Причини мне нежность

У человеческого сердца есть одна особенность — терпеть горе так, будто оно не закончится никогда и идти по пятам будет до конца дней; растягивать часы тягостных событий на недели, месяцы и полагать, что это несчастье оставит на душе неизгладимый шрам, который, по сути, является лишь ничтожной царапиной и заживёт в считанные дни, в крайнем случае — месяца. Это же касается и обратного: счастье всегда кажется скоротечным, но к нему привыкаешь и привязываешься так, что, лишившись благ, чувствуешь себя абсолютно беспомощным, оголённым куском плоти, уязвимой и лакомой добычей для хищника. Жизнь часто несправедлива по отношению к людям, но таковы её жестокие устои. Хосок тоже привык к безбедной жизни быстро, однако зависимость от роскоши, жажда шика, «золотая болезнь» обошла его стороной. Полгода жизни в поместье пронеслись перед глазами ярким, счастливым, красочным сном без начала и конца, и вот, наступил самый долгожданный день, каждый час до наступления которого Чон с трепетом в сердце отсчитывал и ожидал. 18 февраля — его седьмой День рождения. Первый День рождения, проведённый вне стен детского дома. За полгода их отношения с «господином Мином», в течение которых вампир еженедельно — а порой и чаще — пил кровь Хосока из его шеи или предплечий, стали значительно ближе и мягче, и с недавних пор Юнги гордо носит титул «хён», что уже говорит о том, что ребёнок стал безоговорочно доверять ему не меньше, чем второму хёну, Чонгуку, хосоковой няне и самому лучшему старшему брату. Мин постарается сделать первый День рождения малыша в этом доме самым незабываемым в его жизни. Хосока будит ничто иное, как чьи-то тёплые руки на его животе. Нависший сверху Чонгук с плотоядной улыбкой начинает активно шарить руками под пижамной кофточкой ребёнка, заставив того свернуться в комочек на боку и приглушённо хохотать, выдавая между переводами дыхания громкое: «Хён, хватит! Щекотно, хён!» — С добрым утром, именинник! Именинников положено будить по-особенному! — смеясь, произнёс старший и перевалился поперёк Чона, оказавшись лежащим на нём, зажавшим между своим рельефным крепким телом и кроватью. — Хён, дай вылезти, — Хосок с улыбкой во все пока ещё не тридцать два зуба выползает из-под Чонгука и садится сверху на него, оседлав, как лошадь. Юноша шутливо пытается скинуть с себя «наездника», но тот, крепко ухватившись за ворот чужой пижамы, намертво прилип к спине старшего. Тот, смирившись, изображает недовольную дикую лошадь, насколько это возможно при всей абсурдности ситуации, и несколько кругов наматывает по кровати, ровно шесть раз перепрыгивает через «скалу», образованную скомканым одеялом, после чего, вымотавшись и по-лошадиному, и по-человечески, растягивается поперёк кровати ногами к подушкам и ожидает, пока юный покоритель диких жеребцов не соизволит освободить скакуна от собственного, хоть и небольшого, но всё же трудноподъемного веса. Вспотевший, раскрасневшийся и счастливый, Хосок падает на бок рядом с хёном, улыбаясь устало и закинув одну ногу на поясницу «лошадки». — Ну и тяжёлый же ты, — со смешком сквозь улыбку протянул Чонгук, потрёпывая мальчишку по взлохмаченной головке. Довольный Хосок ластится к руке. — Совсем взрослый уже. Раз взрослый, значит, ответственный, да? Давай-ка мы тебя красиво оденем, чтобы твоим друзьям было приятно сегодня на тебя смотреть. Между бровей ребёнка ложится глубокая складка, а сам Чон несогласно мотает головой, отодвинувшись от старшего. — Я не хочу. Это неудобно, и я буду выглядеть глупо. Вспомнив самого себя в таком же возрасте, Чонгук усмехнулся и, успев за полгода выучить Хосока наизусть, выдал то, против чего у ребёнка никогда не оказывалось аргументов: — А ты представь, как Юнги-хён будет рад видеть тебя в таком костюме. Нарядного, чистенького и аккуратненького. Ты же хочешь его порадовать? Как и ожидалось, мальчик активно кивает, моментально зажав все пререкания в дальнем углу. — Вот и прекрасно. Беги умываться и приходи. Стоит только Хосоку возвратиться с ванной, как он видит девушку в наряде горничной, складывающей поглаженную рубашку, жилетку и штанишки тёмно-синего цвета на его кровати. Чонгук стоит у зеркала в пол и застёгивает пуговицы на своей рубашке, совершенно не стесняясь присутствия посторонней. Вскоре девушка молчаливо удаляется, а старший Чон, уже успевший надеть тёмно-коричневые классические брюки и чёрные дезерты, помогает ребёнку одеться: завязывает шнурки на ботинках, застёгивает пуговицы и поправляет задравшийся воротничок — вырез горла в одежде как всегда очень широкий, чтобы Мину было удобнее пить. Как по звоночку, в дверь раздаётся стук и, не дождавшись разрешения войти, порог перешагивает Юнги с несвойственной ему лёгкой, завуалированной улыбкой, скрывающей за собой километр чистого, сладкого счастья. Раньше Чонгук с Хосоком бы вздрогнули и суетливо, учтительно поклонились, стянув с лица любые эмоции, но сейчас поклон выходит не более, чем приятной формальностью лишь для того, чтобы не забывать, кто всё-таки является хозяином поместья и всех прилежащих к нему благ. Вместо привычного бордового костюма сегодня на Мине кристально-белые жилетка, блуза и брюки, а поверх накинут пиджак цвета слоновой кости с удлинёнными полами, доходящими до колен, и нежными рисунками фиолетовых пионов. И без того мало напоминающий себя обыкновенного, Юнги присаживается на одно колено перед Хосоком, в изумлении распахнувшим глаза, и достает из кармана чёрную бархатную коробочку, которую вкладывает в маленькую ладошку Чона, прикрывая своими собственными, тощими, изящными и бледными. — С Днём рождения, Хосок, — вампир не может скрыть улыбки, нежной, светлой и непривычной для вечной каменной маски. Он оставляет короткий поцелуй на внешней стороне хрупкой ладони ребёнка и с ожиданием наблюдает за реакцией. — Надеюсь, тебе понравится. — С-спасибо, хён, — Хосок, не веря собственным глазам, держит коробочку, как величайшее сокровище и разглядывает её под пристальными взглядами обоих хёнов. Изучив дорогой предмет с минуту, мальчик с нетерпением открывает коробочку и его глаза озаряются восхищённым блеском. — Х-хён, это… вот это красота… — Тебе нравится? Мне казалось, ты по… — Мина перебивают, накинувшись на шею с крепкими объятьями, едва не повалив на пол и оставшись на ногах только благодаря вовремя подставленной за спину руке вампира. — Нравится! Очень нравится, хён! Это так красиво! — Хорошо-хорошо! — посмеивается Юнги и хлопает мальчишку по плечу. — Я рад, только слезь, а то задушишь. Хосок выдаёт скомканное «прости, хён», не взяв в расчёт того, что попытка задушить старшего с вероятностью 100,1% оказалась бы провальной, впрочем, и не зная этого. За полгода жизни в поместье и «кормления» Юнги собственной кровью, каштановую головку Хосока ни разу не посетила мысль о том, что регулярная потребность хёна в крови — это, как минимум, необычно. Еженедельная встреча со старшим в его комнате уже стала привычной и даже приятной. Укус перестал быть мучительным, причиняя боль лишь в первые секунды, впоследствии перетекая в тёплую негу по всему телу, в мёд по венам, мурашки и нежные касания по коже, влажные губы на шее, медленно, понемногу, бережно высасывающие жизнь из блаженствующего тела, совершенно беззащитного и открытого, не понимающего, что оно ходит по лезвию и, окажись Хосок в руках другого вампира, в конце светлого тоннеля его бы ожидал один единственный трагический конец. Хосок, безвинный ребёнок с чистым сердцем, не понимает ещё совсем ничего. Цепочка холодными руками Юнги застёгивается на шее мальчишки, и Чон наконец берёт кулон в руку, любуясь серебряным полумесяцем с тускло светящимся сиреневым камнем, словно закрытым в тесной клетке. «Холодный, как руки хёна» — невзначай промелькнуло в голове ребёнка. Пусть Хосок и никогда не был сильно общительным ребёнком, от одиночества он тоже никогда не страдал. Не менее десятка детей, живших по-соседству, за шесть лет, проведённых в стенах детского дома, стали для него поддержкой, опорой и настоящей семьёй. Когда Юнги сказал, что Хосок может отослать письма с приглашениями всем, кому хочет, вампира второй раз едва не задушили в объятьях.

***

— Он напрашивается ко мне уже с десяток лет. Сейчас, когда до него дошли слухи о том, что в моём доме появился ребёнок, он отказался выслушивать любые отговорки. — Он — это… — протянул Чонгук. Юнги раздосадовано закатил глаза. Его явно слушали в пол-уха. Он вырывает смартфон из рук подростка и откидывает его в сторону. Сердце Чона на мгновение проваливается в пятки, но плавно воспаряет назад к груди, когда недешёвый гаджет шлёпается на подушку и сползает непосредственно на бордовую кожу дивана. — Он — это Ким Сокджин, вампир, мой давний знакомый, — чеканит каждое слово вампир, а от остроты и молний в его взгляде Чонгук невольно расправляет плечи и спину, боясь получить такое же острое замечание за осанку. — Я понял. Он хочет приехать, так? — Да. А я хочу, чтобы вы с Хосоком постарались перетерпеть его присутствие и желательно защитили от него друзей Хосока. Он тот ещё гурман, может и ранить кого. — Понятно, — твёрдо ответил Чон. — Постараемся. — Не постараетесь — сделаете.

***

К вечеру в поместье впервые за долгие годы стало шумно — детский смех был слышен из каждого уголка дома. Посетить праздник в честь Дня рождения сумели одиннадцать детей, не считая именинника, Хосока. Увидеть своих друзей впервые за полгода для мальчишки — главный подарок, и сложно представить, что может обрадовать его сильнее. Сидя за огромным столом вместе со своими названными братьями и сёстрами, кушая вкусную, сытную еду, в тепле и уюте, под звонкий смех друзей, Чон чувствует любовь, тёплым, мягким комочком свернувшуюся где-то под сердцем. Никакой подарок не сравнится с царящей в помещении атмосферой, никакие деньги не подарят ему таких прекрасных друзей, такого же доброго Чонгуки-хёна и такого же чудесного Юнги-хёна. В этот момент Юнги стоит в главных дверях поместья и уже за километр чует едкий коньячный запах чужого парфюма и слышит шум двигателя знакомого чёрного Порше. Машина идеально паркуется у лестницы, ведущей к главным дверям, и из открытой двери касается асфальта нога в начищенной до скрипа лакированной обуви, такой же безызъянной, как и её обладатель. Сокджин остался ровно таким же, каким Юнги запомнил его: та же обворожительная голливудская улыбка со старательно прятаемыми верхними клыками; роскошная чёрная шевелюра, прядями спадающая на открытый лоб; большие полуночные глаза, вечно коварно улыбающиеся; та же бледность, стройность и, кажется, даже чёрный костюм всё тот же, что и лет двадцать назад. Они сталкиваются в немом поединке взглядов: холод, неприязнь, гнетущее равнодушие против изысканности, кошачьей проворности и скрытого лукавства. Сокджин — полная противоположность Юнги, непосредственная, живущая удовольствиями и такая же жестокая, как и сам Мин — это единственная их общая черта. Несмотря на все различия, их отношения, не только деловые, но и почти дружеские, продолжаются уже на протяжении нескольких десятков лет и не перетерпели ещё ни единого серьёзного конфликта. Ким раздражает Мина — Юнги этого и не скрывает. Раздражает чрезмерным свободолюбием, нездоровой страстью к крови, свойственной каждому вампиру, но сдерживаемой теми, кто хочет гармонично уживаться с людьми и не прослыть монстром; своей манерой разговора — заигрывающей, сластной, ласковой, направленной лишь на то, чтобы очаровать, заманить в свои путы, а там делать уже всё, что душе вздумается. — Доброго вечера, Юнги-я! Скучал? — вампир поднимается вверх по лестнице, игриво подмигивая, прямиком к Мину, пока сзади разгружает багажник шофёр Сокджина, выуживая оттуда с десяток магазинных пакетов брендовых марок, полных неведомо чего, но в основном — одежды. — Ничуть. А ты с подарками? Если думаешь, что ребёнок у меня нищеброд, то ошибаешься. У него всего более чем в достатке, — проскрипел Юнги, настроенный к Сокджину, как всегда, с подозрением. Того как никогда не цепляло поведение необщительного вампира, а лишь раззадоривало, так и забавляет сейчас. — Я уверен, твоему малышу, — он намеренно выделяет третье слово, из-за чего Мин через зубы шепчет тихое «блядь», — мои подарки очень понравятся. А это не он, случаем? — Здрасьте, — неуверенно выдал Хосок, поглядывая на красивого незнакомца из-за спины Юнги и цепляясь пальчиками за его пиджак. — Хён, а это кто? Мин вздыхает и, взяв Хосока за руку, подводит его к Сокджину, преднамеренно держась ближе к ребёнку, чем вампир. Улыбка на лице Кима расцветает ещё ярче, и он присаживается на корточки, очарованно глядя на юное создание, запах которого, оказывается, и куражил его с момента ступления на территорию поместья Мина. — Это Сокджин, и он тоже сегодня наш гость, так что веди себя хорошо при нём. — Можно просто Джин, малютка, — протягивает руку Ким, и Хосок, смущённо улыбаясь, пожимает её своей, маленькой и тёплой, в то время как рука Сокджина бледная, холодная, а пальцы от природы слегка по-непривычному изогнуты. — Да, ещё, — продолжает Мин, уже несколько раздражённый тем, что Сокджин, умеющий произвести первое приятное впечатление, такими темпами без труда сумеет влиться в доверие наивному Хосоку. — У Сокджина для тебя там куплено… кое-что. — Пойдём, посмотрим? Их уже занесли в дом. Твои подарки. — Подарки? — глаза ребёнка в мгновение наполняются радостью предвкушения, но Хосок изо всех сил старается унять нетерпеливую дрожь в теле, хоть получается у него и плохо — глаза говорят абсолютно обо всём. — Пройдём в дом, там всё и посмотрите, — поторапливает Юнги, которому, на самом-то деле, просто хочется поскорее с глаз долой эту картину, где Сокджин и счастливый Хосок рядом топают за ручку на пути в гостиную. Чон должен быть счастлив только с Юнги или Чонгуком, но никак не с этим корыстным вампиром. Подарками в гостиной завален весь диван и частично пол, что неимоверно изумляет юного именинника, только переступившего порог комнаты и впервые видящего такое изобилие подарков. Он непонимающе поднимает большие удивлённые глаза на стоящего рядом Сокджина, обворожительно улыбающегося. — Это всё мне? — в ответ ребёнок получает утвердительный кивок и вампир подводит его ближе к горе из коробок — и не только — в разноцветных глянцевых красивых упаковках. — А можно я поделюсь с друзьями? — вдруг спрашивает маленький Чон, что крайне умиляет вампира. Как можно отказать такому чистосердечному, прелестному чуду? — Конечно, это ведь твои подарки, — одобрительно отвечает Ким. Радостный Хосок, позвав всех друзей в комнату, принимается распределять подарки на всех, отчего-то решив делать это, исходя из размера упаковки — у каждого должно быть равное количество больших, средних и маленьких коробок, конечно, исключая именинника. По итогу каждый ребёнок получает немного красивой одежды, много вкусностей, разных мелочей и как минимум один дорогой подарок — игрушку или гаджет. Хосоку достаётся чуть больше, чем всем остальным, но никто не обижается — сегодня ему можно. Разобрав подарки и оставив после себя гору блестящих обёрток, дети уносятся на верхние этажи, неравномерно распределяясь по всему огромному поместью. «Взрослые», Юнги, Сокджин и Чонгук, остаются в гостиной и в собственной компании обсуждают свои, не такие уж и интересные темы, для Чонгука так точно. Он бы с радостью составил компанию детям, старшим из которых лишь на пару лет меньше, чем ему самому, но Юнги не разрешает, говоря, что Чон уже давно не ребёнок. Итак, Чонгук листает новостную ленту Твиттера, врубив качающий рок в наушниках на полную громкость, так, что слышат это и Юнги с Сокджином, а вампиры тем временем снисходят до более личных тем в разговоре, главная из которых — Хосок. — Позволишь мне попробовать его, хён? — первое, что спрашивает Сокджин, как только речь заходит об имениннике. — От него так невероятно пахнет… Это просто сводит с ума. — Не в этой жизни, — сухо, с раздражением выдал Мин, едва не сорвавшись на рык. — О твоих наклонностях я ещё не забыл. — Да ладно, Юнги, — томно прошептал вампир и его рука невзначай проскользнула тонкими изогнутыми пальцами по чужой, напряжённой, как и весь Мин. — Я не буду делать ничего лишнего. Пара капель этой чудесной крови, не более. — Не вижу причин тебе верить. Я говорю «нет». Категорическое, — ставит конечную точку вампир. Но, как и ожидалось, упрямства Джину не занимать. Он, наскоро сняв пиджак и расстегнув пару верхних пуговиц на рубашке, садится на колени перед сидящем в кресле Мином и слегка разводит в стороны его ноги, соблазнительно облизнувшись. — Так и думал, что тебя словами не возьмёшь. Но я готов отплатить иначе, — Ким тянется к молнии на чужих брюках, но его бьют по наглой руке и толкают пяткой ботинка в плечо, едва не отшвыривая на пол. — Не опускайся до шлюхи. Минета от тебя мне точно не нужно, — «хоть я и знаю, насколько ты в этом хорош» — язык чешется добавить, но Мин проглатывает едкие слова. Поднявшись с пола и оттряхнувшись, Джин, кажется, ничуть не оскорблённый, напоследок перед тем, как без слов покинуть комнату, бросает фирменную очаровательную улыбку, в которой Мин всё же просматривает обиду и обещание ответить той же монетой.

***

Когда на поместье опускается тёмной вуалью вечер, маленькие гости понемногу начинают разъезжаться: одни — домой, в свои новые семьи, другие — в стены родного детского дома. Так или иначе, к одиннадцати вечера дом Мина опустевает почти полностью, а остаются там лишь его постоянные обитатели и единственный гость в лице Сокджина. Хосок уже по привычке возвращается в свою комнату к полуночи, счастливый, уставший и намеренный включить телевизор на новостях, чтобы под тихий металлический голос ведущей спокойно уснуть. Но планы его резко меняются, когда, зайдя в комнату, он видит Сокджина, с упоением разглядывающего фотографии Хосока с Чонгуком, недавно появившиеся на стенах комнаты как обязательный атрибут уютной спальни. Заметив ребёнка, вампир отвлекается от занятного дела и в несколько секунд оценивает своё положение и возможности, прежде всего обращая внимание на посторонние звуки, коих в пределах досягаемости не обнаруживается, и это значит, что в радиусе пары десятков метров от комнаты их никто не услышит. Также взгляд его цепляется за внешний вид Хосока — праздничная официальная одежда сменилась просторной белой футболкой с широким вырезом и простыми домашними шортиками. Шея Чона обнажена и беззащитна, что значительно упрощает задачу. Вампир в предвкушении облизывается, подходя ближе, и незаметно вдыхает запах Хосока — такой же нежный, как и он сам, с тонкой сладостью и чем-то пряным, напоминающим аромат тёплого молока. Ребёнок в удивлении отходит назад, оказываясь зажатым в угол, словно боязливая жертва хищника. Хотя, впрочем, так оно и есть. — П-простите, что вы здесь делаете? — надломленный голосок выдаёт волнение и предчувствие плохого, и если Сокджин скажет, что ему это непорочное чудо совершенно не жаль — он солжёт. Хосок — чудеснейший ребёнок, просто безгрешный ангел во плоти, но жертва из него ещё более привлекательная, особенно учитывая такую страстность вампира к чистой крови и почти полное отсутствие моральных принципов, которые с годами всё больше выветриваются из души, как стойкий аромат духов с тела. — Просто хотел… увидеться с тобой, кроха. И попросить об одном одолжении. Только тс-с-с, — он прикладывает палец к губам и присаживается ровно настолько, чтобы быть на одном уровне с ребёнком. — Ты должен быть тихим. Хрупкие запястья Чона в момент сковываются холодными, бледными, сильными руками, и теперь Хосок по-настоящему пытается вырваться, но его придавливают в угол, уткнувшись коленом в живот. Сокджин опускается к шее мальчишки и полной грудью вдыхает его запах, только распалившийся со страхом. — Что вам нужно? Отпустите меня! — требует Хосок, но его голос полностью игнорируют и проводят прохладным языком по бешено колотящейся артерии на шее. — Тихо, тихо… Будь тихим, хорошим мальчиком, и я всё сделаю быстро. Юнги должен был сам разрешить, пусть теперь жалеет о своей жадности. И вампир идеально вонзает клыки в артерию, вырвав из уст Хосока приглушённый вскрик. Ребёнок бьётся, как птица в клетке, силится вырваться, но чужое колено упирается в живот болезненней, а глотки крови становятся глубже и насыщеннее. Сокджин получает несоизмеримое ни с чем удовольствие не только от горячей, превосходной крови, но и от пропитавшего её наскозь яда Юнги, действующего в таких больших дозах подобно наркотику. Понимая всю безысходность своего положения и собрав в глотке все силы, с каждой секундой всё быстрее утекающие, Хосок, деря горло, выкрикивает: — Юнги! Хён! Чонгук! Пожал… — его рот затыкают ладонью, и уже на периферии сознания мальчишка чувствует невероятное облегчение, когда вампира буквально отдирают от него, а сам он безвольной, но пока ещё сознательной куклой опадает в знакомые большие тёплые руки Чонгука, который тут же перекрывает собственной ладонью не останавливающееся кровотечение на шее, пока сзади Юнги без преувеличений переламывает кости Сокджину, опьянённому кровью и не способному дать отпор. Несколько крепких ударов в лицо ногой приводят его в чувство, пока переломанные ноги и руки в считанные минуты восстанавливаются под действием выпитой крови, а Юнги, матерясь на чём свет стоит, наносит новые удары, основным образом в лицо — главное достоинство и гордость вампира. — Блять, какое же ты живучее уёбище, — рычит себе под нос Мин, раздосадованный тем, что чужие конечности, поломанные рёбра и лицо регенерируют с огромной скоростью. Он хватает всё ещё не совсем осознающего ситуацию вампира за волосы и буквально тащит за собой к лестничному пролёту, после чего сталкивает Кима вниз, прекрасно понимая, что даже поломай Сокджин позвоночник хоть под углом в девяносто градусов, всё равно останется жив и, более того, через день будет как новенький, поэтому один преодолённый коротким путём лестничный пролёт ничуть ему не повредит. Возвратившись в детскую, Мин видит сидящего на полу, укачивающего на руках мальчишку Чонгука, что-то ласково нашёптывающего плачущему от боли в шее Хосоку. — Убери руку, — грубо требует вампир, и Чонгук убирает окровавленную ладонь с раны, позволяя Юнги прижаться губами к укусу, зализывая его и морщась от отвратительного ощущения, что кто-то ещё, помимо него, посмел испить крови этого ребёнка. Вскоре рана понемногу затягивается, приобретая корочку — на утро не останется и следа. Остаётся надеяться, что завтра Хосок не вспомнит ничего, и этот День рождения всё же не запомнится ему самым худшим в его жизни.