Upon a crooked path / На извилистой дорожке

Реджина стоит в холле своего особняка и вглядывается в большое овальное зеркало в позолоченной оправе. Она помнит, что уже смотрела в него, не имея никаких воспоминаний о своем прошлом, кроме тех, что приобрела во время жизни в Бостоне. Она отчетливо помнит страх и неуверенность, которые испытывала тем утром. В абсолютно незнакомом месте. С абсолютно незнакомой женщиной, которая заявляла, что является ее матерью, но от которой не исходило ни малейшего ощущения настоящей любви и искренней заботы. Исключительно холодный расчет. Она помнит, что думала о том, насколько ужасно это зеркало - просто еще один элемент пропитанного стылым холодом здания, в котором она оказалась. Одетая в ужасно неудобное платье. А еще она помнит, что было гораздо раньше, как она создавала это зеркало с помощью своей магии и помнит, как была обрадована получившейся красотой, кричащей о богатстве и статусе. Два противоположных воспоминания двух разных людей. И, все же, они оба принадлежат ей. Сейчас она не знает, что чувствует, глядя на это зеркало, поэтому старается игнорировать вычурную красоту и всматривается в лицо женщины, отражающееся от гладкой поверхности. Женщина, смотрящая в ответ, может быть незнакомкой. Реджина видит в чертах своего лица намеки на всех тех людей, которыми она являлась. В темных волосах спряталась девушка, которая обожала лошадей и была влюблена в парня с конюшни. В морщинках на лбу – молодая женщина, втянутая в брак по расчету. В твердых очертаниях рта можно найти ведьму и колдунью. А высокие скулы и поразительная красота выдает в ней королеву, правившую с абсолютной властью и постоянным страхом. Еще заметные очертания безупречной стрижки выдают в ней мэра небольшого, но полностью населенного городка. Глубина во взгляде – мать маленького ребенка, которой приходилось просыпаться в четыре утра от крика. И в еле уловимой мягкости черт проскальзывает потерянная нежная душа, неторопливо бродящая под руку с подругой блондинкой по улочкам Бостона. Начинают увеличиваться когда-то тонкие морщинки в уголках глаз и рта, неумолимое свидетельство бесконечного стресса прошедших месяцев, вестники мчащегося с невероятной быстротой времени. Изучая свое отражение, Реджина думает, а кто она? Она потерялась где-то по пути. Она знает, как играть роли. Как быть строгой матерью и еще более строгим правителем. Знает, как вызвать страх и причинить боль. Как с упрямой решительностью не сходить с пути к намеченной цели. Но она совсем не уверена в том, что умеет просто жить. Вот та женщина из Бостона знала. На уровне инстинктов, но уверенно. Да, она была простушкой, и ее можно было бы считать даже скучной, по сравнению с тем, какой личностью была Реджина, какие роли она играла в своей долгой прошлой жизни. Но эта бостонская версия по-настоящему была счастлива. Искренне и безоговорочно. Она легко качает головой, пытаясь выбросить все мысли из головы, очиститься от многочисленных слоев, формирующих ее личность. Всматривается в свои темные глаза и призывает магию. Магия – это эмоции. Свою магию Реджина всегда подпитывала ненавистью. Страхом. Властью и местью. Когда огненный шар вспыхивает на ее ладони, он слабее, чем обычно, пламя тусклое. Она раздраженно хмурится, пытается лучше сконцентрироваться. Пытается найти тот уголок своей души, где может пылать гнев, но, похоже, он очень далеко. Она думает о глупых людишках, живущих в ее городе, об их постоянном недоверии и презрении, и пламя разгорается сильнее. Она кивает. Думает о матери, пытается вызвать еще больше злости, но пламя мерцает, из последних сил пытаясь не угаснуть. С рычанием она призывает все свои силы, стараясь удержать магию на ладони. Глаза снова обращаются к отражению в зеркале, и Реджина снова мельком видит в себе ту женщину из Бостона. Почти видит рядом с собой Эмму Свон. Видит, как они гуляют по набережной, чувствует простую радость, которую испытывала в присутствии блондинки. Вспоминает, как Эмма встала за ее спиной тем вечером на башне с часами, помнит ощущение сильных пальцев на своем плече, спокойное и вселяющее надежду присутствие. И тут же огненный шар взрывается в ее руке. Она отлетает назад, сильно ударяясь головой о противоположную стену. Очень больно. Пламя погасло. Что-то не так с ее магией. ххх Когда звонит телефон Эммы, она дожевывает жареный сыр, лениво откинувшись на спинку стула, и листает стопку незаконченных отчетов. Пытается заставить себя работать. Заполнить формы. Поставить внизу бланка свою подпись, чтобы можно было завершить оформление. Когда мэром была Реджина, Эмма не позволяла себе подобного раздолбайства. Но сейчас никому нет дела до бумажек, поэтому очень сложно найти мотивацию для сего нудного занятия. Ну, правда, какой в этом смысл? Но она чувствует себя немного виноватой за подобные мысли, поэтому спорит сама с собой, задаваясь вопросом, а не пойдет ли дело на лад, если она подпишет хотя бы один документ. Мэри Маргарет всегда говорит, что нужно только начать, будь то работа по дому, мытье посуды или уборка барахла за Генри и самой собой. Ей просто нужно начать. Но Эмме, действительно, не хочется сейчас этим заниматься, ну ни капельки. За окном серо и тоскливо, несмотря на полдень. Ни холода суровой зимы, ни мягкой нежности весны. Просто серость. Серые облака, серые улицы, серые здания. Почему-то и внутри у нее сплошная серость. И реально никакого желания возиться с документами. Поэтому, когда раздается звонок ее мобильного, она с облегчением откладывает бумаги в сторону, но сие облегчение длится не долго. Она выслушивает объяснение человека, в голосе которого улавливается паника, и выбегает из участка. Она успевает набрать Реджину, кратко, в двух предложениях объясняет, где их найти, запрыгивает в крузак и мчится по городу. Новая игровая площадка спряталась в лесу. Казалось, что место для нее довольно странное, вдали от города и предыдущей, старой, которая находилась на берегу. Но, когда наступило лето, выяснилось, что не зря ее тут установили. Она защищена от ветра и палящих лучей солнца, там прохладно под кронами деревьев, а внизу мягкий слой из опавших листьев, коры и хвои. Эмма кое-как паркуется, выпрыгивает из машины, даже не закрывая за собой дверь. Генри стоит, прислонившись к одной из металлических опор игрушечного замка. Она считает, что это хороший знак. Однако, то, как он придерживает одну руку и неестественная бледность лица – совсем не хорошо. Дэвид склонился над внуком, будто защищая, не прикасается к нему, рассеянно крутит в руках свой телефон. Эмма бежит к Генри и плюхается на колени рядом. Теперь видно, что у мальчика сломана рука и, возможно, еще и плечо вывихнуто. Прежде, чем она успевает сказать хоть слово и попробовать оценить, насколько все серьезно, рядом с ее машиной паркуется другая. Это маленький черный спортивный автомобиль – замена верного «мерса» Реджины, который та продала, когда уезжала из города. Кажется, это было целую вечность назад. Реджина мчится к ним и, каким бы неуместным это не было в нынешней ситуации, но Эмма не может оторвать взгляд от явно пребывающей в панике женщины. То, какой плавный у нее шаг, несмотря на скорость и нелепые каблуки. Волосы снова забраны в хвостик, что открывает вид на изящную шею. Сосредоточенность и беспокойство, которые отражаются на ее лице, и это делает прекрасные черты лица еще более симпатичными. - Что случилось? – Требовательно спрашивает Реджина, резко отпихивая Дэвида в сторону и занимая его место рядом с Генри. Эмма моргает, возвращая свое внимание сыну. Она точно знает, что Реджина хочет прикоснуться к Генри, хочет успокоить его, но, не зная, насколько все серьезно, явно боится усугубить ситуацию. Дэвид поднимается, отряхивает руки и медленно отвечает. - Мы играли. – Он робко указывает на деревянные мечи, которые сейчас валяются в нескольких метрах от замка. Глаза Реджины вспыхивают, и он спешит пояснить. - Генри был наверху, в замке. Там мокро, и он, должно быть, просто поскользнулся и упал. На лбу Реджины пульсирует венка, и Эмма, честно говоря, чувствует одновременно и злость, и беспомощность. Она даже позволит Реджине закричать, чтобы ей самой не пришлось этого делать, но их прерывает слабый голос Генри. - Это я виноват, - бормочет он. – Был неосторожным. А затем, мгновение спустя, бормочет: «Мне кажется, меня сейчас стошнит.» Эмма отстраняется, а вот Реджина просто наклоняется вперед и поддерживает Генри, пока тот расстается с содержимым своего желудка. И теперь, когда она может прикасаться к сыну, у брюнетки словно появляется цель, она знает, что делать. Она поглаживает мальчика по спине, а потом вытирает его рот салфеткой, которую достала из своего кармана. - Генри, как думаешь, ты можешь встать? – Ласково спрашивает она. Как только он утвердительно кивает, она берет его за здоровую руку и помогает подняться. Дэвид беспомощно переминается с ноги на ногу. Реджина многозначительно смотрит на Эмму, а затем кивает в сторону машин. - Мисс Свон, не могли бы Вы…? - О, точно! – Эмма срывается с места. Спорткар слишком мал, посадка низкая, кажется, что выходить из машины и садиться в нее слишком трудно. Поэтому Эмма обходит его и открывает заднюю пассажирскую дверь крузака. Помогает Реджине усадить Генри, а затем взбирается за руль. Прежде, чем скользнуть на пассажирское сиденье рядом с Эммой, Реджина нажимает кнопку на брелке, и машинка пищит два раза, теперь надежно запертая. Черты лица брюнетки заострились, взгляд отстраненный и обеспокоенный. - В больницу? – Спрашивает Эмма. Реджина кивает. ххх На полпути к больнице Реджина тихим голосом предлагает сменить направление, и, спустя несколько минут, Эмма помогает Генри выбраться из машины и подняться по ступенькам в особняк. Она укладывает мальчика на длинный кожаный диван в кабинете, а затем возвращается в коридор, едва не столкнувшись лбом с брюнеткой. Реджина скинула куртку и туфли, в руках у нее мягкое одеяло. - Позвонить доктору Вэйлу? – Спрашивает Эмма. Выражение отвращения, которое мелькает на лице Реджины, заставляет Эмму задаться вопросом о том, какова их с доктором история взаимоотношений. Ибо, ну честно, кажется, что между Реджиной и всеми остальными жителями города произошло что-то в прошлом. Брюнетка резко качает головой. - Нет. Этот человек не переступит порог моего дома, и не прикоснется к моему сыну. К нашему сыну. - Тогда, что мы будем де… - Не мы, шериф. Вы. – Реджина говорит твердо и уверенно. – Вы его исцелите. - Что? Как? Реджина, я ничего не смыслю в медицине, я и понятия не имею, что нужно делать… - она замолкает, когда понимает, что имеется в виду. - Реджина, я не могу использовать магию! Я не знаю, как! – Вот теперь Эмму охватывает паника. И немного злость. – Это ты должна его вылечить! - Я… - Реджина делает паузу, и Эмма внимательно изучает выражение ее лица. На нем впервые появляется неуверенность. Страх. – Не думаю, что смогу. Что-то… что-то не так с моей магией. Но твоя, твоя – сильная. Ты же чувствуешь? И, стоя сейчас совсем рядом с брюнеткой, глядя в обеспокоенные черные глаза, Эмма чувствует. Небольшое покалывание, искры, которые всегда появляются, когда обе женщины находятся в одной комнате. Но… - Но я не знаю, как! - Не ной, дорогая, тебе не идет. – Реджина расправляет плечи, на лицо возвращается привычная маска решительности. – Я помогу. ххх Генри лежит под одеялом. Лицо мальчика почти серого цвета, глаза плотно закрыты. Эмма опускается на колени перед ним. По указанию Реджины она вытягивает руки над телом их сына. Реджина стоит сзади, немного левее, но Эмма ее не видит. Ее тихий голос успокаивает, и Эмма пытается отключиться от всего остального и просто вслушиваться в слова. - Закрой глаза, - приказывает голос с хрипотцой. Эмма подчиняется. - Магия – это эмоции. Вот и все. Тебе просто нужно почувствовать. - Почувствовать что? – Прерывает Эмма. Она сейчас много чего чувствует. Страх. Ужас от того, что не справится со всем этим, не сможет помочь их сыну. Чувствует отдаленно гнев, в первую очередь из-за того, что именно ее попросили попробовать. Чувствует, как начинают подрагивать ноги, насколько неустойчиво она сидит на корточках. Реджина тяжело вздыхает. - Сосредоточьтесь, мисс Свон. Перестаньте думать. Начните чувствовать. Эмма снова закрывает глаза и еще дальше вытягивает руки вперед. Она пытается, это действительно так. Но один вопрос не дает ей покоя. Что именно она должна чувствовать? Магия покалывает кончики пальцев. Это она ощущает. Вообще-то, ей постоянно приходится игнорировать этот раздражающий гул, жужжание, пробегающее по ее телу. Она пытается вытянуть его из тела, сосредоточить в руках. Предполагает, что так может получиться, по крайней мере, хоть, немного. Пальцы покалывает. Правда, это может быть и из-за плохой циркуляции крови в них, ибо она уже довольно долго держит руки вытянутыми. Точно не известно. Она чувствует, что Реджина подходит ближе. То ли из-за потока воздуха от движения ее тела, то ли от изменения магии, гудящей в ее теле. - Магия – это эмоции. – Повторяет Реджина. – Подумай о своей любви к Генри. Почувствуй ее. Эмма думает о Генри, лежащем на диване, со сломанной рукой и жуткой болью, и чувствует себя беспомощной. Неудачницей. Концентрация снова теряется. А потом в голове всплывает воспоминание. Генри радостно ей улыбается. Она не помнит точно по какому поводу, просто помнит его широченную улыбку и сияющие глаза. Помнит, как сын обнимает ее своими маленькими, но сильные ручонками. Как он выглядит, когда счастлив. И еще помнит, какое невинное выражение появляется на его круглом личике, когда он спит. Даже сквозь закрытые глаза она внезапно замечает яркую вспышку, а когда открывает их, видит, что ее руки окружает сияющая белизна. - Вау, - выдыхает она. - Действительно. – Следует сухой ответ. – Теперь направь ее и исцели Генри. - Как? – Кричит Эмма. Белое свечение тускнеет. - Да ради всего святого! – Восклицает Реджина. Сокращает расстояние между ними, опускается на пол позади Эммы и кладет ей на плечи обе руки. Реакция мгновенная. Поток тепла наполняет тело Эммы. Ее щеки и уши начинают гореть, а между ног появляется влага. Белый свет становится ярче, а затем как-то меняется, оттенок становится теплее, пурпурно-розовым. Эмма щурится от ослепительного света, но старается не закрывать глаза. Слова, произнесенные ей в ухо, заставляют ее непроизвольно вздрогнуть. - Сейчас. Исцели его. И она это делает. Опускает окруженные светом руки на грудь Генри. Чувствует, как сквозь ее тело проходит поток любви, ее собственной и Реджины. Кто бы мог подумать, что в этой женщине со сломанной душой может существовать любовь подобной чистоты? Она помогает Генри. Кости и плоть сплетаются под ее пальцами. Она не особо сечет в анатомии, но чувствует, что боль исчезает, сменяется здоровыми клетками. Кровь циркулирует так, как нужно, повреждения исчезают. Вот и все. Реджина отшатывается, быстро, а Эмма теперь чувствует лишь пустоту и одиночество. И жуткую усталость. Генри медленно открывает глаза и с удивлением смотрит на мать. - Эмма? – Бормочет он, - мне больше не больно! ххх Генри в своей кровати, и, хотелось бы надеяться, что крепко спит. Эмма опирается на стойку на кухне Реджины, место теперь ей все более знакомое. И все более уютное. Реджина наливает из чайничка две кружки чая. Кухню наполняет аромат лакрицы и специй, и Эмма удовлетворенно выдыхает. Они тихо болтают обо всем на свете. О том, что Генри нужны новые штаны. Опять. О хаосе, вызванном в городе ураганом. Эмма признается, немного застенчиво, в том, что у нее на столе завал из незаполненных документов, а Реджина машет рукой и говорит, что это не столь важно. Реджина наливает им по второй чашке и ставит чайник обратно на стол. У нее даже есть маленькая вещичка, похожая на шапочку, и Эмма только сейчас узнала, что называется она грелка на чайник. Чтобы чай не остывал. Реджина надевает вязаную грелку на чайник, а затем ставит одну из кружек напротив себя на остров. Брюнетка двигается расслабленно, расковано и небрежно. Волосы распущены, вырвались из плена хвостика. Одна прядь закрывает глаза, и Эмма с трудом подавляет желание протянуть руку и аккуратно заправить темную прядку за идеальное ушко. - Если честно, - говорит Реджина спустя мгновение, поднимая взгляд на Эмму, - человек, который был пастухом и сыном крестьянина, не мог вести себя так, будто впервые видит сломанную конечность. Я думала, он будет действовать более продуктивно. Эмма наклоняет голову. - Ты имеешь в виду Дэвида? Брюнетка кивает. В ее словах нет осуждения, исключительно задумчивость. - Знаешь, он не плохой парень, - отвечает Эмма. А затем несколько неуверенно спрашивает: «Где ты научилась…?» - Как исцелять? - Да. Или… Ты же умеешь? Ну, с помощью магии? - Умею. По крайней мере, могла когда-то. Я довольно неплохо это делала, хотя, не то, чтобы я часто пользовалась этим навыком… - Реджина замолкает, задумавшись. Эмма задается вопросом, сожалеет ли брюнетка о том, что использовала свои силы больше во вред, чем на пользу, или она просто измучена событиями сегодняшнего сумасшедшего дня. Эмма снова нарушает уютную тишину. - Если ты раньше могла вылечить, почему не сегодня? - Как я уже говорила, с моей магией что-то не так. - О. – Эмма, на самом деле, не понимает, хотя ей интересно, кажется ли и Реджине магия такой же странной и обескураживающей в последнее время. - Как ты научилась? - Верховая езда. Когда я была королевой, мне было некогда ждать, когда тело восстановится естественным образом. – Темные глаза ненадолго встречаются с серыми. Реджина ближе притягивает к себе свою кружку, элегантными пальцами обхватывая теплую керамику. - Это было единственное, что помогало убежать от того, чем становилась моя жизнь. Несколько раз я падала. И меня лягали. Но только один раз. С тех пор я никогда не вставала позади испуганной лошади. И Эмме снова напоминают о том, какая глубина в этой женщине. Как много она о ней не знает. И насколько сильно она хочет познакомиться с Реджиной, узнать человека, живущего внутри так называемой «злой королевы». Которая уже совсем не злая. Конечно, Реджина все еще может отпускать язвительные комментарии, и иногда она груба и чересчур глубоко прячется за толстыми стенами, но, похоже, она немного стала мягче. С каждым днем она все больше походит на женщину, которую Эмма знала в Бостоне. Ту, которая восторженно смеялась в снегопад в парке, которая искала только лучшее в людях, в том числе и в самой Эмме. И еще Эмма понимает, что с каждым днем Реджина чувствует себя той матерью, которую заслуживает Генри, которую всегда для него хотела. И с каждым днем она все больше становится той женщиной, в которую Эмма бесповоротно и глубоко влюблена.