Возьми меня за руку

      Гадостный, промозглый холод, усиливающий головную боль, отнимающий последние мгновения сна холод разбудил Сиэля. Это как вспышка желтого света, как запах выстоянной крови розового тела, как голос раненного в сердце, до последней минуты растягивающего растрескавшиеся губы в улыбке ангела с оскверненным телом. Это не дает спать, видеть, дышать. Это — не обычный холод — он, обличающий слабость. Хохочет, щиплет, пляшет у изголовья, ритмично стуча копытами. Пленит, манит, сладко шепчет на ухо: «Смирись… Смирись…» Никогда! Сиэль знал: скоро паззлы сложатся, и все закончится, оставив его прежним, гордым, успешным и непоколебимым. Оборотной стороной листа его пробудившегося сознания был голос Адама. — Оливер, просыпайся… Я принес тебе сок… — теплая рука настойчиво, по-кошачьи трогала его лоб. — Адам… — Сиэль открыл глаза и сразу вспомнил его вчерашнее состояние. — Как ты?.. Тот по-прежнему был свеж, порывист и улыбчив. Его ничто не изменит — это было, пожалуй, единственное, с чем можно было смириться. Сиэль и не думал пытаться его изменить. Зачем? Зачем он вообще ему нужен? И в его руках действительно был стакан с соком. Сиэль, благодарно кивнув, приник губами к холодной жидкости и тут же, сморщившись, одернулся. — Тут алкоголь! — Пей, не бойся, — Адам таинственно улыбался и кивал. — Ты с ума сошел! Убери, — Сиэль поставил стакан на тумбочку. Адам тут же схватил его и отпил несколько глотков. — Оливер… — он сел рядом и, приобняв Сиэля, уткнулся лицом ему в ухо. — Мне приснился нехороший сон: будто стою у воды, тихая волна накатывает, а я отступаю назад, чтобы ноги не намочить… Гляжу: конь, черный-черный стоит, пригнулся: спину подставляет… Сам про себя: «Не надо!», а все равно сажусь на него… Думаю: все, теперь в воду утащит. А он гривой тряхнул — да не в воду… А в ночное небо…! — Адам, брось! — Сиэль успокаивающе потрепал его по руке.       После утренней мессы Дешайес по привычке заглянул в свой стол, чтобы проверить деньги, которые дал ему Себастьян. — Что это?.. — непроизвольно пробормотал он, с ужасом достав из ящика пачку резаной бумаги. Дешайес внимательно осмотрел ее, снова заглянул в стол, проверил другие ящики, карманы, шкаф, но ничего не нашел. — Мюррей! Проклятый… Вот зачем ему понадобилось вернуть ключ! — прокричал он в пустоту кабинета. Он ворвался в комнату Отца Мюррея и, грозно тыча в него пальцем, завопил: — Вы! Вы не только беспутник… Вы… Вы вор! Вас немедленно следует обыскать! — Простите, Отец Дешайес, я не понимаю, в чем вы меня обвиняете, — Мюррей стоял, гордо смотря в разъяренное лицо движущегося на него настоятеля. — Не понимаете…? Не понимаете?! — Дешайес задыхался от злости. — Вы все прекрасно понимаете! Мюррей, усмехнувшись, развел руками. — Вы можете обыскать мои вещи, если вас это успокоит. Я даже готов закрыть глаза на то, что вы не имеете на это права. — Вы будете мне указывать на мои права? — Дешайес вплотную подошел к нему, тяжело дыша и слизывая пену по углам рта. — Вы, кажется, забыли, что вас приняли из жалости, Отец Мюррей? И забыли, что ввиду вчерашнего, так сказать, вашего ночного происшествия вас имеют полное право немедленно арестовать и предать анафеме? — Я не нуждаюсь в вашей жалости, — тихо ответил Мюррей, презрительно смотря в выпученные, налившиеся кровью глаза Дешайеса. — Однако позвольте уточнить: в церковном праве среди действий, за которые духовное лицо подлежит экскоммуникации (1), нет моего поступка, как и на территории острова Мэн не создан судебный прецедент по аналогичному делу. Настоятель криво улыбнулся. — Что ж, вы правы… Только, надеюсь, понимаете, что уволить вас из школы сегодня же мне не составит труда? — Понимаю. Дайте время собраться, — холодно отрезал Отец Мюррей и прибавил. — Одна к вам просьба: не трогайте, пожалуйста, мальчиков. — Это я уж без вас как-нибудь разберусь! — рявкнул Дешайес и, хлопнув дверью, оставил его.       После завтрака настоятель публично отчитал Отца Мюррея, обвинив его во множественных неискупимых грехах. В глазах священника читалась нежная, утешающая улыбка, когда он встречался взглядом с Сиэлем. Адам, как всегда, не унывал, но Мюррей понимал: на самом деле у него, должно быть, разрывается сердце. Сиэль вспоминал вчерашний разговор. У Мюррея было алиби: Пью куда-то увел его сразу после занятия (если, конечно, он не врал), тем более он вернул ему кольцо, хотя это ничего не доказывает… Мюррей представлялся ему простым, честным, достаточно легкомысленным, почти, как Адам, — для убийцы у него был не тот типаж. Стоит ли пытаться использовать потенциал нового подозрительного лица — Пью? Одна идея приводила в ужас, и сразу хотелось спрятать руки. Разве что, действовать через кого-то… Сиэля не покидала и другая мысль: вчерашнее обличение «грехов» Мюррея казалось отнюдь не случайным. Тут явно кто-то приложил руку. Не Себастьян ли? Он счел нужным при первой же возможности поговорить с ним.       Осенний ветер, сопровождаемый одиноким плачем ворона, неудержимо дул в лицо. Отец Мюррей, придерживая одной рукой воротник дорожного плаща, вышел из здания школы, остановившись, в последний раз оглядел прячущуюся в зарослях одичалого шиповника потемневшую от времени статую Девы Марии. Увидев Сиэля, он тихо подошел к нему и, наклонившись, улыбнулся с привычной нежной грустью. — Прощайте, мой маленький друг. — Прощайте… — машинально ответил Сиэль, пожав протянутую руку в черной перчатке, хотя не осознавал до конца, что сейчас этот человек сядет в ожидающий его дилижанс, доедет до порта, а потом уплывет навсегда, сопровождаемый сладковатым ветром, пахнущим яблоками, к вечно зеленым холмам и безмятежно плещущейся буйной лазури, навеки изгнавшей тлетворный дух черного коня, к фантазийным норкам-лабиринтам сутулых деревьев, свято хранивших способ удержать ночью солнечный свет. Ветер настойчиво заскулил, ударил по тоскливому лицу статуи и сорвал темно-зеленую ленту со шляпы Мюррея. — Прощайте, Себастьян. Тот, не разрывая рукопожатия, приблизился к уху священника. — Может быть, судьба еще сведет нас вместе, Святой Отец… Мюррей около минуты смотрел ему в глаза, не в силах ничего ответить. — Прощайте, — он спешно поклонился и пошел к воротам школы.       Адам все это время порывался проститься с Мюрреем, но Дешайес нарочно заперся с ним в кабинете. — Пустите меня с ним попрощаться! Прошу вас! — сквозь рыдания кричал он. — Уймись, скверный мальчишка! — настоятель с силой толкнул его в грудь. Адам вскочил и бросился к двери. — Отец Дешайес, я умоляю, пустите! — Бунтуешь, дрянь маленькая?! Я тебя на неделю в подземелье запру! На одной воде сидеть будешь, проклятый! — разъяренный настоятель подскочил к нему и, с ненавистью ударив по лицу, подхватил на руки и потащил на софу. Дешайес часто угрожал заточить его в подземелье, но сего никогда не исполнял. Когда становилось слишком больно, Адам искал способ уединиться и по-человечески выплакаться. Увы, Дешайес не позволял ему эту роскошь. Горячее, любящее сердце, вечное и неиссякаемое, как зелень древних холмов, скрытых зловещими туманами, увы, было недоступно для заскорузлых, пропахших затхлым фимиамом рук, что безбожно комкали маленькое ослабевшее тело. Адам не мог противиться, но и продавать сердце не умел. Дарить — не продавать, не менять, не закладывать.       Сиэль, проводив взглядом Мюррея, отрешенно посмотрел на плещущиеся в маленькой золотистой луже последнего солнца ягоды шиповника, алым венцом оплетшие голову Непорочной Девы. Они с таким же юношеским наивным рвением тянулись вверх, к солнцу, как и Адам. Глаза статуи же со спокойной безнадежностью глядели куда-то сквозь землю. — Это твоя работа, Себастьян, не так ли? — равнодушно спросил Сиэль. — Насчет Мюррея. Я считал его невиновным. Зачем? — Так оно и есть. Он здесь лишний, милорд… — будто причастный к некой тайне тихо протянул Себастьян, стоя за спиной Сиэля, и положил руки ему на плечи.       На своем уроке Пью заставил Сиэля и Адама стоять на коленях около двери, и Сиэль знал, что это из-за вчерашнего. Следовательно, Дешайес все рассказал Пью, и решение о наказании тоже принял он. Сопротивляться было бесполезно. Это было, конечно, не так больно, как избиение, но Сиэль чувствовал себя не менее униженным, стоя перед постылыми физиономиями вышколенных оборванцев, давно смирившихся со своей никчемной судьбой. Весь урок Адам, возможно, поглядывал на него — Сиэль этого не собирался замечать. Однако страдания на этом не закончились. Взбешенный, доведенный почти до крайности, Сиэль мысленно послал к черту учителя математики, достал свою тетрадь и, сам не зная зачем, а может, продолжая традицию убитого Гильома, а может, от нечего делать принялся выводить пером что-то вроде романтической записки. Конечно же, он не собирался ее никому показывать. «Я буду королем, а ты — моим менестрелем, и мой дворецкий будет верно служить нам». Поставив точку, он подписался, как обычно это делают в письмах, «Оливер». Немного подумав, зачеркнул и написал «Сиэль». «До чего же глупо», — мысленно констатировал он. Неожиданное появление Дешайеса заставило его тут же спрятать записку в тетрадь. — Мистер Томас, что вы только что спрятали? Покажите! — настоятель подошел и грозно стукнул по парте. — Ничего, — равнодушно ответил Сиэль. — А почему ваша рука лежит на тетради? Сиэль молча смотрел в распаленные глаза Дешайеса, крепче прижимая руку. — Немедленно дайте сюда! Тетрадь в мгновение ока оказалась у него в руке. — Нет! Отдайте! — Сиэль вскочил и попытался отобрать ее. Он не мог допустить, чтобы Дешайес прочитал записку. — Ах, так! — он достал листок с запиской, сложив, спрятал его в карман и швырнул тетрадь на парту. — Высечь его! Но Сиэль последних слов не слышал. «Неужели все пропало? — думал он, ругая себя, — Как можно быть таким идиотом, чтобы это допустить? К тому же, подписаться своим именем…!» — Отец Дешайес, прошу вас! Высеките… Лучше меня… Не трогайте его… — умоляюще пролепетал Адам, поднявшись с места. — Что ж, пожалуй… Для мистера Томаса у меня найдется другое наказание… — Дешайес довольно ухмыльнулся, потирая руки. Он взял из рук подоспевшего Сида розгу и кивком приказал Адаму облокотиться на парту Сиэля. Тот покорно стал снимать блейзер и рубашку. «Неужели этот гнусный мерзавец высечет собственного сына прямо на глазах у всех? Прямо рядом со мной…? Чувствует, проклятый, что тому я, возможно, ближе всех прочих… Пользуется этим». Розга взметнулась и, со свистом рассекши воздух, хлестнула по оголенной спине Адама, оставив вспухшую розоватую полосу. Следующий удар пришелся по шее — нежная, тонкая кожа не выдержала, образовав кровавую трещинку. Дешайес сек искусно, планомерно, с силой, казалось, он продумывает каждый удар, выбирает места, по которым бить больнее. Сиэль старался не смотреть в глаза Адаму, но иногда их взгляды встречались. Адам не кричал, не плакал, в его лице не было ни борьбы, ни страданий, ни ненависти… Но что это?.. Взывающая о помощи, истекающая кровью земная юдоль горела в его глазах бессмертным огнем на жертвенном алтаре. И лишь звуки ударов отчаянным визгом отзывались в ушах и в груди Сиэля. «Когда все закончится, я позволю Себастьяну на тебе отыграться, — думал он, с отвращением поглядывая на Дешайеса, — но пока важно не спугнуть добычу и дойти до конца игры». Закончив с поркой Адама, настоятель бросил пренебрежительный взгляд на Сиэля и жестом позвал кого-то. — Господин Сид, господин Мэтью! Проводите мистера Томаса в наше помещение для изгнания порочных мыслей. «Какое еще помещение?» — Сиэль с ужасом увидел, как Сид и еще один крупный мальчишка подошли к нему и поволокли за дверь. — Пустите! Не смейте меня трогать! — он пытался отбиваться, за что получил от Сида увесистый подзатыльник. Они тащили его куда-то вниз. Здесь пахло сырым камнем, зловещий скупой свет газовых ламп мерно освещал низкие своды подземелья. — Кто-нибудь! Себастьян! Помогите! — отчаянно закричал Сиэль. Мальчишки только зло загоготали. — Кричи, кричи! Никто тебя не услышит, — Мэтью, звякнув ключами, отворил одну из дверей. Сиэля толкнули во мрак комнаты. Тяжелая дверь с глухим стуком заперлась, скрыв последнюю полоску света. — Эй…! Кто-нибудь…! — дрожащим голосом прокричал Сиэль в темноту. — Долго мне здесь сидеть?! Он понимал, что звать кого-либо не имеет смысла, и кричал, чтобы хоть немного успокоить себя. — Я тут, мой мальчик… — певучий заигрывающий голос отозвался из глубины комнаты. — Иди ко мне, не бойся… Сиэль охнул и беспорядочно завертел головой по сторонам. — Кто здесь? Кто это?! — Я тут… Я иду к тебе, мой милый… Я так долго ждал тебя… — голос приближался. Сердце Сиэля исступленно забилось. Неужели он здесь? Неужели все было продумано, и всех мальчиков запирали здесь, наедине с убийцей? Сиэль почувствовал, что вот-вот начнет задыхаться. Ладони и ступни онемели от ужаса, который ему предстояло испытать. Хотелось закричать, но горло будто сдавили. — Мой маленький… Мой сладкий мальчик… — томно выдохнул голос прямо в лицо, острый длинный ноготь, едва касаясь, провел по шее. Сиэль замер на месте, открыв рот в безмолвном крике, который сопроводил искрящийся звук зажигаемой спички. Робкий огонек осветил знакомую белозубую улыбку, выглядывающую из-под длинных серебристых волос. Сиэль облегченно вздохнул. — Гробовщик…! Какого черта? — Задал же я вам шороху, граф! — он залился беззаботным смехом. — Вы бы видели свое лицо! Право, я думал, сразу позовете Себастьяна, но вы, молодец, держались до последнего. — Да уж… — Сиэль сердито кашлянул. — Однако что ты здесь делаешь? — О, это место так напоминает склеп… — Гробовщик, тряхнув головой, мечтательно закатил фосфорические изумрудные глаза. — Прекрасно! И мы заточены в нем! — Сиэль ощупью нашел дверь и досадно стукнул по ней. — Позвольте, позвольте, граф! Это очень забавно! — Гробовщик подскочил к двери и, чиркнув спичкой, осмотрел замок. — Это, без сомнений, забавно! — Что тут забавного? То, что мы оказались заперты, и неизвестно, вытащат ли нас отсюда?! — обескуражено вскричал Сиэль, глядя на сияющего от радости Гробовщика. — Видите ли, граф, — он благодушно взял Сиэля за запястье. — Это старый цилиндровый замок — один из самых первых, так сказать, экспериментальных. Такие были изобретены около ста лет назад — первая партия не была пущена в оборот ввиду плохой надежности и, соответственно, оказалась скуплена за бесценок… — Это все понятно, но что с того? — нервно поторопил его Сиэль. — А то…! — Гробовщик многозначительно поднял палец и звякнул связкой ключей. — Такой замок отопрет любой типовой ключ. Будет намного хуже, если спичка упадет на пол! Тут повсюду разбрызган светильный газ, и, если что… Это священное место превратится в жертвенный алтарь. Он с неподдельной радостью закивал и без того до смерти перепугавшемуся Сиэлю и вставил один из ключей в замочную скважину — дверь без труда отворилась. — Вот и все! Напрасно вы тревожились. Проникнутый радостью, Сиэль вырвался на долгожданный свет. — Что бы я делал без тебя! Только… — он настороженно оглядел сырые каменные стены. — Как бы теперь пробраться наверх? — О, прошу вас, не волнуйтесь, — Гробовщик обнял его одной рукой за талию. — Стражи здесь никакой нет, а двери не на засовах… Все отношения построены на стращающей, но маленькой власти и трусливой преданности. По правде говоря, недолюбливаю я это место… Он поежился. — На Каслтаун опустился туман… Мы легко сможем проскользнуть через черный ход. Надеюсь, граф не откажет мне в чести покататься с ним в лодке? — Гробовщик пристально посмотрел в лицо Сиэлю, бережно убирая ногтями челку с его глаз. — Мне нужно сказать ему одну важную вещь…       Поднявшись по витым лестницам и отворив черную дверь, они шагнули в кисельную дымку муссонного тумана. С заднего двора школы открывался вид на заболоченный пруд, теперь застланный молочной пеленой. Ступив на дощатый шаткий причал, Гробовщик обернулся на Сиэля, шаловливо улыбнувшись. — Осторожнее, граф, не ступайте сюда, не то замочите туфли… — подмигнув, он заботливо взял Сиэля на руки, посадил в чалящуюся у берега деревянную лодку и сам запрыгнул в нее. Сиэль устремил взгляд вверх — к темным шпилям башен, пронизывающим туман. Оттолкнувшись веслом от берега, Гробовщик, чувствуя, что мальчик дрожит, укрыл его своим плащом. Сиэля не покидала мысль, что он что-то должен спросить… Что-то, особенно волновавшее его… Пакет печенья, любезно положенный ему на колени, заставил сердце встревожено дрогнуть, отозвавшись в голове раскатистым выкриком. — Гробовщик! — он судорожно схватил его за руку, боясь забыть вопрос. С каждым трепещущим под горлом вздохом слова боязливо замирали на посиневших от уже неощутимого, позабытого холода губах. — Ты знаешь… Ты знаешь, кто виновен в пожаре… В смерти родных Адама Коннелли? — Ах, мой вероломный друг! — Гробовщик жеманно всплеснул руками и выхватил у Сиэля печенье. — Так, у вас есть тот, кто подкармливает вас сладостями!... С минуту помолчав, он прикрыл глаза, будто погрузившись в сладостную нирвану, вчувствовался в металлический холод, что бывает в начале зимы, в сладковатый запах расплескиваемого всюду светильного газа, вгляделся в силуэты людей в масках, что с холодным расчетом связали пожилую чету и молодую женщину. Он видел ее предсмертный взгляд, слышал исступленный крик, зовущий по имени маленького мальчика, которого держал на руках пожилой мужчина. Он видел желтые сполохи, медленно, ласково охватившие беспомощную женщину, лизнувшие огненным языком крытую соломой крышу дома, незабвенно запечатленные ночным кошмаром в глазах мальчика. Он видел… Он знал. — Так что же? — Сиэль требовательно потряс руку Гробовщика. — Ты знаешь?.. Тот, преображенный мерлиновской улыбкой, тихо приблизился к Сиэлю, кладя печенье ему в рот. — Да, граф… — мягко коснувшись волосами щеки Сиэля, он что-то прошептал ему на ухо. — Чтоб меня! — Сиэль сгоряча стукнул рукой по веслу, что вода вокруг лодки беспокойно заколыхалась. — Ой, ой, что за слов вы набрались в обществе простолюдинов… — Гробовщик неодобрительно пощелкал языком, прикрыв рот плащом. — Только не говорите, что именно это вы и предполагали! — Именно это, именно это… — Сиэль лихорадочно застучал костяшками пальцев по борту лодки. — А, впрочем, ладно! — Гробовщик игриво толкнул его локтем в бок. — Ну же, расскажите мне еще раз, как священник-француз высек графа! — Не трави душу… — Сиэль обиженно отвернулся. — Ты хотел сказать мне что-то важное? — И правда, — он, спохватившись, щелкнул пальцами. — Я же тут неслучайно… Понимаете, юный граф, скоро в этом скучном месте будет презабавная история… Так вот, убедительно хочу попросить вас, не принимайте роковых решений, руководствуясь одним лишь сердцем. Он приложил руку к груди Сиэля. — Вам дана благородная власть — не такая, как людям этого места. Так воспользуйтесь ею рационально! Для этого мира важна каждая душа, помните это… Не берите на себя право вершить их судьбы — берегите свою… Слова Гробовщика по-прежнему звучали слишком витиевато. Сиэль ничего не смог понять: его голова сейчас была забита другим — известен убийца родных Адама, а это значит — паззлы почти сложились. Может быть…       Перед сном Адам, как обычно, вышел из кабинета Дешайеса. Подойдя к темному окну, он посмотрел на башни, освещенные чахлой желтизной нимбов газовых фонарей. Достав из нагрудного кармана одну из своих с трепетной нежностью хранимых у самого сердца драгоценностей — тетрадный лист со стихотворением Бодлера, которое недавно скопировал. Нет, не для Гильома… Отнюдь не для него. Постели, нежные от ласки аромата, Как жадные гроба, раскроются для нас, И странные цветы, дышавшие когда-то Под блеском лучших дней, вздохнут в последний раз. Остаток жизни их, почуяв смертный час, Два факела зажжет, огромные светила, Сердца созвучные, заплакав, сблизят нас, Два братских зеркала, где прошлое почило. В вечернем таинстве, воздушно-голубом, Мы обменяемся единственным лучом, Прощально-пристальным и долгим, как рыданье. И Ангел, дверь поздней полуоткрыв, придет, И, верный, оживит, и, радостный, зажжет Два тусклых зеркала, два мертвые сиянья. Разгладив лист на влажной ночи стекла, он шепотом перечитал стихотворенье, почти касаясь губами, словно пытался согреть теплой улыбкой каждый слог. — Такие родные, но чуждые крыши этих башен… Не первый раз вы смотрите на них, мечтая раскрыть крылья и взлететь, не правда ли? Вот только все это — детская патетика. На самом деле вы, скорее всего, полетите вниз, сколько бы не смотрели в небо… И этот вариант вас порой даже больше соблазняет… Не так ли? — звучный голос обжигающими иголочками инея кольнул в шею. Хищнические глаза кровавым пламенем жгли самое сердце тревожно оглянувшегося Адама. — Что вы здесь делаете?.. — мальчик бережливо прижал листок к груди. — А что вы здесь делаете? Почему вы не в постели в столь поздний час? — Себастьян коварно прищурился. — Ах, да…! Вы были на исповеди… Какой же смысл замаливать грех, если на следующий день снова в него впадать? Он вплотную подошел к Адаму и чувственно провел рукой по внутренней стороне бедра. — Не трогайте меня! — он с отвращением ударил Себастьяна по руке. — Что же?.. — елейно пропел Себастьян в самое ухо, коснувшись мочки кончиком языка. — Или только служителям Господа можно? Ведь я нежнее, я заботливее… Со мною намного слаще… И я не обижу… Адам, оцепенелый, стоял, испуганно глядя в плотоядно смотрящие нечеловеческие глаза. — Брось! — Себастьян остервенело выхватил из дрожащей руки лист и отпустил его в раскрывшееся, впустившее бодрящий осенний холод окно. — Не надоело ли играть в эту романтику? Тебя, поруганного, не утомило ли каждую ночь взахлеб переписывать и читать бестолковые стишки?! Неужели думаешь, это что-то изменит?! Он понизил голос и, наклонившись, с язвительной улыбкой прошептал прямо в губы Адама: — Или думаешь, что белое одеяние певчего скроет твою грешную плоть?.. — Ваши слова мне противны! — омерзение скривило губы Адама. — Да ты сам себе противен, — равнодушно отрезал Себастьян. — Кто вы такой? — сквозь зубы процедил Адам. Себастьян беззащитно приподнял руки. — Ну, ну, успокойся! Я всего лишь дворецкий, а ты… Ты просто спишь… Адам почувствовал, как его тело обмякает, веки будто наливаются свинцом. — Нет, нет…! Не надо…! Не трогайте… — он упал на руки подхватившего его Себастьяна. — Слишком давно спишь в своих розовых грезах, мой мальчик… — целомудренно поцеловав в лоб уснувшего Адама, тот отнес его в дортуар.

***

      Последний разговор осел тяжкой ношей на сердце Адама, и даже хмельному сну, навеянному демоном, было не под силу забветь его. — Оливер… — вполголоса спросил Адам, завязывая Сиэлю галстук. — Вы с Себастьяном… Близки? — И что с того? — с будничной прохладой ответил Сиэль, смотря в сторону. — Но… Почему ты мне раньше не рассказывал? — Адам капризно выпятил нижнюю губку. — Ты не спрашивал, — Сиэль невозмутимо надел блейзер и собрался идти. — Оливер! — Адам придержал его за руку. — Почему ты все время убегаешь от меня?! Почему не можешь открыться? Он заморгал чаще, не скрывая влажный блеск в глазах. — Неужели ты не доверяешь мне?.. — Оставь меня в покое! — Сиэль вывернул руку и смерил надменным взглядом Адама, который вот-вот заплачет. — И перестань на меня смотреть, словно я обмазан шоколадом. Ты иногда меня смущаешь… Жадно рвущееся к солнцу, теперь уязвленное сердце Адама с истошным воем сорвалось вниз. Знал маленький Мефисто, чем больнее задеть.       Уединившись с Себастьяном в оранжерее, Сиэль рассказал ему о вчерашнем разговоре с Гробовщиком. — Это он, Себастьян! Это Дешайес убил мать Адама. Мы можем именем Ее Величества арестовать его, и все будет кончено! — Увы, нет, милорд… — Себастьян отрицательно покачал головой. — Каким бы смешным не казалось, но у нас нет ни одного доказательства, что в убийстве мальчиков виновен он. — Себастьян! — Сиэль истерично закричал. — Я так устал от всего! Я больше не могу есть эту еду! Не могу заправлять постель! Не могу смиренно сносить наказания сумасшедших учителей! — Потерпите еще немного, милорд… Паззлы уже почти сложились. Себастьян вышел на улицу, провожая долгим взглядом легкую поступь Сиэля по подернутой мертвенной желтизной траве. Нет… Напрасно остывшее солнце пытается ее согреть… Однако людской лжи хватит с лихвой, чтобы сжечь всю землю.       Вечером Адам отыскал Сиэля (тот, как обычно, сидел в гостиной) и, подойдя к нему со спрятанными за спину руками и выражением лица пророка, которому поручены некие глухие, сакральные тайны, выпалил: — Оливер… Я съел листок Гильома со стихотворением… В знак того, что в наших отношениях поставлена точка. Сиэль молча накрыл лицо ладонью. Тут ему было просто нечего сказать, к тому же, сейчас он был озадачен другим: что делать со своей запиской, которая по воле наиглупейшего случая оказалась не в тех руках, а тут еще этот идиот со своим стихотворением. — Оливер… — Адам присел вплотную к Сиэлю, словно боялся, что их кто-то услышит, несмотря на то что в гостиной больше не было ни единой души. — Я вчера украл у Отца Дешайеса твой лист… — Мой лист? — едва сдерживаясь, чтобы не вскрикнуть, переспросил Сиэль, повернувшись к Адаму. — Да. Он его не прочитал — это точно. Он никогда не читает конфискованные записки в тот же день. Тяжкий груз упал с души Сиэля; он радовался и в то же время негодовал: Адам не мог не прочитать попавшее к нему в руки письмо. — Спасибо, Адам… Отдай ее, пожалуйста, мне, — Сиэль старался говорить сдержано, не показывая волнение. Адам достал из кармана шорт сложенный лист. Его глаза сверкнули хитринкой. — Я не читал, честное слово… А, вот, теперь прочитаю! — Нет! — Сиэль попытался вырвать у него записку, но Адам, отстранившись, успел ее развернуть и бегло пройтись глазами. Внезапно его взгляд оледенел. Губы тревожно дрогнули. — Сиэль… Сиэль… — едва слышно повторял он. — Сиэль… Фантомхайв… Будто пораженный молнией Сиэль, не глядя на Адама, с нездоровым спокойствием спросил: — Что ты сказал? Адам, присвистнув, положил лист ему на колени, боязливо пряча взгляд. — Ничего… Сиэль схватил его за руки, с требовательным гневом смотря в перепуганное лицо. — Откуда ты знаешь это имя? Говори! Откуда?! — Больно мне…! Отпусти… Сиэль разжал руки. — Я… Отец Дешайес сказал… Три года назад… Я услышал… — сбивчиво затараторил Адам. — Он разговаривал у себя в кабинете с каким-то мужчиной… Я не помню, о чем они говорили…! — Что еще ты помнишь? О чем он еще говорил? — Сиэль сурово нахмурил брови, наседая на побледневшего Адама. — Ничего, клянусь! — Адам с детской искренностью потряс головой. — Больше ничего не помню! Потом была инициация… — Наплевать мне на твою инициацию, — Сиэль устало вздохнул, закрыв лицо руками. — Мне так надоело все…! Я так устал… И хочу принять душ. — Ну… — Адам с шаловливой таинственностью посмотрел в угол гостиной. — У меня есть ключ… И сегодня в душе никого нет…

***

      Ветер, вольготно гуляющий по ночным крышам башен, взвывал, аккомпанируя скрипке Себастьяна. Демон, со сдержанной радостью, сосредоточенно прикрыв глаза, планомерно выводил аккорды «Реквиема». — Эй! Не помешал ли я тебе? Оклик заставил Себастьяна оглянуться. — Уильям! — он осклабился, глядя на стоящего в нескольких метрах от него худого мужчину в черном костюме. — А я все думал, когда же ты придешь оплакать сотни душ… — На данный момент меня интересуют не сотни, а только одна! — Уильям огладил растрепавшиеся подлунным ветром аккуратно причесанные волосы. — Ах, да, — Себастьян похотливо провел языком по верхней губе. — Признаюсь, на эту одну я готов был бы променять все души мира! — И думать забудь, — Уильям свирепо смотрел на него сквозь очки. — Она должна быть исключена из списка мертвых! — Нет, нет, подожди, подожди.! — Себастьян замахал смычком, сладостно закатив глаза. — Не рассказывай про свой уникальный случай…! Прошу, доставь мне наслаждение сперва рассказать про свой! Уж прости, Уильям, но твой труд напрасен… Душа, о которой ты так печешься, неразрывно связана с душой моего хозяина… Да, да! Я сам последнее время над этим ломал голову. Себастьян, незаметно оказавшись позади Уильяма, осторожно снял прилипший к его жакету листик клевера. — Не подходи! — Уильям щелкнул секатором. Отскочивший в сторону Себастьян с издевкой усмехнулся. — Понимаешь, — он аккуратно разорвал пополам листок. — Две души, будто скрепленные, связанные друг с другом еще до рождения… Будто одна на двоих... Раньше мне не доводилось с таким сталкиваться… И стыдись, Уильям, что я первый, кому повезло найти столь редкий случай! Право, я непременно должен его запатентовать! Он вдохновенно смотрел на соединенные в пальцах половинки клевера. — Нет, нет…! Переписать судьбу одного можно… — он ухмыльнулся, бросив короткий взгляд на Уильяма. — Можно было раньше… Но контракт с демоном первичен! Поэтому жнецы здесь бессильны, а я по умолчанию на поводке не у одного, а сразу у двух… Себастьян почесал затылок, словно что-то припоминая. — Меня еще насторожил тот раз, когда мне не удалось изъять его душу… Но теперь наконец все стало на свои места! Соглашусь, я оплошал… Нет, контракт был заключен, но только с одним, а в этом случае — не может быть завершен, пока его не заключит второй! Кто бы мог подумать…! Благо, скоро все закончится, и у бедного мальчика не будет другого выхода… Дети боятся смерти, что ни говори. И он, и мой хозяин были и остаются детьми, и от этого, Уильям, никуда не деться, — Себастьян устало махнул рукой. — А всю патетику о мучениках оставь фарисеям! — Ты чудовище, Себастьян! — крикнул Уильям, с презрением глядя на него. — Ты все это время обманывал своего господина… — Каждый живет, чем может, мой друг, — Себастьян бесстрастно сложил руки на груди и посмотрел на припорошенные пепельной пылью тумана звезды. — Напрасно ты… Я вовсе не врал ему. Лишь не говорил… И что бы изменилось, если бы он узнал об этом раньше? Лишь зря себя терзал бы… Всему свое время. — Согласись, между ними ты чувствовал себя кастрированным псом, не так ли? — Уильям ехидно улыбнулся краешком рта. Себастьян, сняв перчатку, осмотрел левую руку. — Пожалуй… Чем ближе мальчишка был к моему хозяину, тем слабее становилась связь между нами… Сознаюсь, я поначалу даже ревновал! Однако теперь кое-что понял! — он сделал несколько шагов навстречу Уильяму и, дружественно улыбаясь, протянул руку. — Не нужно ругаться — всегда стоит находить компромисс, Уилл! Не вмешивайся в то, что принадлежит мне по праву, а я не трону ни одной души в этой школе. Ты все равно ничего не сможешь изменить, так изволь заниматься своей работой! — Я не намерен торговаться с тобой, проклятый! — Уильям остановил его, выставив секатор вперед. — Мальчик должен жить! — Так, будет! — бросил через плечо Себастьян, подойдя к краю крыши. — И жить, и радоваться, и любить, и… Mit Freuden meine Künste sehn, Ich gebe dir, was noch kein Mensch gesehn…! (2) Он басовито пропел, вскинув левую руку, и нырнул в ночное марево.       Дождавшись, когда Адам закроет дверь в душевую на ключ, Сиэль принялся раздеваться. Он уже не прятался от Адама. Теперь ему было, по правде говоря, все равно. Он снял рубашку, даже не пытаясь прикрыть левый бок… Он понимал, что Адам все увидел… Полностью раздевшись, они впервые увидели друг друга в своем природном естестве, на самом деле, мало чем отличающиеся друг от друга. Сиэль, ранее не обращавший внимание на тело Адама, да и не пытавшийся этого делать, теперь смотрел на алебастровую, даже на глаз нежную кожу, так естественно украшенную золотистыми брызгами веснушек, покрытую неровными молочно-белыми шрамами, свежими царапинами и синяками. Они были почти повсюду, даже на внутренних сторонах тощих мальчишеских бедер… — Больно?.. — тихо спросил Адам, бережно коснувшись левого бока Сиэля. — Нет, — безучастно ответил тот, смотря в стену. — Я же вижу… — тоскливо выдохнул Адам, включая воду. — Что ты можешь видеть? — Сиэль иронически усмехнулся. — Ты все время закрываешься, молчишь, будто не доверяешь никому… И даже мне. Адам вовсе не давил на него, не пытался выведать подробности происхождения клейма на его боку. Он просто хотел искренности, тепла, чистоты — чего был лишен, по крайней мере, последние несколько лет. — Адам, — Сиэль коснулся большого синяка на его бедре. — Что Дешайес делает с тобой? Адам понуро смотрел в пол. — Что же ты молчишь, Адам? — он потряс его за плечи. Тот поднял на Сиэля покрасневшие глаза. Сиэль тяжело дышал, не убирая рук. — И давно? — он настойчиво склонил голову. — Три года назад… — пробормотал Адам. — Что «три года назад»? — Возьми меня за руку, пожалуйста… Сиэль сжал дрожащие пальцы Адама. Внезапно пропали каменные стены замшелой душевой, и тусклый подрагивающий свет, и мерный звук струящейся воды… Увидел Сиэль… Нет… Сиэль и Адам увидели пропахшие фимиамом высокие своды часовни, седого священника, монотонно бубнящего слова инициации: «Служите верой и правдой нашему хранимому Господом Кельтскому братству, дети мои! — он поднес к губам каждого из двенадцати покорно склонивших головы юношей распятье, — Именем Господа нашего примите от меня поощрение в сей торжественный день!». Увидели они и до смерти перепуганного рыжеволосого мальчика, жавшегося к священнику, пытавшегося найти рядом с ним единственное спасение. Один из юношей подошел и, взяв его за руку, повел за собой. «Папа…! Я не хочу идти с ними! Мне страшно! Папа, останови их, пожалуйста!» — мальчик попытался вырваться, но священник молчал, провожая исполненным власти стеклянным взглядом новопосвященных кельтских братьев. Видение покинуло держащихся за руки Сиэля и Адама. — Что было дальше? — Сиэль сжал зубы, смотря в заплаканные бирюзовые глаза. — А ты как думаешь?! — вскричал Адам. — Долго они делали это? — Сиэля изнутри распаляли злость и непонимание, но лицо его оставалось непоколебимым, и лишь тяжелое дыхание выдавало его. — Около месяца… Поначалу это было так страшно и… Больно… Но потом все куда-то исчезло… Боль прошла… Я их не видел… Я не помню… Нет, я помню, потом Отец Дешайес куда-то уезжал, а вернулся очень-очень злым и… Сам сделал это… Иногда вспоминаю… Больно… Очень больно…! И он все говорил страшные слова, — Адам приник к уху Сиэля. — Он говорил: «Я позабавлюсь с тобой так, как над ним в аду черти позабавятся!». Сиэль, не произнося ни слова, сжимал руку Адама, позволяя тому выговориться — сейчас Адаму это было нужно как никогда: говорить, держать за руку, понимая, что его слушают, что его понимают… — Он говорит, что если я буду терпеть и делать это, то больше ни один мальчик не погибнет! И я… Вот так терпишь… Сначала больно, и помнишь, и плакать хочется, а потом вот так погладишь… — он с нежностью младенца погладил бок Сиэля. — И все забыто, и никакой боли нет, и все прошло. Тут Сиэль не выдержал и крепко сжал его голову. — Твой отец врет, ты понимаешь это?! — он напряженно ухмыльнулся. — Твой отец — чудовище! Это он убил твою маму, а все это время вливал тебе, идиоту, в уши всю эту чушь, чтобы спокойно трахать тебя! — Нет! Не смей говорить так, Оливер…! — взвизгнул Адам, ударив Сиэля по руке. — Я тебе никакой не Оливер, слышишь? — он больно перехватил его руку. — Зачем ты каждый вечер приходишь к нему? Боишься, что он убьет тебя? Да в твоей ситуации давно пора самому вздернуться! — Нет, нет, Сиэль…! Не говори так, прошу тебя…! Я должен… Должен терпеть ради мамы… — Твоя мама умерла! — Сиэль истерически расхохотался. — Ты ее не вернешь, если будешь каждый день ложиться под этого старого помешенного извращенца, неужели ты это не понимаешь, Адам?! — Нет!.. Не смей! — Адам, содрогаясь в рыданиях, изо всех сил пытался вырваться из рук Сиэля, крепко и больно сжимающих его предплечья. — Адам, перестань наконец убегать от реальности и попытайся принять ее… Жизнь не такая, как твои стихи и сказки — она полна злых людей, которые причиняют нам боль… Каждый день. — Ты говоришь противные Богу слова, Сиэль… Бог завещал нам любить всех людей, какими бы они ни были! Любить и ценить каждый наш прожитый день! Смиренно претерпевать любые испытания. — Нет никакого Бога, Адам! Если бы он был, допустил ли он, что бы ты такое пережил? — Хватит, прошу тебя! Не надо… В конце концов, если бы я не терпел, то никогда бы не встретил тебя… — Адам с трепетной осторожностью обнял Сиэля за плечи. Сиэль чувствовал, как подрагивает тело мальчика, что обычно бывает после продолжительного плача. Вода текла по его лицу, и он не знал, плачет ли он сам или нет. Рука непроизвольно прижала к груди намокшую рыжеволосую голову. Сиэль просто молчал, давая Адаму выплакаться. Так было нужно сейчас… — Я противен тебе? — Адам поднял голову, обреченно смотря из-под вспухших век. — Перестань, — Сиэль обхватил руками скулы Адама и вгляделся в исполненные кроткого глубокого страдания всего рода человеческого глаза. Он смотрел и не понимал… Не с презрением…! С болью отчаяния не понимал, как может теплиться столько любви к жизни, столько веселья и радости в этом горячем, всепрощающем сердце, биение которого он ощущал всем своим телом! И эти губы… Окаянные губы, обличающие слабость… Припухлые, мокрые, пролитые сладостной, подобно клубничному джему, кровью желания, блудливо приоткрытые, они были сейчас так близко. Сиэль постарался замереть, дабы ни одним движением тела не намекнуть. Каждая клеточка горела в стыдливом любопытном страхе, будто окаченная горячей водой после обморожения. Еще есть шанс. Не противиться — довериться. Поздно. Первый поцелуй и с мальчиком: до дрожи неприемлемый, но отнюдь не противный, подобный горькой ванили. Сиэль не сразу разжал зубы. Адам с нежной настойчивостью ткнулся в них языком, рождая желание раскрыться, принять его прикосновения. Отстранившись, давая отдышаться с непривычки, Адам посмотрел вниз и смущенно хихикнул, прижав ладонь ко рту. Сиэль, надеясь, что теплая вода скроет бросившуюся на щеки красную пыльцу, подался бедрами назад, но Адам, положив руки на тонкую талию, нарочно прижимался к нему. Господня обитель навсегда сберегла в ветхих стенах школьной душевой мягкие, с тревожным обожанием напечатленные прикосновения оскверненных раскрытых горячих губ к субтильным плечам и выпирающим ключицам, с аристократичной красотой которых мог равняться разве что самый изысканный фарфор, смак леденцовой пыльцы сосков цвета крылышек эльфов, свято хранивших невинность персиковых деревьев. Поцелуи в шею, сравнимые со щекоткой, вызвали у Сиэля непроизвольный стон и улыбку, захотелось тут же опустить голову. — Тихо, тихо… — успокаивающе прошептал Адам. — Это не больно, это приятно… Сиэль доверчиво запрокинул голову, принимая новые, весьма необычные и острые ощущения, вызывающие сладостную морозную дрожь во всем теле, особенно там, внизу… Рука Адама незаметно скользнула по мокрой груди и животу, очертя точеные линии талии и бедер, дабы сделать поцелуи слаще. — Что ты делаешь? — смешанный с коротким стоном выдох пуганым, но опьяненным желанием слиться с запретным огнем камелька мотыльком вырвался из груди Сиэля, когда руки Адама коснулись сладкого места. — Просто стой так, — тихим шелестом рыжих колосьев, зеленым шепотом вечного лета прозвучал нежный приказ юного мученика, одурманенного порочной страстью. О Сиэль, мой небесный мальчик! Не чуждо ли тебе земное? Это были ранее знакомые ощущения: Сиэль иногда делал сам эти вещи, от которых потом бывало мокро и стыдно, несмотря на то что это никто не видел… Но он не представлял, что это может сделать кто-то другой: ну откуда посторонние руки могут знать, где и как потрогать?.. По крайней мере, пока они сообразят, пройдет немало времени, и, упаси бог, хозяин этих рук спросит, что ему делать! От одной мысли, что ему придется что-то отвечать, формулировать какие-то гадкие выражения, Сиэль впадал в ступор, тем более он знал, что от небрежного движения может быть очень больно. Однако у Адама все получалось как-то само собой, так деликатно и естественно, как бы Сиэль все делал сам. Чувствуя горячий приток крови к низу живота, он, напрягшись, сжал зубы и боялся с непривычки дернуться — в противном случае Адаму придется начинать все сначала. Адам внимательно следил, как отзывалось тело Сиэля на его ласки, без малейшего намека на улыбку, будто не видел в этом ничего постыдного. Сиэль все же не решался посмотреть ему в лицо, благо, один глаз прикрывала давно намокшая повязка. — Не спеши… Я не прекращу, я не устал, — Адам прикусил губами мочку уха Сиэля. Обнадеживающий шепот пролил последнюю каплю воска, пахнущего пряным вереском, первородным теплом греха заполнившего первозданную чистоту юного лона, растекшегося по щекам стыдливо-неизбежным румянцем, сорвавшегося с губ благородно-сдержанным молчанием. Вода покорно омывала следы позора любовной слабости, а они стояли, просто держась за руки, опьяненные молочной нежностью, безвозвратно опалившие крылья костром аутодафе. Продолжительный стук в дверь заставил обоих пробудиться. Сиэль машинально выключил воду. — Открывайте немедленно! Я знаю, что вы там! Голос, без сомнений, принадлежал Дешайесу. Неужели он следил за ними? Или просто, не обнаружив в постели, решил поискать по всей школе? Сиэлю сейчас это было не важно. Он прочитал по губам и жестам Адама: «Надо открыть. У него есть ключи». «Ты с ума сошел?» — беззвучно прошептал Сиэль, постучав пальцем по виску. Однако спорить долго не пришлось. Ключ зловеще повернулся в двери. Адам запуганным зверьком жался к холодной каменной стенке, закрывая Сиэля собой. Дешайес, не произнося ни слова, грузной поступью зашлепал по мокрой плитке, подбирая полы рясы. Как только он подошел почти вплотную к обнаженным мальчикам, Адам испуганно ахнул, сильнее прижавшись к Сиэлю. Настоятель молча и терпеливо ждал, когда Сиэль, старавшийся незаметно прикрыть левый бок, поднимет на него глаза. Поднял. Вдруг, будто судорожно пролистав назад страницы давно пылившейся на самой верхней полке книги, что-то бесстыдным взмахом вороньего крыла ударило его по лицу. О, этот плотоядный взгляд…! О, этот голос, тщательно и мерно, как лязг заржавелой стали кандалов, вторящий алтарю, окруженному гнетущими взглядами черных масок, Конфитеор (3). «Это невозможно!» — едва не вырвалось у обезумевшего Сиэля. — В постель немедленно… — холодно процедил Дешайес. Сиэль и Адам спешно натянули одежду на мокрое тело и побежали в спальню. Настоятель, подобно соляному столпу, стоял, повернувшись спиной к двери. Улегшись, Сиэль молча подвинулся, откинув одеяло с половины кровати. Адам, поняв его без слов, лег рядом. — Вляпались мы… — вздохнул Адам, перебирая мокрые волосы Сиэля. — Тшшш… Спи, — тот, устроившись поудобнее, закрыл глаза. — Спокойной ночи, — Адам поцеловал Сиэля в щеку и, крепко прижавшись к нему, уснул.