You'll Be Mine / Ты будешь моим

      Заставить Юнхо вести себя честно у Ёсана в эту ночь получается скверно. Непривычная зажатость и минимум слов в разговоре. Зато сверление бармена в открытую идёт на самую высшую оценку. Кану от этого хочется посмеяться, а затем поплакать на таком сильном и любимом плече. Любимом. Что ж, не так это и неожиданно вышло. Ёсан очень чутко такое в себе различает. Идёт переосмысление внутренних барьеров. А если дело доходит до них, то это означает, что перешатывается вся устойчивая иерархия эмоциональности Кана Ёсана.       – Будешь и дальше так прожигать нашего бармена взглядом, подумаю, что ты решил мне уже изменить, – шуточный тон, но немного нервная подоплёка. У Чона и вправду взгляд очень тяжёлый сейчас.       – Да неужели? Не я же тут его ещё пять минут назад за руки лапал, – выплевка летит смело и как раз аккурат в момент нахождения Сана поблизости. Тот фразу слышит.       – Юнхо, если Ёсан и позволил себе такую вольность, то лишь из чистых помыслов. Не нужно додумывать лишнее. Твой парень очень порядочен, – протирание стойки не мешает лаконично вплести свой монолог. Кан тушуется, но, кажется, для вида. Ему интересна реакция на это в данный момент Чона.       – Я это и без тебя знаю, Сан. Но проехали. Я понял, – взгляд односекундный. Чхве примирительно кивает. Юнхо оборачивается к Ёсану, который весь чуть не светится в данный промежуток времени. – А ты чего такой довольный?       – Я смотрю на своего великолепного парня. Не имею права?       – Имеешь.       – Флиртовать ты так и не научился.       – А стоит ли теперь?       – Определённо бесполезно, Юн. Ведь я уже твой.       – Был бы здесь твой дружок, то обязательно бы добавил: «Меня сейчас вырвет…»       Кан громко рассмеялся. Глубоко и красиво. Чон снова подвис.       – Как ты это делаешь? – Юнхо внимательно всматривается в глаза напротив, стараясь угадать, что под собой скрывает эта многогранная радужка, что так затягивает и не даёт оторваться.       – От сердца. Так вернее. Поэтому ты это и чувствуешь.       Ёсан берёт в свою ладонь руку Юнхо. А тот, кажется, только теперь понимает, что такое дыхание кожей. И его слишком много оказывается на одного.       – Идём ко мне.       – Я думал и не предложишь.       – О, так всё же дулся, но ждал? – улыбка расцветает довольной победой на губах Кана.       – Я мог бы продолжать дуться даже у тебя в квартире, что бы ты тогда предпринял? – Юнхо растёт сам в своих глазах. Ёсан эту ноту улавливает и снова поразительно тонко дарит ему ту улыбку, которая обещает сегодня ночью многое.       – Тебе раскрыть все карты прямо перед людьми, или дотерпишь до дома?       – Ох, чёрт, Ёсан! Поехали уже…       Хватка крепко дёрнет на себя такого повеселевшего Кана, а пристальный взгляд по ту сторону стойки едва заметно на это сощурится. Такая искренность даёт право на должную зависть других…

***

«Ты продолжаешь дёргать меня за рубашку, Чтобы просто притянуть меня поближе. По одному шагу за раз. Твоя кожа против моей. Я просто чувствую, как ты подо мной крепко держишься, Чтобы быть теснее, Чтобы быть ближе...» (c) Chiodos – "If I Cut My Hair, Hawaii Will Sink"       Не стоило Кану надевать эту абсолютно подходящую ему рубашку. Она лилась по телу, как змея, а сбрасывалась ещё проще, потому что была полупрозрачной.       – Ещё раз что-то подобное наденешь в бар, на следующий день не встанешь, – громким стонущим вызовом в открытые губы Кана. Тот теряется уже с порога.       – Теперь…я…хо…чу…это…прове…рить, – едва различимо и по слогам. Укусы возобновляются, переползая на открывшуюся шею Чона.       – Ёсан~и… У меня…прежние…ещё…не зажили, – и невозможно от этого устоять. Потому что весь его. Весь кановского назначения и пользования. И это не истереть, кроме как до крови. Но с этим изумительно справляется сам Ёсан.       – Добавим красок… Ты…всё…ещё…моё…самое…любимое… полотно, – Кана ведёт точно также, как и чушь, что просто поточно исходит из него под действием одуряющего токсина. Его имя Чон Юнхо. И это имя стало слишком трепетно отзываться в его груди вот уже с пары недель назад.       – Чёрт, Ёсан~и… – гонщик заучено пробивает все углы, чтобы довести их снова, не включая света. Это становится закономерным и таким родным обстоятельством. Но однажды Юнхо смёл с тумбы любимую работу Кана в стекле… И это обстоятельство уже было далеко от приятного.       Напор из Ёсана можно выкачивать на всю ночь. И это так вставляет Чона до тех самых разрядов импульса, что пробиваются из-под кожи россыпью, стоит об этом лишь подумать. Кан открыт и настолько в правильном смысле слова развратен, что у Юнхо нет сил даже на мнимое сопротивление всем его желаниям и прихотям, что возникали в их интимном слиянии в этих полузанавешенных стенах с фотографиями левых лиц. Кан не требовал этого вовсе, но смело наводил на нужное ему и оттого такое естественное в их тандеме. Чон пропитал насквозь свою неуверенность всем этим абсолютным партнёрским доверием. Творить шалости, что не предназначаются для третьих лиц, – поистине лучшее откровение, которое испытывал Юнхо за всю свою недолгую пока жизнь.       Кан сегодня намерен "править балом". Это подмечает в тонкости сам Чон. Власть отдаётся обоюдно свободно и на равных просьбах. Но Ёсан сегодня даже не просил. Юнхо всё счёл итак красноречиво по его действиям.       – Юн~и… Я хочу того, что может тебе не понравится, – гонщика опрокинули на кровать, раздевая уже по привычке самыми ловкими пальцами, когда вопрос неожиданно выявляет себя на моменте стягивания чоновской футболки. Кан седлает его с уверенной осанкой, но замирает после откидывания верхних вещей.       – Не пони…       – Я хочу сегодня быть сверху, – в освещении фиолетовой дымки окна его взгляд трудно считать. Руки плавно скребут по животу, пробираясь медленно-тягуче наверх. Юнхо пребывает в шоковой терапии. У него нет на это заготовленной речи. – Ты против, да?       Наклон максимального сближения. Языком по соску и чуть крепче проверкой на зуб, мокро обводя затем по незамысловатой окружности. Ёсан готов вылизать всего Юнхо, получая должное на это внимание. Изощрённо вытравить каждый вибрационный позыв, чтобы продолжать, не останавливаясь даже на секундную передышку. Покусывания с влажным зацеловыванием ключиц. Самое любимое место Кана, которое пестрит его прежней работой ещё с пары дней назад. Истинное искусство штрихов и "пятенных" зарисовок. Шея остаётся напоследок. Не как самая малозначительная деталь, а как самая вкусная. Ёсан её испробует тоже до красноты и слюнных облизываний. Но Юнхо всё ещё молчит. Хотя стонущие хрипы, что идут гортанно и надрывно, устраивая проверку связок, сложно охарактеризовать этим молчанием.       Резкое поднятие своего веса, чтобы, наконец, перейти к полному обнажению всех мотивов и инструментов для их извлечения. Стаскивание штанов с Чона Ёсан намеренно производит грубо, как и второго атрибута мешающей сейчас ему одежды. Член выпускается из трусов под самый облегчённый выдох гонщика.       – Ты мне ответишь, Юн~и? – самое прелестное произношение с долей мягкого заигрывания, пока Кан сам освобождает себя от своих узких джинсов, вдобавок стягивая и трусы.       Быть полностью голым перед Чоном кажется теперь таким же естественным, как дышать. Рука плавно проходится по вставшему члену в разведённой позе ног, потому что Ёсан снова нависает в полустоячем положении над Юнхо, проминая под собой коленями их мягкую кровать. Доминирование зарабатывается односмысловыми жестами и прожигающе тяжёлым взглядом.       – Твоя взяла… Блять…       Юнхо стонет вновь, только уже от падения собственных рамок, которые так умело может сбрасывать с него Кан. Ведь с себя он их сбросил уже давно, как ту самую лишнюю змеиную кожу.       – Тебе понравится, Юн… Обещаю… – безрассудная, но многообещающая улыбка, от которой у Чона пробегает самая горячая дрожь по телу.       Ёсан ускользает быстрым манёвром. Как он успевает переметнуться обратно – томная загадка, но Юнхо слышит эти звуки знакомого шелестящего пакетика. Кан наваливается сверху, проезжаясь вставшим членом об его собственный. И Чон надрывисто стонет.       – Юн~и, ты точно готов?       – Да-а…       – Повернись ко мне спиной.       Соскальзывание изящных линий и капелек пота по позвонкам идёт так приятно, что можно в этом потеряться. Гонщик повинуется, когда перекатывается на живот. Но Кану этого становится недостаточно для того, чтобы быть удовлетворённым видом прекрасного.       – Встань. На. Колени…       Это шепчется прямо над ухом в самой изощрённо-томной манере. И Ёсан уверен, что Чон вздрогнул сейчас именно от этого, а не от шлепка по ягодице. Но двойная отдача выйдет всё равно приятней…       Приказ волевой тяги голоса выполняется, и Юнхо постыдно пока для себя самого оказывается в самом открытом положении своего доступного места. И Кан на этом моменте выдыхает слишком громко и прерывисто.       – Ты так заводишь…блять…       Капли смазки перетираются в пальцах, что вытворяли много шаловливых вещей в этой комнате. И сам Юнхо был их участником. Эти пальцы способны на многое. И Ёсан будет использовать их мастерство так умело, как на это способен только он. Поглаживания по яичкам с продвижением вверх, трепетно проезжаясь по кольцу сокращающихся мышц. Это доставляет долю наслаждения только лишь части зрительного контакта. Когда проталкивается первый палец, Чон напрягается. Это замечает и сам Кан, что трепетно начинает прокладывать своими лёгкими засосами всю спину Юнхо, начиная снизу, не переставая проникать внутрь смазанным пальцем. Добавление второго и начало прощупывания того самого важного места. У Кана этот процесс должен занять не более минуты. Анатомия разнится не во многом, свои навыки в этом успешно помогают ему. Разрабатывание заднего прохода идёт уже на расширение поступательных действий. За всё это время из Юнхо не вырывается более чем пара выдохов высокого шипения. Но это Ёсан проработает в другом вокальном диапазоне, чтобы звуки стали намного выше и глубже по своему извлечению.       – Потерпи, мой сладкий… – такая слащавая отчасти вольность Кану слишком близка.       Движения хлюпающими проталкиваниями вторят таким же звукам по всё той же липкой спине Чона. Ёсан старается показать, что значит доверять, не сомневаясь в своём первоначальном решении на нажатие без аргументов. И этот аргумент как раз находится в очень подходящий для него момент. Юнхо выпускает этот различимый стон с выдавливанием остаточного гортанного воздуха. И Кан улыбается ещё ярче, засасывая область под самой шеей. Уверенные толчки идут ровно по заданному углу, и им вторят также не менее уверенные скулежи гонщика.       – Вот видишь, как это приятно…       Но данная приятная сторона пока перекрывает основной замысел, для которого Юнхо всё ещё не готов. Третий добавляется почти сразу после удачных массажирующих действий. Не весь и неглубоко. Ровно наполовину, пока мышцы смогут привыкнуть к такому давлению извне.       Члены обоих находились в неизменной твёрдости. У Кана выдержка сыпалась ровно по краям его расставленных ног перед таким доступным телом. Растяжка не прекращалась, её движения повторял уже и сам Ёсан, потираясь между ягодиц чуть выше. Счёт вёлся на время…       Кан убирает пальцы, перепачканные в прозрачной жидкости, и почти одновременно с этим начинает проталкивание себя вовнутрь. Наполовину – для привыкания, по основание – для насыщения их целого. Чон выгибается едва заметно, а руки съезжают по кровати, не фиксируя себя так удобно, как прежде. Ёсан просто продавил его под собой, втирая Юнхо в подушку лицом.       Толчки резкие и монотонно замирательные. Такие, которые любит сам Кан. В их иных позициях на мягкости развратных простыней. И пусть это станет новым откровением перед тем, как они издохнут вытравливать из друг друга эту страсть. Ёсан набирает темп. И Юнхо набирает свой голос. Не держащие его самого ноги, разламывающая скорость и самый тонкий и глубоко пронизывающий клубок тех нервов, что задевается Каном.       – Хочу…тебя…видеть…       Ёсан вынимает член, переворачивая ничего не понимающего Юнхо перед собой. Сильно разомлевшего Юнхо… Такое не увидишь при дневном освещении и в трезвости нераспутного разума. Это вскрывается только сейчас под упором натиска желания и обоюдной смелости в предоставлении удовольствия друг другу.       Кан давит на бёдра, раздвигая их сильнее, как этого позволяет растяжка Чона, а затем снова входит в него. И разом проходясь по простате. Попадание на везение в такой незафиксированной позе. Но Ёсан продолжает свои толчки только под таким углом. Юнхо открыто смотрит сейчас на своего парня и издаёт самые откровенные выдыхания на максимально для него высоких нотах. Кан не отрывает своего взгляда в ответ, сжигая остаточную недосказанность. Они полностью наслаждаются друг другом. Они пресыщаются и не дают себе повода на ложные выводы.       Первый поцелуй такой откровенности выходит жалящим. Ёсан, наконец, дорывается до слишком бледных губ, иссасывая их полностью в глубоком проникновении с языком. Хватка Чона в этот момент способна проломить кановскую шею, но тому так плевать, что высасывание воздуха доводится до лимита их общего кислорода на продыхание. И оба жадно заглатывают его, уже отстраняясь.       – Я…даже…к себе…не прикасался…       И эта выталкиваемая под напором Ёсана правда даётся Юнхо лепетом в сравнении с прежними громкими заявлениями на его неоспоримое наслаждение, получаемое так искусно просто.       – Тебе…и…не…придётся…       Кан вторит своим словам на каждом проталкивании и вынимании члена. Скорость играет такую же ключевую роль, как и точка соприкосновения во внутренних стенках Юнхо. Совмещение этих двух аспектов даёт Ёсану безграничную власть над ситуацией и ведёт их обоих к приближению пикового момента.       – Хочешь…кончим…уже…сейчас…?       Чон не осознаёт сейчас ничего. Ни того, что у него есть какие-то личные привилегии на желания, ни того, что он может произносить что-то членораздельное и состоящее из более трёх слов. У него не хватит на это голоса. Элементарно не хватит даже дыхания. Мотание головой идёт хаотичными движениями, из которых следует единственно верный вывод:       – Кончай…       Ёсан вдалбливается в Чона закреплённой моторикой на самую максимальную скорость из его возможных сил и одновременно начинает надрачивать изнывшийся по ласке член Юнхо. Это даёт стимулирование по двойному обхвату, из-за которого ожидаемо первым не выдерживает сам гонщик, выплёскивая свою сперму в зажатые пальцы Кана. Тот доводит его до последней капли, пока Чон ещё на автомате вбивается в смыкающийся кулак. Его оргазм сокращает внутренние стенки мышц, которые уже стимулируют самого Ёсана, чтобы тот, протяжно выскуливая, кончил за Юнхо следом. Падение самое приятное. Дыхание самое вымученное. Эмоции самые искренние…       – Я люблю тебя, Ёсан~и, – чистая, нетронутая обрисовкой на словесность правда, которая вылетает из Чона абсолютно легко и непринуждённо.       – И я тебя, Юнхо… – уставшая улыбка поднимается с груди гонщика, чтобы подарить тому самые приятные ответные посылы…