Причини мне нежность

Холодный ночной воздух щекочет кожу под футболкой, пробегаясь волной мурашек по всему телу. Хосок не должен быть здесь сейчас; в полночь его место только в кровати, но звёзды сегодня выглядят особенно впечатляюще — словно сотни разных, ярких, мерцающих точек, раскинувшихся на бездонно-чёрном полотне. И луна… прекрасный желтовато-белый диск, совершенно круглый, большой и загадочный. Ребёнок садится на кирпичный пол, забыв о вечном настоянии Чонгука о том, что «сидеть на камне нельзя, детей не будет…» Хосоку, как и любому другому мальчишке, такие «пугалки», которые по сути своей «пугалками» и не являются, ведь простудить таким образом важные органы возможно, давно не страшны. Хосок уже не маленький — ему десять лет. Он знает, что хорошо, а что плохо, а, значит, может спокойно разгуливать по крыше дома ночью, любуясь звёздным небом. Крыша поместья представляет собой ещё один этаж с огорождением, небольшой зеленеющей плошадкой в центре, с главным украшением — небольшим раскидистым крастнолистным клёном, под которым ютятся цветущие, но сейчас, с наступлением осени почти полностью обнажённые кустарники. Но, что самое главное: с этой крыши открывается восхитительный вид на бескрайнее ночное полотно. Мальчишка слышит шаги за своей спиной — кто-то тоже поднимается на крышу. Не теряя ни секунды, Хосок прячется под один из кустов, надеясь, что его блеклая, почти бесцветная одежда поможет ему скрыться и не попасться на глаза. Сердце стучит бешено, адреналин разгоняет кровь, но это именно то, что нужно — ощущение запретности, преследования, собственной неуязвимости и скрытности. Только Чон не догадывается, что Юнги для того, чтобы найти его, в отличии от людей, не нужно полагаться лишь на остроту зрения. Он чувствует естественный запах Хосока, приправленный ароматом съеденного недавно овсяного печенья; ощущает трепетно бьющееся сердечко и с трудом сдерживаемое дыхание. — Хосок-и, — он делает несколько по-кошачьи медленных, бесшумных шагов к клёну, невдалеке от которого спрятался ребёнок. Пульс Хосока значительно ускоряется, выдавая своё местонахождение с головой. — Я знаю, что ты здесь. Вылезай, кроха. — Нет! — ребёнок с криком вылетает из своего убежища и несётся к лестнице, ведущей в дом, смеясь, но внезапно врезается в появившегося из ниоткуда Мина и оказывается зажатым в объятьях. — Пусти! Пусти! — шутливо бьётся ребёнок, но вампир только сильнее сковывает малыша, стараясь не причинить боли, сам смеётся не меньше и зарывается в чужую шею, щекотя дыханием и раз за разом вырывая из уст малыша звонкий смех. — Не пущу! Моё! — так же шутливо порыкивает вампир, прижимая кроху к своей груди. В сердце теплится мысль, что Юнги уже очень много лет не вёл себя подобным образом. Он остерегался показывать эмоции и всегда держал лицо, создавая впечатление о себе, как о холодном, расчётливом и серьёзном человеке, кого заботят лишь деньги и благополучие. Рядом с Хосоком все маски плавятся, от его лучезарной улыбки радость патокой разливается по венам и чистым золотом рисует на лице такую же улыбку, искреннюю, яркую и наивно-детскую, какую у Мина не может вызвать ни одно живое или неживое существо. Ребёнок выползает из крепких объятий и сам обнимает вампира, но выше ног пока что обнять не получается, что в очередной раз заставляет Юнги обнажить дёсны и клыки в улыбке. Хосок к клыкам привык, и к бледной коже хёна привык, и к отсутствию тепла под этой кожей, и к тому, что хёну иногда нужно «кушать» его кровь, но к такому редкому, улыбчивому и игривому хёну он вряд ли когда-нибудь сумеет привыкнуть. Слишком редко, слишком счастливо и непривычно. Хосок берёт вампира за руку и подводит почти к самому краю крыши, ограждению, и показывает тоненьким указательным пальчиком худой ручки в небо, где особенно плотным скоплением мерцают звёзды. — Чонгуки-хён сказал, что там моя мама! — восхищённо выкрикивает малыш, но Юнги радости не разделяет и улыбка вмиг сползает с его лица, обнажая суровую правду, скрытую от безгрешной души ребёнка. — Здорово, правда? Ещё там моя бабушка, дедушка, и прабабушка с прадедушкой тоже! Они смотрят на меня, следят, чтобы я был счастлив и хорошо кушал. А я счастлив! И кушаю хорошо! — Хосок-и, — Мин присаживается на колени рядом, устанавливая контакт глаз с удивлённым и непонимающим такого резкого перехода настроения ребёнком. — Там никого нет. Это так не работает. Когда люди умирают, они не становятся звёздами. — Но как же?.. Чонгуки-хён ведь сказал… — Чонгук много чего может сказать, — уже строже произнёс Мин, глядя на потухающий огонёк в чужих светлых глазах. — И не всё, что он говорит — правда. Пойми это. И пора бы тебе начать изучать астрономию, чтобы не доверять глупостям. Я займусь поиском учителя.

***

Спустя всего неделю Хосок впервые собственными глазами увидел своего первого учителя. Высокий, в официальном костюме, с мягкими чертами лица, он сразу вызвал в ребёнке волну доверия и желая поскорее приступить к учёбе. Помимо прочего, этот мужчина имеет естественно блестящие серебристые волосы, носит очки и при улыбке обнажает очаровательные ямочки. Малыш кое-как поборол желание тыкнуть пальчиком в одну из них. — Учитель Ким Намджун, — представился добродушного вида мужчина и пожал маленькую ручку впечатлённого Хосока. — Зови меня просто — учитель Ким. Отныне я буду учить тебя писать, читать и многому другому. Хосок улыбнулся по-своему: ярко, очаровательно и, что самое главное, искренне и от всего чистого, детского сердца. Наблюдающий за этим со стороны Юнги в очередной раз признал, насколько же слаб перед этим чудесным ребёнком.

***

Намджун один из тех людей, кто, иногда кажется, знает абсолютно всё: от счёта в столбик до названия каждой звезды во всей необъятной Вселенной. Во всяком случае, так казалось юному впечатлительному Хосоку, а порой даже и Чонгуку. Занятия длились в среднем по четыре часа в день, но, учитывая полную незанятость Хосока, это время проходило в один миг. В комнате мальчишки появилась настоящая парта и стопка учебников, тетради, ручки, простые и цветные карандаши и даже стирательная резинка с точилкой. Несмотря на то, что всего для работы было в достатке, Намджун уделял письменной и теоретической работе не более двух часов в день, успевая уложиться в один параграф по двум-трём предметам, изучить все основы и определения. Остальное время посвящалось более ненапряжённым с одной стороны, но в то же время более продуктивным с другой стороны практическим занятиям. Математика — они с Чоном считают в саду, на камушках, развивают и мелкую моторику, и умение считать, и заодно Намджун рассказывает немного о самих камнях, их названиях, свойствах и о том, как можно их использовать человеку. Биология — в распряжении ученика и учителя огромный сад и лес неподалёку, а в лесу пруд-пруди разной, самой интересной живности и растений. Хосок, с раннего детства боящийся насекомых до дрожи в коленях, теперь преспокойно мог держать в руках маленького паучка или гусеницу. Ким приучил его любить всё живое, как делал это сам. Однако, всё хорошее когда-нибудь заканчивается, и Хосоку, по мнению и распоряжению Юнги, настало время идти в школу. Теперь в обязанностях Намджуна осталось репетиторство два раза в неделю, по нескольким предметам, но они с Хосоком продолжили общаться так же, почти по-дружески, как было во времена полного домашнего обучения, за долгие три года жизни ребёнка, ставшего уже младшим юношей и заметно повзрослевшего. Новая школа, как и ожидалось, является частной, весьма недешёвой, но зато не имеющей никаких проблем ни с обеспечением учеников всем необходимым, ни с обращением с детьми. Однако первые дни для Чона прошли трудно, и именно по той причине, которой очень боялся Мин, и больше всего беспокоился именно по этому поводу — социальная развитость Хосока. Никогда даже не бравший в руки смартфона, Чон решительно не понимал, о чём говорят окружающие его люди, которые, к тому же, пропускают мат через каждое слово. Последнее в первые недели обучения было дикостью для воспитанного Хосока, который знает о ругательствах лишь из фильмов, фанфиков и уст своих рассерженных хёнов, но многие из слов, употрябляемых его одноклассниками, он вовсе слышит впервые. Неизвестные ему доселе скандальные музыканты, грубая, унылая музыка, речь, состоящая во многом лишь из набора матерных слов, половое взросление — всё, с чем Хосок столкнулся впервые достаточно поздно, в свои четырнадцать. Несмотря на свою «социальную недоразвитость», Хосок, весёлый, милый мальчишка без комплексов и предрассудков, в первый же день познакомился с несколькими хорошими учениками, которым очень понравился своей открытостью и удивительной неиспорченностью. — Эй, тебя же зовут Хосок? — подошёл на одной из перемен к Хосоку парень. Чон особо не был ничем занят, готовился к уроку и перебирал свой пенал. Его лучшего друга сегодня, как на зло, не было — он на неделю уехал в санаторий по состоянию здоровья, поэтому, признаться честно, Чону было немного одиноко и внимание одноклассника не казалось чем-то досаждающим. Этот парень особо им не интересовался, но был одним из наиболее заметных и любящих внимание, поэтому имя Джехвана было ему уже знакомо. — Да, — приветливо улыбнулся юноша, — А ты Джехван? Тебе что-то нужно? — Хосок попытался спросить максимально добродушно, чтобы это не выглядело так, словно он хочет поскорее отвязаться от нового знакомого. Он был бы и не против завести новых друзей — все люди казались ему интересными. — Да нет, просто вижу, что ты сегодня целый день один сидишь. Не хочешь пересесть ко мне? — он указал пальцем на третью парту с конца в углу класса. — Там мои друзья тоже. — Хорошо, — Хосока одарили ответной улыбкой, удивительно приятной, и Чон быстро перенёс свои вещи поближе к новоиспечённым знакомым, принявшим его в свой круг с распростертыми объятьями. Первое время всё было чудесно: друзья изредка говорили с Хосоком во время занятий, забавляли себя и других, и Чон сразу понял, что его приятели — те ещё раздолбаи, но он не посчитал это чем-то плохим. Их просто не интересовала учеба, они почти не имели своих увлечений и больше всего любили доставать одноклассников и учителей. Джехван сильно не выделялся, но имел сильное пристрастие к рэпу и часто в школу надевал одежду с символикой известных рэп-исполнителей. Сначала Хосок не отвлекался от занятий, но вскоре, неосознанно следуя поведению своих новых друзей, почувствовал сладкую, пьянящую свободу и всё чаще стал задумываться: а зачем ему вообще учиться? Есть ли польза в этих тоннах знаний, которые вбивают им в голову? Большинство предметов никогда в жизни не пригодятся ему, так зачем зубрить нудные страницы? Успеваемость Хосока понемногу начала скатываться с «отлично» и «хорошо» до «хорошо», «удовлетворительно» и в редких случаях «неуда». Учителя были немного встревожены успеваемостью юноши, но сильных проблем с ним не возникало: иногда говорил на уроке, приходил без выполненного домашнего задания, изредка вступал в мелкие споры с учителем, пару раз был пойман за «посиделками» в смартфоне на уроке (смартфоне, подаренном Юнги на пятнадцатилетие). В любом случае, ничего из этого не каралось вызовом в школу родителей и опекунов, хоть учителя и понимали, что корень проблемы в компании, с которой связался порядочный мальчик. Всё чаще Хосок, сидя вечером у окна за домашним заданием, замечал Джехвана и других своих друзей идущими по улице и вусмерть пьяными. Чона неоднократно приглашали присоединиться, но он вежливо отказывался, ссылаясь на «строгого дядю Юнги», который в жизни его не отпустит гулять вечером не пойми с кем. Да и к тому же, хоть в каких-то рамках Хосок себя пока что держал. Чонгук, которому на тот момент недавно стукнуло двадцать три, старался следить за Хосоком и огораживать от нехорошего общения настолько, насколько это возможно, но видел кое-что, что пугало его особенно сильно — Хосок не осознавал того, как медленно портился и скатывался вниз с правильного пути. Он стал много и грязно материться при друзьях и знакомых, что Чонгук тоже слышал, но не «палил» подростка перед Юнги, зная то, что «исправительные методы» вампира порой бывают чрезмерно жесткими. Хосок выглядел уверенно, маты из его уст звучали с лёгким рыком, вызовом, одежда всё чаще была наполнена чёрными тонами, музыкальные вкусы теперь остановились на уровне провокационного рэпа, хип-хопа и грубого рока. — Привет. Как прошёл день? — спрашивает Чон, выруливая машину с парковки. Даже если сейчас Хосок скажет, что всё хорошо, Чонгук видит по презрительному взгляду и слышит по оглушающему металлу в наушниках — всё не хорошо. — Биологичка — сучка, — на подобные откровения Чонгук давно не обращает внимания. Да и то, что от парня сигаретным дымом несло ещё до того, как он сел в машину, Чонгук тоже игнорирует. Он, старший, уже мужчина, живёт отдельно, но всё так же воспитывает этого мальца, и ему не подобает истерически отчитывать подростка за то, что пережил сам. Это пройдёт. Главное, чтобы за допустимые рамки не выходило. — Почему она сучка? — абсолютно непоколебимым тоном интересуется Чон. Хосок выкапывает из своего готически чёрного рюкзака с цепями изрисованный рокерской символикой белый дневник и едва не швыряет на приборную панель перед опекуном. Чонгука это, признаться честно, тоже мало удивляет. Эмоциональный малый. — Она у меня наушники из ушей вырвала, чуть не порвала, а потом замечание написала на полстраницы! Я даже повторил то, что она сказала, а она всё равно! Дохун рядом в Симс даже рубился от нечего делать, а она… Гневную тираду подростка Чонгук претерпевает стойчески, всячески поддакивая и тем самым удовлетворяя чужое жаждущее понимания эго. Учительница эта, судя по многочисленным преувеличениям в виде весьма каверзных, порой жаргонных эпитетов, действительно авторитетом в их классе не является, да и характер у неё будь здоров. Когда автомобиль, наконец, заезжает за ворота уже родного для обоих поместья, Хосок удовлетворённо выдыхает, откидываясь на спинку сиденья, и переводит на Чона взгляд, полный… благодарности? Чонгук даже замирает на секунду, так и не отстегнув ремень безопасности. — Спасибо, — с улыбкой, негромко произносит Хосок, закидывая рюкзак на плечо и выпрыгивая из салона. — За то, что выслушиваешь мои истерики. — Да ладно, мне-то не убудет, — махнул рукой мужчина, но внутри его переполняет давно позабытое, щекочущее и тёплое ощущение чего-то. Вероятно, так чувствует себя родитель, когда ребёнок благодарит его за какую-то мелочь, вроде игрушки или сладостей, но, вдруг вспомнив кое о чём, Чонгук окликает Хосока и, недолго порывшись в бардачке, находит там полупустую пачку мятной жвачки, которую протягивает младшему. В ответ на вопросительный взгляд Чон оглашает очевидное: — От тебя пахнет куревом. Хоть немного сбей запах жвачкой. Хосок чуть пристыженно опускает взгляд, понимая, как глупо спалился, но произносит негромкое «Спасибо». Чонгук понимающе кивает. — Юнги просил сказать тебе, чтобы ты зашёл к нему, когда вернёшься из школы. Неделя прошла. Мальчишка кивает и быстро скрывается за массивной входной дверью. Зачем именно ему идти к хёну, он прекрасно знает. Причина бывает только одна. Из уст вырывается томный вздох наслаждения, игнорировать который у Мина не выходит. Хосок, сидящий на кровати спиной к нему, между его ног, закатил глаза и прикусил губу, чтобы паршиво не простонать. С некоторых пор каждый раз, как Юнги вынужден пить его кровь, Хосока волной цунами заглатывает наслаждение, словно мощный наркотик разливается по венам, бьёт в голову похлеще алкоголя. В детстве укусы просто становились приятными спустя несколько десятков секунд после того, как старший погружал клыки в плоть, но со взрослением это ощущение переросло в нечто более интимное, нечеловечески кайфовое, и сейчас Хосоку так хорошо, как не было никогда. Он ощущает себя переполненной чашей, которая вот-вот пойдёт трещинами от того, насколько много воды в ней. Мин ненароком кидает взгляд на ширинку подростка, видя то, как напряжён чужой орган, упирающийся в ткань. Хосок совсем размяк, на ногах бы точно себя удержать не смог. Пьяный в хлам, он и то был бы самостоятельнее, но Юнги как никто знаком с тем, какое действие производит его яд на людей при большой концентрации в крови. Вампиру даже немного жаль, что он довёл подростка до такого состояния, которое и вменяемым-то не назовёшь. Хосок сейчас просто один большой комок нервов, куда не притронься — вздрогнет и проскулит, требуя большего. Юнги вздыхает, но всё же тянется к молнии на чужих джинсах. «Ты пожалеешь об этом» — раздаётся в голове, но голос совести Мин не слушает. Напряжённый хосоков член, откровенно говоря, вызывает жалость, потому что одними только укусами до оргазма не доведёшь — Юнги знает. Он не делает ничего, что перечит его собственным представлениям о морали, да и Хосок наутро не вспомнит совершенно ничего, а оставлять его сейчас на несколько часов таким — беспомощным, размякшим от обманчиво ласкового действия яда, так и не дошедшим до пика, — сущее преступление. Мин обхватывает ладонью чужой ствол и скользит вниз, к головке, от чего Чон выгибается в спине, но расслабляется вскоре, когда манипуляции становятся более стабильными и менее неожиданными. Юнги несколько раз ведёт ладонью вверх-вниз, массирует большим пальцем головку, вызывая дрожь в теле Хосока и заставляя юношу постыдно постанывать, изнывая от желания получить разрядку. — Хё-ё-ён, — в очередной раз скулит подросток, но Юнги старается не реагировать, продолжая своё дело и попутно зализывая всё ещё кровоточащий укус. Мужчина не чувствует, что совершает что-то неправильное и даже, более того, такой Хосок ему очень по душе. Не всегда же ему быть невинным десятилетним мальчишкой. Когда Чон, наконец, достигает оглушительного оргазма, пропитанного ядом, его, во всех возможных смыслах, едва не выворачивает на кровати, но вампир затыкает подростку рот, и ловит лишь блаженное мычание, после чего младший совсем размякает в послеоргазменной неге, распластывается на кровати, а вскоре и вовсе мирно засыпает. Чон стучит в дверь миновой спальни и, получив разрешение войти, проходит внутрь. Знакомая комната встречает винно-бордовыми тонами, плотно зашторенными окнами, незаправленной кроватью и сидящим на её краю Юнги с бокалом вина в руке между средним и безымянным пальцами. Мин делает небольшой глоток и отставляет бокал на стеклянный столик рядом с кроватью, услышав тихо вошедшего Чона. — Проходи, — не глядя на гостя, привычным будничным тоном приглашает вампир. Хосока слегка потряхивает от предчувствия неизвестно чего, возможно из-за того, что Мин выглядит уставшим и раздражённым, а это весьма нестабильное его состояние, но подросток старается не думать об этом и просто продолжает стоять, прикрыв за собой дверь. — Здравствуй, Юнги-хён, — негромко, чтобы не нарушить покойной тишины, здоровается Хосок. Мин в ответ кивает, по-видимому не настроенный на долгие разговоры, и смазанным жестом подзывает Чона к себе. Хосок уже без детского страха подходит к вампиру и избавляется от доставшейся от Чонгука чёрной кожанки, затрудняющей доступ к шее, повесив куртку на спинку ближайшего стула, оставаясь в одной только белой футболке. Мин поднимает взгляд на младшего, но Хосока не пробивает дрожь, сердце не замирает, ноги не подкашиваются — ничего из этого. Юнги слегка подвыпивший, что не является нонсенсом, чуть раздосадованный очередной бизнес-мутью, лезть в которую Хосок не испытывает ни малейшего желания; бледный, подуставший — Мин выглядит абсолютно так же, как и всегда, исключая, наверное, только то, что пиджак его скинут на край кровати, а рубашка расстёгнута и обнажает стройное, даже, вернее сказать, худощавое тело с намёками на пресс и ярко выпирающими ключицами. Обыкновенно Мин не позволяет себе выглядеть так вызывающе, но сейчас он просто устал и просто соскучился по Хосоку и хосоковой крови. Поэтому вампир привстаёт с кровати и делает несколько шагов навстречу подростку, замирая ровно перед ним. Чон высокий, — выше Юнги — худощавый и долгорукий, с уже незначительно сломавшимся голосом и кольцом в одном ухе (ухо Хосок проколол тоже с разрешения Юнги). Подросток отодвигает ворот футболки, вновь готовясь ощутить клыки на своей шее, однако Мин довольно грубо перехватывает запястье и отводит его от шеи, запрещая Чону принимать участие в процессе. Хосок закрывает глаза и уже мысленно проецирует на себя ту боль от укуса, которую можно почувствовать, когда Юнги не в настроении и не желает беспокоиться о том, чтобы подросток не получал дискомфорта. Однако вампир медлит и, немного приподнявшись на носках, проводит носом по линии челюсти и шее Хосока, хмурясь от горького, непонятного запаха, словно въевшегося под кожу Чона и смешанного с ядрёным запахом мятной жвачки. — Ты курил? — задаёт вопрос Мин, а Хосок мысленно чертыхается, внешне оставаясь совершенно невозмутимым и состраивая изумлённое выражение лица. — Нет. С чего ты взял? — От тебя сигаретами воняет, — брезгливо фыркнул Юнги и отстранился. Хосок облегчённо вздохнул, вновь не подав вида. — Если ты таким образом решил травить свою кровь, то идея паршивая. И трюк с жвачкой не прокатил бы, даже если бы я был человеком, не чувствительным к запахам. — Хён, я не курил, говорю же, — удивительно правдоподобно даже для самого себя отрезает Чон. Кажется, это небольшое противостояние правды и хорошо обыгранной лжи начинает приобретать очертания игры, где победит тот, кто убедит другого в своей правоте. Только у Юнги нет ни малейшего желания спорить, но есть крепкая уверенность в том, что младший держит его за конкретного идиота, думая, что Мин, вампир, на секунду, не почует запах сигарного дыма на одежде парня, в его волосах и дыхании, пусть последнее и перекрыто тошнотворно-морозной мятой. — Признайся честно, курил? — уже теряя хрупкое самообладание, спросил Мин, даруя подростку последний шанс сознаться. — Да не курил я! Не курил! Ты не чувствуешь, что ли? — Хосока раздражает сложившаяся ситуация, и парень делает уверенный шаг назад сам, сжимая кулаки, но моментально теряет всю напущенную уверенность, когда едва тёплая ладонь Мина накрепко впивается в его шею, вдавливая в стену и частично перекрывая доступ воздуха, отчего Хосок хватается за чужое запастье, но безуспешно. Хён пьян, голоден и зол — только сейчас Чон понимает, что нарвался на тройную дозу минового гнева. — Слушай, ты, — прошипел вампир леденящей дрожью по телу подростка, усиливая хватку на горле и то убийственно глядя как никогда затягивающе чёрными глазами в глаза хрипящего парня, то жадно задерживая взгляд на бешено колотящемся пульсе на шейной артерии. Юнги оскалил клыки, заставив Хосока крупно вздрогнуть. — Ты живёшь за мои деньги, ешь за мои деньги, живёшь в моём доме и, если ты думаешь, что я настолько слепой, самый дешёвый порошок для своих дружков ты тоже покупаешь за мои деньги! Тебе напомнить о единственном твоём предназначении? Ты — чёртов живой пакет с кровью, чёртова еда! Твоя жалкая жизнь принадлежит мне, твоё тело принадлежит мне. Я могу посадить тебя на цепь, могу морить голодом, могу убить, и ничего мне за это не будет! Любой другой человек на моём месте давно сделал бы так, а я даю тебе свободу, неблагодарное ты создание! Если я ещё раз услышу о том, что ты покупаешь выпивку, наркоту и сигареты своим дружкам, я вас лично всех выпотрошу и заставлю Чонгука сшить из вас грёбанную человеческую многоножку! Рука с шеи, спустя десяток хосоковых молитв, наконец исчезает, но облегчение не приходит — этой же рукой Мин грубо хватает подбородок Чона, отводя чужое лицо в сторону, и вгрызается в шею, вырывая отчаянный крик и мгновенные слёзы. Этот укус не похож ни на один из предыдущих: Юнги не пьёт кровь, но смыкает челюсти сильнее, пронизывает клыками артерию глубже, не преследуя цели насладиться кровью, но с прямым намерением причиняя боль, дикую и невыносимую, словно в горло Хосока всадили нож и медленно, мучительно проводят им, разрывая плоть и разливая реки крови. — Хён, хватит! Хватит, пожалуйста! — Чон бьётся, словно мотылёк в паутине, но его конечности намертво прижаты к стене, а горло стискивают в челюстях нещадно. Кровь из рваной раны, в которую медленно превращается укус, разукрашивает футболку узором, походящим на алую растёкшуюся лозу, сползающую от ворота к самой кромке брюк. Мин захватывает больше плоти, смыкает челюсти настойчивее, упиваясь чужой болью и горячими слезами, а Хосок силится вырваться, крича, сжимая кулаки до полукруглых кровоточащих ранок от ногтей на ладонях, хоть немного перенимающих боль на себя. У Чона перед глазами проносится не жизнь, но все когда-либо совершённые проступки, о которых сейчас он жалеет как никогда: от капризов и истерик в детстве до прогулов школы, когда подросток собирался со своими придурковатыми друзьями и тащился от дешёвых наркотиков в ближайшей заброшке, упиваясь энергетиками и алкоголем, купленным за миновы деньги. Господи, каким идиотом он был, думая, что Юнги со своим жестким нравом и связями в каждом уголке Вселенной ни о чём не узнает и не заставит пожалеть. В тот момент, когда Хосок, с окончательно сорванным голосом и вспухшими от слёз глазами, уже успел смириться с тем, что здесь он и умрёт, вампир отстранился от изуродованной шеи, рассматривая сотворённое собственноручно. Укус, обыкновенно являющийся глубокой раной от двух клыков, заживающий быстро, сейчас кровоточил каждым следом от каждого зуба — насколько Юнги перестарался. Футболка залита кровью, а на вороте серыми пятнами расплылись невысохшие слёзы. — Мелкий выблядок, — брезгливо выкинул мужчина, отпустив чужое лицо с оставшимися от крепкой хватки на подбородке синяками. Хосок безвольно упал на колени, закрывая ладонью шею, чтобы не потерять ещё больше крови, не осмеливаясь поднять глаза на вампира, чья рубашка и бледная грудь также неравномерными пятнами покрылись чоновой кровью. Окатив высокомерным взглядом подростка, Мин без слов покинул собственную комнату, оставив Хосока истекать кровью и проклинать не столько импульсивного вампира, заставившего жестоко расплатиться за всё, сколько самого себя, все свои грехи — ложь, обман, пьянство, ругань, потасовки, гулянки — всё это подросток до глубины души ненавидит, желает вырвать из груди как страшное воспоминание, но упущенного не вернуть. Сколько он пролежал на полу в комнате, не в силах поднять себя и перенести на кровать, где будет хотя бы немного менее холодно — Хосок не помнит. Голос Чонгука, дрожащий, обескураженный, взволнованный как никогда, звучал уже где-то на грани сознания, когда лужа крови, растёкшаяся под головой, была уже даже не тёплой. Скорые переговоры с врачом, санитары, носилки, белые потолки больницы и запах спирта, иголка капельницы и сосуд для переливания крови над головой — всё смешалось в одну тошнотворную массу, не позволяющую наконец-то спокойно умереть от геморрагического шока или хотя бы потерять сознание и перетерпеть весь последующий ужас без личного присутствия. Уродливый шрам на шее остался вечным напоминанием о том, что ложь отвратительна, что тайное всё равно станет явным, что связываться с плохой компанией — себе дороже, но главное, что вынес из такого наглядного урока жизни для себя Хосок: что бы хён не сделал, и даже если бы убил его в тот день, Чон всё равно никогда не держал бы на него зла.