детским восхищением пропел Адам, идя рядом с Сиэлем в сторону тонких, еще молодых деревьев, периодически подпрыгивая и обгоняя его. — Оно такое… Зеленое… Твои зеленые рукава меня покорили! Это как в песне: зеленые рукава были моей радостью, моим наслаждением, моим золотым сердцем… (1) Адам непринужденно сел на уже местами пожухлую накрывшей землю осенью траву, прислонившись к дереву спиной, и посмотрел вверх. Солнце, слабо пробивающееся сквозь свинцово-синее небо и редкие облысевшие ветки, теперь могло прикоснуться к каждой из его веснушек, словно кисточкой хаотично разбрызганных по лицу, к пухлым, все время приоткрытым и обнажающим два широких, чуть выдающихся зуба губам. О, напрасно оно, давно остывшее, пыталось согреть давно пожелтевшую траву… Однако Адам и впрямь верил, что не напрасно. — Смотри, я нашел четырехлистный клевер! Говорят, это к удаче, — он провел пальцами по траве между расставленных ног, бережно сорвал найденный зеленый лист и закусил его. «Как ребенок», — подумал Сиэль, стоя к дереву спиной. — Оливер, знаешь, что мне напоминают листья клевера? — спросил Адам, поднеся листок к солнцу, и, прищурив один глаз, вгляделся в него. — Паззлы… Сложишь их много — выйдет какой-то узор. — А мне кажется, четырехлистный клевер — это всего лишь генная мутация, — скептически предположил Сиэль, сложив руки на груди. Адам возмущенно обернулся на него. — Не знаю, как здесь, а у ирландского клевера точно не бывает никакой генной мутации! «Безнадёжен», — Сиэль лишь вздохнул и посмотрел на небо. Затаившее дыхание перед дождем, оно теперь было под стать темной, солидной синеве его глаза — единственного, не скрываемого от постылых людских глаз белой повязкой. Подняв голову и подставив последнему, угасающему сентябрьскому теплу нежную тонкую шею, Адам смотрел на раздуваемые ветром зеленые полы пальто Сиэля, пепел волос, которому дневной свет теперь придавал синеватый оттенок. Он наивно и жадно тянулся к скупому солнцу, не боясь обжечься. И обжигаясь, в экстазе запрокидывал голову, умоляя лучи вновь подарить беззащитной шее несколько колючих поцелуев, пробирающих до позвоночника. Это была приятная боль. — Я забыл сказать… В школе запрещено носить шорты и бриджи, — Адам огладил маленькую изящную лодыжку Сиэля, обтянутую тонким чулком. — Запрещено? — Сиэль поднял бровь, не поворачиваясь к Адаму. — Да. Можно только малышам, а нам — уже нет! Вернее, нам можно во внеурочное время, а на уроках или на службе … Ох… Не договорив, Адам присвистнул, вскочил, заметив приближающегося настоятеля, и, растянув рот в фирменной улыбке, спрятал руки за спину. Дешайес подошел к ним и смерил Сиэля строгим взглядом. — Что на вас надето, мистер Томас? Сиэль озадаченно оглядел свои бриджи. — Но мы же… — Мы на территории школы, а не на скачках! — перебил его Дешайес. — И вы, видимо, забыли: сегодня у вас исповедь! Прошу за мной, мистер Томас! Адам, сделав невинное лицо, пожал плечами. Настоятель жестом позвал Сиэля за собой. Сиэля смутило, что настоятель повел его не в часовню (где обычно, он думал, совершается исповедь), а к себе в кабинет. «Интересно, Адама он тоже здесь исповедует?» — задумался он. К сожалению, это он у него спросить забыл, но вчерашняя ночная исповедь Адама вполне может служить подтверждением. Если он, конечно, не врал. Дешайес пригласил его сесть на стул, а сам уселся напротив. — Господь да будет в сердце твоём, чтобы искренно исповедовать свои грехи от последней исповеди… — произнес Дешайес нараспев и перекрестил склонившего голову Сиэля. — Моя последняя исповедь была… Месяц назад, — начал Сиэль, помня, что ему объяснял Адам. — С тех пор мои грехи таковы… После продолжительного молчания он вздрогнул, почувствовав прикосновение холодных ладоней настоятеля к своим сложенным на коленях рукам. — Ну же… Каковы ваши грехи? Сиэль замялся, так как у него совершенно вылетело из головы, что нужно рассказывать. — Святой Отец, я… Я не знаю…. — Посещают ли вас какие-либо дурные мысли? — Дешайес задал наводящий вопрос. — Мысли… Я думаю, что нет, Святой Отец. — Вы лжете, сын мой, — настоятель крепче сжал руки Сиэля. — Вас наверняка терзает злость и, возможно… Чувство мести. Сиэль поднял взгляд на Дешайеса. — Простите…? Дешайес прищурил бесцветные маленькие глаза. — Оттого что Отец Пью вчера наказал вас. Не так ли? «Откуда он знает? — тут же стукнуло Сиэлю в голову. — Адам рассказал? Себастьян? Другие ученики? А может, сам Пью?». Во всяком случае, сейчас не время врать. Время включить еще одну пешку в игру. Он переживал, что до этого использовал потенциал одного лишь Адама? Что ж, пришло время Дешайеса! — Это правда, Святой Отец… — Сиэль опустил голову и закрыл глаза. — Отец Пью причинил мне боль, но я заслуживаю этого наказания… — Вы снова лжете! — настоятель повысил голос. — Вы не считаете наказание заслуженным. И вас тревожит не причиненная боль… Вот, я держу ваши руки — я чувствую вас, сын мой… Вы скорбите лишь о поруганной чести и гордости! А это значит — отступаете от христианских заповедей. Ваша душа не раскаивается, а бунтует. А ведь вы еще так юны… Так чисты… — холодная шершавая рука коснулась щеки Сиэля. Тот непроизвольно поежился. — Вам нужно читать Литанию Смирения (2), сын мой. Однако в первую очередь вы должны открыть душу для Господа! Сиэль покорно кивнул и тихо прочитал выученное наизусть Сокрушение: — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного. — Бог, Отец милосердия, смертью и воскресением Сына своего примиривший мир с Собою и ниспославший Духа Святого для отпущения грехов, посредством Церкви Своей пусть дарует тебе прощение и мир. И я отпускаю тебе грехи во имя Отца и Сына и Святого Духа. — Дешайес совершил крестное знамение и поднес к губам Сиэля распятье. Сиэль уже собрался встать и уйти, но настоятель остановил его и зачем-то спросил: — Скажите, мистер Томас, какой-нибудь предмет уже стал одним из ваших любимых? — Античная литература, — наобум ответил Сиэль. — Литература? Должен похвалить ваш выбор, — отозвался настоятель, стоя к нему спиной. — У меня очень много книг разных поэтов… Даже есть… Собрание Гейне… Сиэль внимательно смотрел, как настоятель провел рукой по корешкам книг, стоящих в незастекленном шкафу, и остановился на одном из них. — Я читал Гейне, Отец Дешайес. — Читали? — настоятель повернулся к нему, держа раскрытую книгу в карминовом переплете. — Поздний романтизм. Должно быть, он в моде у английской аристократии? Сиэль молчал, изучающим взглядом следя за каждым движением лысых бровей и откляченных губ настоятеля. — Что из себя представляет, по-вашему, романтический герой, мистер Томас? — вдруг спросил Дешайес, садясь с книгой напротив Сиэля. — Одинокая и гордая личность, находящаяся в борьбе с самим собой и окружающим миром, — немного подумав, сформулировал ответ Сиэль. — Вечно молодой и прекрасный, гонящий от себя тихое повседневное пошлое счастье. — Верно, — настоятель кивнул и, понизив голос, прибавил. — Однако я не понимаю… Как такая юная светлая и прекрасная душа оказалась исполненной греха? — О чем вы, Отец Дешайес? — Сиэль настороженно прищурился. — О том, что последним, кто держал эту книгу в руках, был Гильом Фонтен. — Гильом…! — эхом повторил Сиэль. — Погибший мальчик… — Да, мистер Томас! В душе бедного мальчика зародились порочные мысли, и он усомнился в выбранном праведном пути… Оттого так трагически все и кончилось. Гордость, стремление к бунту, к рвению познать некие тайны — то, что скрыто от нас Господом, тоже порождает в нас сомнение в праведном пути, поймите это, мистер Томас! — Дешайес убедительно покачал пальцем.       Выйдя из кабинета настоятеля, Сиэль совершенно не понимал, что за ересь только что наговорил ему тот. Почему он вспомнил о Гильоме? Какое отношение его смерть имеет к книге? Какие, к черту, порочные мысли? Пытался ли Дешайес его таким образом запугать, чтобы он не читал глупые стихи, а больше времени уделял учебе, а может, просто хотел вывести на разговор? С другой стороны, все это могло быть и банальной блажью духовника, которую обычно говорят на исповеди. Что ж, по крайней мере, то, что Сиэль из него выжмет весь потенциал, не оставляло сомнения! «Подождите-ка… — Сиэль остановился у окна, обнаружив еще один интересный момент. — Почему и Дешайес, и Адам связывают смерть Гильома с книгой Гейне? Ладно, Адам — глупый, мечтательный мальчишка, но Дешайес…? Допустим, Гильом перед смертью, что, предположим, могло быть простым совпадением, сдал книгу в библиотеку, о чем и узнал Дешайес… Но почему она оказалась у него в кабинете? Он хранит ее как артефакт? Как вещественное доказательство? Зачем? Чтобы показывать ее новоприбывшим ученикам и говорить о порочных мыслях? Хорошо… И все-таки он связал свои домыслы с литературой, после того как я сказал о любимом предмете. А если бы я назвал не литературу, а что-то другое? Может быть, он промолчал бы, а может, придумал бы что-то еще. Вывод напрашивается: Дешайес будто заранее знал, что я ему отвечу. Вопрос: откуда? И не связано ли это как-то с Мюрреем, который, к слову, тоже под подозрением?». Сиэль, рассуждая, чертил пальцем на оконном стекле замысловатые фигуры. Он поклялся себе не оставить Дешайеса в покое.

***

      Перед сном вновь настало время слушать абсурдные излияния Адама. Как бы Сиэль не сосредоточился на Дешайесе, он не забыл: Адам — пешка, и к черту все его листики клевера, печенья, стояния на коленях на мраморе и пение в хоре. Настало время дельных вопросов. — Адам, кто были остальные погибшие мальчики? Ну, кроме Гильома… — спросил Сиэль, как обычно, подвигаясь к краю кровати. — Я знал только одного… Даррен Макгрегор, — Адам принялся водить пальцем по подушке. — Не из нашего класса. Он тоже пел в хоре… Альт. Все остальные были малыши. Их было десять, я точно знаю — рассказывали мальчики. Я первый год в старшей школе, как и ты. В конце весны убили Даррена, с тех пор убийства совершались почти каждую неделю. В августе убийств не было. Как я обрадовался! Но потом… Он забрал Гильома… Адам закрыл глаза, его тонкая длиннопалая рука безжизненно свесилась с кровати. — Адам… — тихо позвал Сиэль. — Я помню его слова… — Адам озадаченно свел брови, смотря куда-то в стену. — Он говорил, что однажды придет вынувший жребий спасителя одичавших детей, и ради этого он будет готов даже побороться с демоном. Он стерпит все страдания и лишения, ничего не прося взамен!.. И будет похоронен на чужой земле. (3) «Интересный поворот… — произнеслось в голове Сиэля, — О ком это он? Неужели обо мне?» — Адам, я на минутку… — прошептал Сиэль и встал с кровати, сунув ноги в туфли. — Ты куда? — дернулся Адам. Сиэль закатил глаза и, скрестив руки на груди, отвернулся. — Аа… — улыбнулся Адам. — Тебя проводить? — Не надо! Не надо! Я скоро вернусь! — Сиэль замахал руками и на цыпочках прошмыгнул между кроватей и выскочил за дверь. «Найти Себастьяна! Найти Себастьяна!» — почему-то вертелось у него в мыслях.       Пройдя по темному коридору, он остановился и повернулся к окну. Бледное обострившееся лицо мальчика с взлохмаченными темными волосами смотрело на него. Ветхая грязно-белая ночная рубашка сползла, оголив худое плечо. «Неужели это я?» — с ужасом прозвучало в голове Сиэля. Он поднес сжатые пальцы к правому глазу, постепенно замечая, как в коридоре становится тихо, и только учащающийся стук сердца гулко отзывался внутри, предательски нарушая ночной мертвенный покой, тщательно хранивший в стенах школы некие тайны и загадки — то, что поручено разгадать ему одному. Сиэль убрал челку и приподнял повязку: пентаграмма отражалась в ночном окне лишь тусклым безжизненным пятном. «Себастьян!» — вырвалось у него. Что все это значило? Непроизвольный испуг тут же заложил легкую морщинку между темных тонких бровей. Самым разумным было возвращаться обратно в дортуар. Сиэль старался идти тише. Сердце билось все сильнее. Мысль, что за ним кто-то следит, не покидала. Сиэль ускорил шаг, претерпевая желание оглянуться, чувствуя, как его дыхание дрожит… Еще десять шагов. Вот и дверь спальни. Сейчас… Открыв дверь, Сиэль буквально нос к носу столкнулся с Адамом, отчего тут же замер на месте, удивленно смотря ему в глаза. — А вот и ты! — Адам положил руки ему на талию. — Иди в кровать, а я скоро вернусь. Сиэль ничего не ответил, но сомнения не покидали его. Куда Адам собрался посреди ночи? Если в уборную, то почему не пошел вместе с ним? Он предложил «провести», и это можно было трактовать как желание пойти вместе, но такие, как Адам, всегда называют вещи своими именами, поэтому он сказал бы: «я пойду с тобой», а не «провожу». Из этого следовало, что у Адама от него какие-то секреты… С другой стороны, он мог опять пойти на исповедь. Но разве два дня подряд можно исповедоваться? Все это оставалось выяснить, и Сиэль решил во что бы то ни стало не засыпать, пока Адам не вернется.       Прошло около часа, когда глаза Сиэля уже начинали слипаться. Незаметно вошедший Адам мягко потрогал его за плечо. И снова два печенья и шоколад на протянутой ладони. Поблагодарив Адама за лакомства и узнав, что это снова от Дешайеса, Сиэль все же не отбрасывал подозрения, что это может быть ловушкой. Допустим, отравить он его не хочет, но зачем Адаму оказывать ему все эти знаки внимания? И тут Сиэль поперхнулся. Предположим, ему не желает зла Адам, но Дешайес…? Вдруг это он что-то задумал и действует через этого простоватого мальчишку? С другой стороны, зачем? Неужели он все знает о нем? Одна мысль была мрачнее другой, и Сиэль решил пока успокоиться и сосредоточиться на болтливом Адаме. — Адам, — стараясь максимально нежно говорить, Сиэль обратился к нему. — Извини, что спрашиваю, твои родители, они… Адам потянулся на кровати и хитро глянул на Сиэля. — Ляжешь со мной — расскажу. Делать нечего — придется ложиться. Кто знает, может, удастся вытрясти из него что-то интересное. Сиэль забрался в кровать Адама, положив руку у лица. — В Ирландии я жил в деревне с мамой, бабушкой и дедушкой. Мы жили счастливо и дружно, хотя бабушка и дедушка очень боялись, что снова наступят голодные времена. Не думаю, что они когда-нибудь наступят… Каждую субботу мама пекла пирог из яблок, а каждое воскресенье мы ходили в церковь. Я с детства пел в церковном хоре. Мама учила меня петь, молиться, понимать благодать Божью, учила смирению… Ведь ей самой однажды пришлось смириться, чтобы сохранить веру и чтобы помочь семье… — Помочь семье? Ты о чем? — Сиэль переплел свои пальцы с теплыми пахнущими ночными сказками и розовым маслом пальцами Адама. — Мама рассказывала, что очень переживала за бабушку и дедушку. Переживала, что голодные времена снова могут настать… И в ее жизни появился Отец Дешайес… Он помогал им… Нам… Сиэль издал непроизвольный болезненный звук, похожий на смешок. — Адам… Прости, может я тебя неправильно понял…? — Да, Оливер, — Адам не дал ему договорить. — Отец Дешайес — это мой отец… Мама вынуждена была с ним сойтись — он помогал ее семье. Да, вопреки законам, Оливер! Ведь они не могли отступиться от католической веры, как многие ирландские семьи! А потом появился я… Он посылал нам деньги, но навещал редко — я почти не помню его до того дня, когда он забрал меня. Сиэль недоуменно смотрел на этого, живущего среди детей-сирот, лежащего на казенной кровати, терпящего наказания учителей, вынужденного воровать ключи, чтобы принять душ, мальчишку и ничего не понимал! Неужели он вынужден скрываться, как вор, утаивая существование родного отца, чтобы под видом исповеди побыть с ним?! Адам же глядел на него исполненный грустной невинной детской надежды. — Оливер, я надеюсь, мы теперь не перестанем дружить? — Нет… Конечно, нет! Но тогда почему ты… — Сиэль даже не мог подобрать нужные слова, чтобы ненароком не обидеть Адама. — Здесь? — Мама, бабушка и дедушка погибли три года назад… Случился пожар. Это было зимой — я помню… Отец Дешайес едва успел меня спасти и привез в самое безопасное место — сюда… Сиэль не мог не знать, что священники не имеют права жить семейной жизнью, а тем более иметь детей. Мысль о том, что сын настоятеля учится в школе своего отца, казалась нелепой… Абсурдной! — А другие мальчики в школе знают…? — не мог не спросить Сиэль. — Наверное, нет… — отрешенно выдохнул Адам. — Иногда мне кажется, что догадываются, а иногда — что нет. — Адам, а из-за чего случился пожар? Почему мама не успела спастись?.. Ты что-то помнишь? — Сиэль задышал чаще, сильнее сжимая руку Адама. — Было темно и холодно, Оливер… А больше я ничего не помню… — сонно пробормотал Адам, крепче прижимаясь к Сиэлю.       Дождавшись, когда Адам уснул, Сиэль осторожно выскользнул из-под его одеяла и улегся к себе. Ему предстояла бессонная ночь наедине с раздумьями, ибо после такого было бы трудно заснуть. Во-первых, он ликовал, оттого что в его фигурах крылся огромный потенциал. Паззлы потихоньку начинали складываться. А во-вторых, ему не давал покоя вопрос: как получилось, что Дешайес спас Адама из пожара, а все остальные погибли? Предположим, что дом кто-то поджег, но как же Дешайес узнал про это, если он не жил вместе с ними?! Впрочем, нельзя было забивать голову посторонними вопросами — ему поручено расследовать убийства учеников, а не родителей какого-то деревенского мальчишки, так ловко записавшегося в его друзья. Если, конечно, это никак не послужит зацепкой… В любом случае, каждый последующий ход будет все увлекательнее и существеннее. Может, он будет проще. Может, сложнее. Но это не важно! Важно то, что он не отступится. Он будет играть до конца.

***

      Туманный послеполуденный воздух по-осеннему холодил. Вглядываясь в приближающуюся темную тучу, Адам сидел на скамейке, обхватив руками голые колени. Сегодня настоятель снова вызвал Сиэля к себе. Адам его ждал, придумывая вопросы, которыми при первой же возможности засыплет его. Пепельное облако приближалось, становясь все темнее. Сопровождаемое шалым, срывающимся на хрип плачем, оно оказалось стаей воронья. Адам настороженно вгляделся и тут же дернулся, вжавшись в скамейку — запечатлев в лазури испуганных детских глаз свой последний полет, птица упала замертво. — Птицы иногда умирают на лету. Такое бывает, — умиротворенный протяжный голос прозвучал у самого уха Адама, и узкая рука в перчатке легла на плечо. — Туманный день сегодня, не правда ли? Птицам трудно ориентироваться в тумане… Адам растерянно обернулся. — И ваше будущее тоже весьма туманно, не правда ли?.. — прошептал Себастьян, касаясь волосами его щеки. — Простите, я вас не совсем понимаю… — Адам озадаченно нахмурился и поставил ноги на землю. Себастьян обошел скамейку и сел рядом, грациозно облокотившись на колено. — Я понимаю, мистер Коннелли, что перспектива пасти лошадей представляется вам несладкой, но… Неужели вы думаете, что такой, как мистер Томас, вам по зубам? — он поднес правую руку к приоткрытым губам Адама и щелкнул большим пальцем о верхние зубы. Адам потер рот ладонью. Неприязнь исказила его лицо. — Ваши слова отвратительны… — не дожидаясь ответа, он вскочил со скамейки и быстрым шагом пошел в школу. — Напрасно, глупая пташка, грудью летишь на острый шип… — прошептал Себастьян ему вслед.       Не понимая, что настоятелю от него нужно, Сиэль сидел перед ним в ожидании, постукивая пальцами о колени. — Я хотел бы спросить, мистер Томас, как ваши успехи? Не беспокоят ли вас плохие мысли?.. — он сел напротив, опершись толстым подбородком о сложенные руки. — Не беспокоят, Отец Дешайес, — с привычным хладнокровием отрезал Сиэль. — Что ж, очень хорошо… А позвольте поинтересоваться, что вы сейчас читаете? — Вальтера Скотта. О тамплиерах. — Вот как? — настоятель задумчиво свел брови. — А кто же вам дал эту книгу? — Никто. Я сам взял. — Вы снова лжете мне, мистер Томас… — настоятель покачал головой. — Мне известно, что последний раз эта книга была на руках у мистера Коннелли. Сиэль старался держаться уверенно, не пряча руки за спину и не отводя взгляд. — Он прочитал ее, а, когда сдал в библиотеку — взял я. — Ну вот. Вы же сами и признались… Вранье — грех, мистер Томас, не забывайте об этом. Важно вам самому прийти к осознанию и раскаяться. Что ж… Все ли вам понятно в этой книге? — Да. Одно хотел бы спросить… Что такое «чёрная месса»? — Сиэль вопросительно прищурился, глядя в глаза Дешайесу. Тот изменился в лице и, выпрямив спину, убрал из-под головы руки. — Простите, но откуда вы взяли это слово?.. — Тамплиеры были подвержены обвинению в проведении чёрных месс. — Может, я ошибаюсь, но… — настоятель почесал седую голову. — Разве в книге написано об этом? — Я узнал об этом из чьих-то заметок на полях. — Чьих-то? — Дешайес лукаво прищурился, словно опять пытался уличить Сиэля во лжи. — То есть, мистера Коннелли? — Нет, — Сиэль отрицательно покачал головой. — Это даже не его почерк. Можете сами проверить. — Что ж, я проверю… — Дешайес закусил губу и, окинув взглядом книжный шкаф, повернулся к Сиэлю. — Раз уж вы задали мне такой вопрос… Извольте. Чёрная месса — это противная всему святому церемония, проводимая людьми, которые обращаются с богомерзкими просьбами, то есть, в исполнении которых Бог помочь не может. Например, заслужить милость королевы, получить повышение по службе неблагородным путем или же устранить соперников. На этой церемонии, как и на обычной мессе, присутствует священник, очевидно, за немалое вознаграждение, но обращается при этом не к Богу, а к дьяволу. Как правило, данный ритуал сопровождается жертвоприношением… — Жертвоприношением… — тихо повторил Сиэль, отрешенно глядя в окно. — Животного? — Нет, мистер Томас, — бесстрастно продолжил Дешайес. — Впрочем, могли использовать и животных, но в узких кругах такие мессы считались тщетными, поэтому в качестве жертвенного агнца обычно выступал человек… А действеннее всего — с чистой, светлой, незапятнанной душой… Ребенок. Таковы были требования ритуала. Сопровождалось жертвоприношение прочими богомерзкими действиями: пытками, избиением, насилием… Дабы осквернить тело и отворотить душу от Бога. — Насилием… — уставившись на стол, пробормотал Сиэль, ошеломленный откровениями настоятеля. — Да. Насилием… — Дешайес будто с особым наслаждением повторил последнее слово, а затем тяжело вздохнул и ладонью закрыл глаза. — Боюсь, что убитые сыновья нашей школы тоже стали жертвенными агнцами… Сиэль вспомнил сумрачный бронзовый лик Святого Авида и по наитию спросил: — Наверное, их могли бы причислить к лику святых… Мучеников? — А вот тут вы заблуждаетесь, мистер Томас! — настоятель отнял руку от лица: в его глазах вспыхнул огонек азарта. — Вы знаете, кто такой мученик? Сиэль потер висок. — Человек, принявший смерть за свою веру. — Вот! — воскликнул Дешайес и потряс указательным пальцем. — Похвально, что вы слушали сегодняшнюю проповедь. В свое время я увлекся этим, так сказать, с научной точки зрения… Знаете, мистер Томас, упрямые скептики поспорили бы о существовании юных мучеников… — О чем вы? — Сиэль исподлобья посмотрел на настоятеля. — Вам приходилось видеть лицо ребенка перед смертью? — Дешайес, понизив голос, приблизился к самому лицу Сиэля. — Вот, я молю Бога, чтобы и не пришлось никогда… На нем страх, боль, отчаяние — увы, даже самый набожный ребенок перед лицом смерти готов отступиться от Бога, да и вообще от всего, только бы спастись! Юная, чистая душа, в которой только-только теплятся зачатки отступнических мыслей — вот самая сладкая находка для еретиков! Мученик же — это совсем другое… Не верите? А вы посмотрите в глаза юному Тарцизию, который перед смертью переживал лишь за сохранность Христовых Таинств, а ведь он был даже младше вас! Его статуэтка есть в кабинете Отца Мюррея… Сиэль хотел бы возразить, что это всего лишь керамическая фигура, и скульптор, руководствуясь только своими представлениями, изобразил его взгляд. Однако решил ничего не говорить. Дешайес возбужденно продолжал: — А Святой Вит? Был вашего возраста… За то, что отказался молиться римским богам, был отдан на растерзание диким зверям, но те не тронули его! После — брошен в котел с кипящим маслом… Трифон Апамейский — изгнал самого дьявола из города, в восемнадцать лет был мучим, после — обнаженным повешен на дерево и подвержен избиению, затем его привязали к лошади и проволокли через лес, водили по городу, вбив гвозди в руки и ноги, но он до последнего отказывался отречься от Христа… Перед казнью он молился, благодаря Господа и умоляя не оставлять его! И глядя ему в глаза, можно сказать без сомнений: Бог принял его душу еще задолго до того, как палачи привели приговор в исполнение… Кесарий Африканский — предсказал смерть своим обвинителям, и по его же словам все исполнилось…! Домингито де Валю было всего лишь семь лет, когда его труп нашли на берегу реки. А знаете, как? Местные лодочники увидели таинственное свечение… Позже стало известно, что он стал жертвой ритуального убийства: его прибили гвоздями, выпотрошили, отрезали руки и ноги… Естественно, преступники были найдены и приговорены к смертной казни, перед которой горько покаялись. Перед смертью в глазах всех этих юношей запечатлелись лишь покой, свобода и счастье — никакой борьбы! Воистину святые. Они словно были причастны к тайнам бытия… Говорят, смерть мученика ужасна, — ложь. Она великое благо, дарованное не каждому. Невежды думали, что оскверняют их тела, но нет… Их душа осталась недоступна для еретиков. Жертвы слабы, мистер Томас! Маленькие мученики же — обладают невероятной силой. Их боятся. Что там люди?! Сам демон… Вы думаете, мсье Фонтен стал мучеником? Заблуждаетесь. Подходящая жертва — редкость, мученик же — явление уникальное… Сиэль почувствовал, как по спине побежали мурашки, когда Дешайес убрал челку с его лба и положил руку ему на колено, требовательно смотря прямо в душу. Дыхание настоятеля было сбивчивым и жарким, как у преследующего добычу хищника. Он облизнулся, собрав пену, выступившую по углам губ. — А теперь, мистер Томас, подумайте хорошенько и скажите: стали бы современные еретики пытаться использовать мученика? — он прищелкнул языком. — То-то же! И убедительно прошу вас, отдайте мне вашу книгу, потому что я предчувствую, что она может нанести вам вред, если вызвала столь неоднозначные вопросы! Закончив свой монолог, который он только что с истовой увлеченностью излил на Сиэля, Дешайес тяжело выдохнул и махнул рукой. — Можете быть свободны! И читайте молитву об изгнании порочных мыслей.       «Сумасшедший! Помешанный старый извращенец!» — твердил про себя Сиэль, сбегая по лестнице. Как же он сейчас не завидовал Адаму, которому «повезло» с таким отцом. Остается только с ужасом представлять, что он ему выговаривает на так называемой «исповеди»! Этот ход оказался простым и весьма удачным. Кто бы мог подумать, что Дешайес без зазрения совести выдаст ему — новенькому и, должно быть, весьма подозрительному мальчишке такие двусмысленные, леденящие душу познания? Неужели он не думал, что наводит на себя подозрения? Вывод был таков: или настоятель действительно сумасшедший или же он что-то о нем знает и просто дурит его, пытается сбить со следа.       Теперь Сиэль счел время подходящим, чтобы провести его, сидя с Адамом в оранжерее. Зачем он пошел с ним? Он сам не знал. Адам не заставлял его, да и сам Сиэль никогда не сделал бы ничего против своей воли… Ведь не сделал бы?.. Он сомневался и стыдился своих сомнений! Не понимал он, почему ему хотелось теперь сидеть почти бок о бок с этим странным, всегда наивно улыбающимся, с детским обожанием смотрящим на него мальчишкой? Таким беспечным и в то же время остающимся для него загадкой. На скамейке, где еще совсем недавно он сидел с Себастьяном… Не понимал, почему смотрел на бьющуюся под нежной молочной кожей виска голубоватую жилку! Не понимал и негодовал от своего непонимания! А снаружи плясала осень в платье из промозглого дневного тумана, кружась и пристукивая каблуками редкого дождя по гравию и желтеющим и еще зеленым листьям куцых деревьев. А в оранжерее было тепло. Парной, освеженный борющимися за жизнь в своих нежных телах цветами воздух приятно ласкал виднеющиеся из-под гольфов колени. — Как хорошо! Я так люблю розы! Когда сижу здесь один, бывает, закрою глаза, и кажется, что у меня крылья, и я могу взлететь высоко-высоко…! Знаешь, Оливер, у нас с мамой была мечта — целую грядку засадить розами! Но они у нас не цвели… Только ирисы да незабудки… — сказал Адам и почему-то загрустил. — Незабудки — могильные цветы — сами по себе вырастают на могилах… Костлявые мальчишеские колени почти соприкасались. Сиэль смотрел на свои — белые гладкие, совсем без изъянов и Адама — украшенные небольшими шрамами, царапинками и синяками — очевидно, от регулярных наказаний в виде стояния на мраморе. — Красные розы у нас цвели всегда, — Адам непринужденно поставил одну ногу на скамейку. — А вот эти очень долго не приживались… — Это Себастьян… — Сиэль кивнул в сторону куста кремовых роз. Адам обхватил себя руками, будто замерз. — Нехорошо мне от них, Оливер… Смотрю и думаю: будь я птицей — вонзили бы они мне в грудь самый острый шип… — Опять ты за свои сказки! — фыркнул Сиэль. Он почувствовал, что не знает, куда деть руки… Чего-то хотелось… Взять Адама за руку…? Ни за что! Эти глупости не для него! Похрустев пальцами, он положил руку на скамейку ладонью вверх, надеясь, что она будет недоступна для Адама. Как назло, тот, ловко повернувшись, перегнулся спиной через его колени и лег головой прямо на ладонь. Первое желание было — сбросить его прямо на землю. Но через мгновение желание притупилось… Пальцы Сиэля оказались прямо под бьющейся жилкой… И снова то непонятное, доселе неизведанное тепло в груди, вскрывающее сердце изнутри, как хладнокровный убийца, как глупый ребенок вскрывает зреющий, нераспустившийся бутон розы, думая, что помогает ему увидеть свет, не понимая, что тем самым губит цветок. Сиэль впервые, как сбежавший с уроков мальчишка, прятал взгляд в розовых лепестках, пытаясь не смотреть в эти непорочные, но шалые глаза цвета волны, неистово плещущейся у манящих сказочных берегов Ирландии. «Ни за что! Ни за что! Ни за что! — упрямо повторил про себя Сиэль и убрал руку из-под головы Адама. — Кто я и кто он?» — Раньше возле школы был лабиринт, — Адам поднялся и откинулся на спинку скамейки, подложив руку под голову. — Конечно, не такой великолепный, как Лонглит! (4) Я никогда там не был — видел его только на картинках… Но наш лабиринт тоже был красивый. Жаль, что Отец Дешайес приказал его вырубить… В нем нашли мертвого Даррена… Сиэль не знал, чему больше удивляться: тому, что Адам так официально называет своего родного отца, или тому, что увидеть Лонглит может быть пределом мечтаний. Какой-то мальчишка, приоткрыв дверь оранжереи, окликнул Адама. — Мне пора на репетицию, — Адам вскочил, напоследок коснувшись руки Сиэля и выбежал на улицу.       Оставшись один, Сиэль подошел к млеющим кроваво-красным розам и осторожно потрогал одну. Пальцы дрогнули, и Сиэль, почувствовав легкий укол, одернул руку. Алая капелька крови выступила на кончике среднего пальца. Он сразу вспомнил слова Гробовщика: «Разгадывая данное дело, вы принесете маленькую жертву… Это будет как легкий укол малюсеньким розовым шипом…! Если не поступитесь честью, даже боли не почувствуете!». Дверь оранжереи снова тихонько приоткрылась, и кто-то легкой, кошачьей поступью подкрался к нему. — Красный — цвет страсти, милорд… — томно выдохнул Себастьян ему в шею. Забывшись, Сиэль потер щеку рукой. — Что тебе, Себастьян? — холодно спросил он, опустив глаза. — У вас кровь, милорд, — Себастьян вынул чистый белый платок и бережно промакнул щеку хозяина. — Простите, что вмешиваюсь, но мне кажется… Ваши отношения с одной из пешек стали несколько ближе…? — он обнял его сзади, положив руку прямо на сердце. — О чем ты? — Сиэль, повернувшись, тряхнул челкой, сурово посмотрев на Себастьяна. — Рисуется мне некий треугольник… — тот игриво улыбнулся, подернув бровями, и нарисовал треугольник в воздухе. — Мой хозяин испытывает слабость к одному мальчику, а он, в свою очередь, — к деньгам моего господина. — Себастьян… — Сиэль смотрел на него, исполненный неприязни. — Почему?.. — Увы, это правда жизни, милорд… — Себастьян развел руками и сел на скамейку. — Почему ты врешь мне, Себастьян? — процедил Сиэль сквозь презрительный смешок. — Ты никогда не врал мне… Неужели ты из ревности готов пасть до простой человеческой лжи?! Как же это отвратительно… — Милорд…! — Себастьян протянул руку вслед выбежавшему из оранжереи Сиэлю, но прятавшаяся от осенней сырости в тепле цветника крупная рыжая кошка мягко запрыгнула к нему на колени. — Ох, Луиза…

***

      Скверный желтый дрожащий свет жирандоли освещал вечерний полумрак кабинета Дешайеса. Адам стоял напротив стола, теребя пальчиками пуговицу блейзера. — Тебе нужно чаще молиться, сын мой… — с тихой грустью произнес настоятель, качая головой. — Я молюсь, Отец Дешайес… — Адам опустил голову. — Ты ведь не хочешь, чтобы убийца забрал кого-то еще? Например… Твоего нового друга… — Нет, нет, нет… — залепетал Адам. — Только не он, только не он! — Вот… — Дешайес медленно поднялся из-за стола. — Поэтому ты должен делать все, как велит Святой Отец! Думаешь, это легко — взывать к Божьему спасению? Спасению всех нас… Адам молча опустился на колени. Огоньки свечей заблестели в уголках прикрытых глаз. — Ну, ну, Адам… — Дешайес поднес толстую руку к лицу мальчика, коснулся пальцами опущенных век и приподнял его голову за подбородок. — Не нужно плакать… Представь, как страдали бедные убитые мальчики! Только смирившись и приняв на себя страдания человечества, ты можешь нас спасти… Всхлипнув, Адам принялся расстегивать блейзер и рубашку. — Смелее, Адам! — поторопил его Дешайес, наливая виски в стоящий на столе стакан. Алкоголь давал Адаму немного забыться и притуплял боль, но это было роскошью: чаще всего Дешайес лишал его даже этого… Полностью раздевшись, подрагивая от холода, Адам поднес к губам стакан и, морщась, через силу выпил горькое содержимое, после чего закашлялся. Пьянящий огонь обжег тело изнутри. Дешайес стоял в молчаливом ожидании, открывая флакончик с розовым маслом. Адам боялся посмотреть ему в глаза: они, казалось, были, как желтое пламя свечей в жирандоли, — могли обжечь, но не согреть. Он покорно лег на софу на живот, подложив руки под голову. Дешайес, посмотрев на него несколько минут, недовольно пошевелил отвислыми жирными губами: — Нет! — он присел рядом с изголовьем и, взяв руку Адама, растер пальцы маслом и поднес к губам. — Ляг на спинку и поиграй с собой немного, мой мальчик… И смотри же мне в глаза… — с гнусным сладострастием прошептал он. Адам давно привык, что нужно расслабиться и чуть-чуть потерпеть, тогда все быстро и без сильной боли закончится, но смотреть в глаза Дешайесу было для него нелегким испытанием. Стараясь не плакать, он перевернулся и, коснувшись внутренней стороны бедра, медленно поднял глаза на настоятеля.       Сиэль тем временем сидел один в гостиной, придвинувшись к камину, и листал сборник Бодлера. Тепло, которое здесь было роскошью, немного перебивало чувство голода, ставшее для него постоянным. Незаметно вошедший Адам сел на подлокотник кресла, заставив Сиэля отвлечься от книги. — Я тебе кое-что вкусное принес, — на его ладони лежали два печенья и долька яблока. — Адам, от тебя пахнет алкоголем… — Сиэль, нахмурившись, оглядел его. — Где ты был? — Все хорошо, — он обнял Сиэля одной рукой. — Жаль, шоколадок сегодня не достал!.. Эх, когда я долечу до рая, первым делом съем большую шоколадку… — Адам, никакого рая нет, — вздохнул Сиэль, повернув лицо к огню. — А вот и есть! Вот увидишь: когда мы вместе там окажемся, ты будешь королем, а я — твоим менестрелем. Я буду каждый вечер петь для тебя, а по утрам бережно надевать тебе чулки и ухаживать за твоими руками… — он взял тонкую, изящную, холеную руку Сиэля и заботливо погладил. — Это забота дворецкого, Адам! — цинично усмехнулся Сиэль, удивляясь, как можно не различать обязанности. — Ну и что?! — с жаром выкрикнул Адам. — Я готов взять на себя все-все обязанности, и никакой дворецкий нам не будет нужен! Ты только мой, а рай — только для нас! — он смотрел на Сиэля с жадностью, упрямством и болью ребенка, которого попросили поделиться самой дорогой и любимой игрушкой.       Уже потушили свет и все улеглись спать, когда дверь в дортуар тихонько отворилась, и кто-то вошел. Сиэль насторожился. Мужчина в рясе неслышно проплыл между кроватями. Да это же Отец Мюррей! Что ему было нужно? Сиэль сделал вид, что спит, однако услышал, как тот начал перешептываться с Адамом. Даже теперь в голосе Адама, изо всех сил пытавшегося никого не разбудить, был восторг. Мюррей вышел, а Адам подвинулся к краю кровати и потрогал лицо Сиэля. — Оливер, Отец Мюррей зовет нас…! — прошептал он. «Зовет их? Ночью? Куда?» — недоумевал про себя Сиэль. Конечно, идти не хотелось, однако он не забыл, что Мюррей был под подозрением. Не подходящий ли это случай, чтобы проверить его? «Но если что-то случится, смогу ли я позвать Себастьяна?» — Сиэль вспомнил потухшую пентаграмму, что пока оставалось необъяснимым. С другой стороны, если он отпустит Адама с ним одного, есть риск упустить преступника. — Если не пойдешь, я больше никогда не буду с тобой разговаривать! — Адам настойчиво потянул его за руку. «Знает, чем напугать!» — иронически подметил Сиэль. — Нужно одеваться… — Сиэль лениво посмотрел на висящую на спинке кровати одежду. — Ничего, иди так! — Адам махнул рукой, спешно надевая шорты и рубашку.       Кабинет Отца Мюррея находился на последнем этаже западной башни, в самом конце коридора, рядом с постирочной. «Удачное расположение, — прикинул Сиэль. — Отсюда почти ничего не слышно, что происходит в комнате. Идеальное место, чтобы совершить какой-нибудь грех».       Рассеянный свет и тепло весело полыхающего в камине огня создавали домашний уют. На столе стояла бутылка потина, лежали нарезанные яблоки и пакет печенья. Мюррей вежливо пригласил Сиэля сесть. Адам без малейшей скромности запрыгнул к Мюррею на колени и обнял его за шею. Священник наполнил три стакана потином и с добродушной улыбкой придвинул один Сиэлю. «Вот еще не хватало! Он наивно думает, что я стану пить? Хитро продумано: заманить невинных, неискушенных мальчиков, напоить и под видом благоденствия вершить богомерзкие вещи!» — понял для себя Сиэль, однако поблагодарил Мюррея сдержанным поклоном. — За вас! — Адам поднял стакан, с доверительной теплой улыбкой глядя на священника. — За вечность невысыхающих ирландских полей! — Мюррей поднес стакан к губам. — И невысыхающей любви… — понизив голос, продолжил Адам, повернувшись к Сиэлю. «Мюррей тоже пьет… Из этой же бутылки. Вряд ли его цель — нас отравить» — размышлял Сиэль, искоса следя за движениями священника. — Адам, ты знаешь, чего я от тебя хочу сегодня… — лукаво подергивая бровями, Мюррей потрепал Адама по волосам. «Так-так… Чего же это, интересно? — Сиэль насторожился, приготовившись позвать Себастьяна. — Неужели вот так просто… Еще и при мне? Или… Что же он задумал?» Адам тут же соскочил с колен Мюррея, а тот открыл потертый ореховый шкаф, стоящий в углу комнаты и достал гитару. — Спой сегодня для нас, — он протянул ее Адаму и с тихой нежностью прибавил. — Мой маленький друг… Адам, взяв гитару, сел, закинув ногу на ногу, щегольски мотнул головой, отбросив с лица рыжую прядь волос, и, сосредоточенно опустив пушистые рыжие ресницы, подкрутил колки и прошелся пальцами по струнам. Он пел на одном из забытых кельтских языков. Это снова был тот голос! Сиэль снова почувствовал его… Юношеский, вольный, шальной голос, что беспощадно комкал и нежно гладил сердце. Сиэль сидел, заложив руки за спину. Ему хотелось сжаться, отвернуться, убежать, спрятаться, но не смотреть на рыжие сполохи в камине, на белую, с небрежно расстегнутыми верхними пуговицами рубашку Адама, на гибкие тонкие пальцы, ловко перебирающие струны, на маленькую родинку возле острого ушка, прямо под бьющейся жилкой, к которой он прикасался сегодня днем… Он хотел чувствовать этот запах и хотел бежать без оглядки от своего желания! Веселый, бодрящий, по-юношески гибкий запах зеленых яблок, алкоголя и сигарет — честолюбивый, дурновкусный… И розового масла… Проклятого розового масла…! О, как он возненавидел это прогорклое, слащавое шамканье отвислых жирных лепестков! Они шептали в оба уха, в голову, вызывая боль, в саму душу… Пытались кусать, сосали кожу беззубым ртом… Прихлебывали, булькали, плевались вонючей маслянистой слюной вперемешку с мученической кровью, которая неудержимо текла из лопнувшего розового мяса. Чтобы переключить внимание, Сиэль тихо спросил, подавшись к Мюррею: — О чем он поет? — О свободе, о вечной молодости, о страстной любви и о том, что ирландский эль пьянит крепче дорогих, изысканных вин… — священник вдохновенно прикрыл глаза. Адам, закончив играть, облизнул губы и с детским кокетством поклонился. — Mo álainn, (5) — Мюррей поцеловал его в макушку и протянул Сиэлю открытый портсигар. Сиэль вежливо отказался. Адам, закурив, улегся головой на колени Мюррея. — Чуть не забыл, мистер Томас…! — спохватился священник, закуривая. Затем достал что-то из кармана рясы. — Это ваше? Сиэль чуть было не вскрикнул от удивления: Мюррей протягивал ему кольцо с синим камнем — то самое, что он отдал префекту в первый день. — Да… Спасибо… Но откуда у вас оно? — Видел сегодня, как Отец Дешайес достал его из вашего шкафчика и спрятал в свой стол. Не мог не вернуть, — он улыбнулся и подмигнул. Сиэль опешил: настоятель проверяет ящики? Впрочем, от этой школы такого ожидать можно. Но зачем он взял кольцо? Хотел украсть? Хотя это тоже было бы неудивительно. Худшим вариантом Сиэлю представлялось другое: Дешайес что-то о нем знает! И кольцо его заинтересовало неспроста! — А Отец Дешайес все время проверяет шкафчики учеников? — спросил Сиэль, надеясь хоть немного прояснить ситуацию. — Право, не замечал раньше, мистер Томас. — Простите, Отец Мюррей, а вы… — Сиэль закашлялся от сигаретного чада. — Вы давно здесь работаете? — С конца весны, — отозвался лежащий на коленях Мюррея Адам, медленно выдыхая облачко дыма. — Это, когда случилось… Убийство Даррена? — стараясь вызвать доверие, тихо спросил Сиэль, глядя священнику в глаза. — Да… — у губ Мюррея сразу образовалась болезненная морщинка. — А несколько дней назад…. Гильом… Помню, как мы сидели так же, как с вами сейчас… Мюррей замолчал и, зажмурившись, прижал ладонь ко рту. Адам встал и крепко обнял его. — А раньше где вы работали? — спросил Сиэль, дождавшись, когда Мюррей успокоился. — Отец Мюррей тоже из Ирландии, — Адам почти одним глотком выпил полстакана потина. — Да. В августе уезжал домой… Сиэль из вежливости тоже пригубил налитый ему алкоголь. «Приехал в конце весны — тогда и случилось первое убийство, — рассуждал про себя Сиэль, — в августе уезжал домой — в этом месяце убийств не было… Неужели паззлы сложились?» Разомлевшие глаза Адама, подернутые горячим румянцем впалые, обычно бледные щеки, влажные припухшие губы мешали ему думать… Мешала думать сжимающая его пальцы рука Адама. Мешала, оттого что Сиэль хотел, сжав ее, причинить ту самую приятную боль, что позволял себе дневной небесный свет. Сиэль не смел опускаться до ненависти к Солнцу — он лишь хотел с гордым презрением плюнуть в его трусливую лубочную апельсиновую улыбку, за то что оно не осмелится принять его вызов. От алкоголя потянуло в сон. К черту сон, к черту Адама, к черту солнце и к черту сочувствие! Он здесь не для этого. Сиэль потер виски и решился нанести последний удар: — Отец Мюррей, вы не помните, когда Гильом в последний раз был на вашем уроке… Куда он потом пошел? — он внимательно следил за реакцией Мюррея. Тот задумчиво нахмурился. — Я не знаю. Отец Пью меня тогда вызвал к себе.

***

— Вот что случается под видом благоденствия… — Себастьян, стоя под дверью кабинета Мюррея, довольно улыбнулся и, подкинув, перехватил в воздухе ключ. Настоятель еще сидел за какими-то бумагами, когда Себастьян, вежливо постучавшись, вошел к нему. — Простите, Отец Дешайес… — он поднял зажатый двумя пальцами ключ. — Отец Мюррей велел передать дубликат ключа от вашего кабинета. Настоятель настороженно прищурил маленькие свинячьи глаза. — Передать мне? Зачем? Почему же он сам не пришел? Себастьян подошел к нему и, склонившись к самому уху, с вороватой искрой в голосе пробормотал: — Не знаю, но он был явно чем-то озадачен…       Сиэль вздрогнул, когда в дверь постучали, а потом на пороге показался Дешайес. Ошеломленный, он молча смотрел на тут же вскочившего и упавшего на руки Мюррею Адама, сидящего в ночной рубашке Сиэля, застенчиво сложившего руки на коленях… И лишь одухотворенный лик Тарцизия, навеки прибитого к лакированной подставке, не изменился: его глаза по-прежнему не видели происходящего в кабинете, в школе, в Англии, в мире, а смотрели куда-то вглубь своей фарфоровой души. — Вон отсюда, оба! — сиплым от злости голосом приказал он. — А с вами, Мюррей, я завтра поговорю… — Я провожу, — учтиво улыбнулся возникший за спиной настоятеля Себастьян. Адам сильно опьянел и почти не мог идти. — Его к доктору нужно! — сказал Сиэль, посмотрев на Себастьяна. — Не беспокойтесь, не нужно, — он с легкостью подхватил Адама на руки. — Ну, ну, не брыкайся же ты… Войдя в дортуар, Себастьян окинул сосредоточенным взглядом спящих. — Не переживайте, до утра никто не проснется, — он бережно положил на кровать пытающегося сопротивляться и что-то мычать Адама. — Не трогайте... — простонал Адам, вслепую пытаясь ударить Себастьяна. — Ну же, успокойся! Я не причиню тебе зла… — Себастьян аккуратно снял с него одежду и укрыл одеялом. Адам дернулся и прижал ладонь ко рту. — Где у вас ведро? — Себастьян лихорадочно огляделся по сторонам. — Там! — Сиэль показал в сторону умывальников. — Все хорошо… — Себастьян погладил склонившегося над поставленным у кровати ведром Адама, придерживая его волосы. — Что с ним будет? — подавив волнение в голосе, спросил Сиэль. — Ничего. Организм очистится, перейдет в сон, и интоксикация постепенно пройдет, — отрешенно ответил Себастьян, промакнув губы и покрывшийся капельками пота лоб Адама, щупая у него пульс. — Слишком много алкоголя для юного истощенного организма… И куда смотрел ваш Отец Мюррей? — Отец Мюррей… Что будет с Отцом Мюрреем…? — пробормотал Адам. — Тише, тише! Отдохни… — Себастьян насыпал щепотку белого порошка в стакан с водой и, помешав ложечкой, поднес к губам Адама, придерживая его голову. — Оливер, помоги мне! Он хочет меня убить! — сквозь слезы закричал Адам, отчаянно забившись под руками Себастьяна. Сиэль сел к нему на кровать и взял за руку. — Успокойся, Адам. Я с тобой, вот, я держу тебя за руку. Выпей, пожалуйста! Он ничего плохого не сделает. Тебе станет лучше! Доверившись Сиэлю, Адам выпил лекарство и вскоре унялся и уснул.