Варан

Марку всегда ошибочно казалось, что смерть ощущалась иначе. Может быть это ощущалось как резкое погружение в холодную воду и медленное оседание на самое дно, куда не проникали даже самые крохотные и тонкие лучи медового солнца. А может быть это больше походило на бесконечное блуждание в такой же бесконечной, пустой и темной вселенной. Воспитанный в религии, Марк никогда не верил в загробную жизнь. С фресок церкви на него отчаянным взглядом смотрели души грешников, варящиеся в бесконечном огне, но он никогда не верил, что это была истина, к которой все стремились — и которую все боялись. Святой отец учил его смирению. Страх заменял осознанием принятия неизбежного.  Никто не мог избежать смерти. Никто и никогда, сколько бы не пытались хитрить. Лучшие из людей нередко погибали глумливой, безжалостной смертью. От острых стрел, пронзающих мягкую плоть пятки, или же от ядом сочащихся жал морских чудовищ. Марк не мог быть исключением. Кто угодно, кто был лучше него, но не он.  Его, как стылой водой, наполнило осознание, жуткое, острое, как тонкая тетива лука: он умер. Это не было ощущением — Марк даже не заметил разницы между собой-живым и собой-мертвым, — это было именно знание, абсолютное, неизменное, как знание, что Солнце неотвратимо поднималось на востоке и погибало на западе. Его глаза, точно из стекла отлитые, безразличным взглядом врезались в темный потолок поезда. На стенах, разрезая мглу, плясали рыжие всполохи света — танец адского пламени, последствие пожара.  К тому моменту Марка уже давно покинуло ощущение времени - меж кресел, куда упало его тело и где он умер, с трудом можно было увидеть край ночного неба; молчаливые, мертвые звезды безучастно смотрели на его окровавленное, застывшее в такой же вечности, как и они сами, лицо. Поезд обездвиженно, обезображенно стоял на месте. Чудовище, выдрав из его, Марка, шеи большой кусок мяса, отскочило в сторону, забилось в угол и теперь, грязно чавкая, поедало его плоть. Под пальцами растеклась лужа темно-бордовой крови, густой и вязкой, как если бы Марк испачкался в мазуте. В нем не осталось боли, не считая боли внутренней; куда меньше в Марке было страха. Его сердце нисколько не билось, тело - не двигалось. Со стороны он, вероятно, больше напоминал полую фарфоровую куклу. Позже пришел священник. Марк услышал, как зашелестел край его длинной рясы, больше похожей на огромный мешок, натянутый до предела в районе твердого, как сталь, живота. Зазвенели золотистые украшения, вагон поезда наполнил удушающий запах благовоний. Шаги раздавались гулкие, больше похожие на набат. В голове, нарастая, зазвучал его хриплый голос, старческий, напоминающий скрип иссохших веток. Это была песнь господня. Марк ее напрочь позабыл.  Все, что осталось от Марка — лишь хрупкое, незаметное осознание собственного продолжающегося существования. Тело его совершенно не слушалось, глаза — не двигались, нечто похожее на истошный крик даже не всколыхнул грудь. Сильнейший испуг наполнил его существование, но Марк не нашел никакого способа его высвободить. И теперь он, обездвиженный, обесточенный, неизменно возлежал в луже собственной крови и потерянной птицей бился в гипсовом теле, не зная, как вырваться из этой оболочки, точно сшитой из сплошного камня.  Шаги остановились возле его ног. Прервался звук шелестящей ткани, отныне не звучали золотые украшения. Даже голос оборвался, как прогнившая нить. Марк знал, что он стоял прямо над ним. И смотрел в его мертвое, бледное лицо. Не останься Марк одним лишь сознанием, его бы тело прямо сейчас бы подскочило и ринулось в сторону выхода; ежели бы у него ничего не получилось, он бы обязательно попробовал забиться в угол и сделаться невидимым, незначительным, и тогда священник не обратил бы на него никакого внимания. Губы Марка жгло вопросом: «почему я?». Но если бы не он, то кто? Или же другим вопросом: «почему лишь я один?». Но если бы не он один, то сколько бы таких же детей, как он?  Он понимал, что священник не даст ему никакого ответа. Во-первых, он был мертв. Марк знал это, как знал о собственной смерти. Во-вторых, его полусгнивший труп из-под земли достал Джено, вдохнул жизнь и заставил двигаться, дергая за тонкие кукловодные нити. Хоть тело Марка оставалось мертвым, внутренности Марка все же наполнились запахами сырой земли и отсыревших, прогнивших досок гроба. Это было иллюзией. И продолжающееся вопреки законам вселенной существование Марка тоже было иллюзией.  С тех пор Марк перестал бояться. Отныне в нем не было чувств. Разорванное, разнесенное на куски тело его лежало в луже собственной крови, затвердевшее, застывшее между рядами мягких кресел. Сознание его оставалось спокойным, безмятежным, как штиль. Джено пугал смертью? Марк не боялся. Джено пугал призраками прошлого? Марк отпустил. Он услышал, как первым вагон поезда покинул священник, сразу же за ним выскочило тонко скулящее чудовище. Теперь было тихо и пусто, как если бы Марк очутился в открытом космосе.  Ночь еще долго клубилась вокруг разбитого, в одно мгновение развалившегося поезда. Так же долго, как и зарево пожара. А затем у самого горизонта восстало солнце, кроваво-красное, сияющее, как спелое, сладкое яблоко. Первый толчок сердца отозвался щемящей болью. Все тело, казалось, кинули в костер, языки беспощадного пламени жгли кожу. Восстание из мертвых походило на болезненное пробуждение; в груди не хватало воздуха. Марк на пробу сделал первый неуверенный вдох — и тут же закричал от боли. Нет, это было не пробуждение, понял он. Это напоминало рождение.  Как только он осознал, что мог двигать пальцами, его руки тут же взметнулись к вспоротой плоти шеи, ожидая почувствовать оголенные, окровавленные лоскуты, свисающие с его подбородка и ключиц; но вместо этого ладони обхватили тонкую, гладкую кожу. Очередной вдох, холодный, от которого все внутри покрылось инеем, удивил его до глубины души. Первое неуверенное биение сердца оглушило его, в голове возник нескончаемый шум бегущей по артериям и венам крови.  И тогда он понял, что жизнь текла в нем, как в ручейке вода, быстрая, чистая и непрерывная. Быть живым, осознал Марк, это дар, и просто так он никому не давался. Легкие горели, объятые пламенем, каждый толчок сердца отдавался болью, мышцы сократились до острого ощущения, что Марка резали на живую, без какой-либо анестезии, — но со временем он позабудет об этом. И будет вспоминать лишь в моменты, когда ему придется оказаться перед лицом смерти.  Вся его одежда оказалась пропитана кровью, локоны волос слиплись и теперь стягивали кожу. Привстав на локтях, Марк поморщился от боли. Тут же его захлестнул кашель, и вместе с ним с губ сорвались рубиновые капли, оросившие подбородок. Смахнув их тыльной стороной ладони, Марк ухватился за кресло и поднялся на дрожащие ноги. Теперь усталость неподъемным грузом упала на его плечи. За спиной сквозь пыльные окна пробивалось золото солнца. Марк впервые восстал из пепла и золы, а солнце каждый день поднималось над горизонтом и нисколько не скулило от боли.  Вспышкой возник свет. Заискрил над головой, мигнул и разлился по потолку. Где-то далеко взревел двигатель, дрожью пробежался по вагонам. Пол под ногами на мгновение сделался неустойчивым. Марк увидел, как со стен и дверей сошла коррозия, растворилась, просто исчезла, и теперь вагон поблескивал чистым металлом. Когда он обернулся, он не поверил собственным глазам. Разнесенного на части, объятого пламенем самолета, врезавшегося в холм, просто не было. Земля оставалась невзрыхленной, по-весеннему ярко-зеленой, кристальной росой поблескивающей в золотистом свете застывшего у горизонта солнца.  В Марка будто в одно мгновение врезали тяжелым булыжником. Резко побледнев и почувствовав, как поезд качнулся на длинных железных венах рельс, он обернулся и выдохнул первое слово: — Донхек… Хриплое, тихое имя. Внутренности вагонов отозвались безмолвием.  — Донхек! Надрывая голос, Марк бросился к дверце. Донхек исчез незадолго до того, как весь ставший безлюдный, но привычно существующий мир обратился в мир заброшенный, покинутый хрупкой человеческой цивилизацией и будто бы уже много веков существовавший автономно. Донхек растворился в воздухе, но где же он появился? Если в одной части вселенной нечто пропадало, это нечто обязано было появиться где угодно, но в ту же секунду. Так куда же Донхека бросила изнанка? Его голос так и не прозвучал в вязкой тишине.  Дверь отъехала в сторону. Небольшое прямоугольное помещение оставалось пустым. Поезд мчался вперед, набирая скорость, хотя еще некоторое время назад он стоял и никакие силы не могли сдвинуть с места тонны железа. Перебравшись в другой вагон, Марк помчался по рядам, выкрикивая имя. Все его существование отныне сузилось до пугающего желания увидеть меж кресел копну серебристых волос или услышать тихий, испуганный голос. Но Донхека могло выкинуть далеко за пределы поезда. Куда уж поезда — целой вселенной.  Ворвавшись в третий вагон, Марк вскрикнул: — Донхек! И тут же услышал тихий, едва различимый стон в конце вагона, недалеко за креслами. Сердце его подскочило к горлу, забилось в гортани, голову наполнил шум. Сократив расстояние, Марк остановился над телом — ровно как некоторое время назад священник останавливался над мертвым телом Марка.  Донхек сидел на полу, прижавшись спиной к креслу и откинув голову на подлокотник. Одна часть его головы была темно-красной, будто кто-то неаккуратно разлил по его волосам и коже густую гуашь. Лицо его исказилось маской боли, губы скривились. Он не открывал глаз, лишь мычал. Лицо его было бледным, куда бледнее обычного, а потому Марк сразу же заметил яркое бордовое пятно. Опустившись на колени, Марк прижал к его голове край рукава. Донхек тут же поморщился и приоткрыл глаза. Взгляд его был сонливым, едва-едва осознанным, и все никак не хотел фокусироваться на Марке. — Разбил голову? — спросил Марк.  Донхек шумно выдохнул. — Нет, не думаю, — ответил он. — Я немного напоролся на стекло, но это лишь царапина. Сейчас стекла нигде нет, надо же, — он опустил голову. — Хотя, думаю, мне все же нужно полежать… Меня укачивает… Он сполз на пол, вытянув ноги. Марк тут же отодвинулся в сторону и помог ему перевернуться на бок. Лицо Донхека все еще выражало неразличимую эмоцию, а мгновением позже раздался его голос: — Боже, меня точно стошнит, прямо сейчас… Но его не стошнило. Вместо этого его голос оборвался, тело расслабилось и качнулось в сторону, готовое перевалиться на спину. Марк тут же кинулся к нему и заставил остаться на боку. Он уложил его окровавленную голову себе на колени и скользнул взглядом по стенам вагона, пытаясь найти рычаг для мгновенной остановки поезда. И только потом Марк понял, что поезд, будто читая его мысли, начал сбрасывать скорость. Ресницы на глазах Донхека затрепетали, и он приоткрыл веки, тут же врезавшись взглядом в испуганное лицо Марка. — Боже, сколько на тебе крови, — выдохнул Донхек. Голос его то срывался, то звучал тихо, то и вовсе прерывался. — Ты в порядке? В этом был весь Донхек; он всегда забывал о собственных ранах, пока видел чужие. Рука его взметнулась, кончики пальцев пробежались по бледной коже лица. Губы его растянулись в слабой улыбке. Он был в шаге от того, чтобы вновь потерять сознание. Джено оказался к нему беспощадным. Он не дал ему никакого бессмертия, бросив мир, где Донхек не прожил и часа, не терзаясь или не убегая от терзаний. У Марка не было выбора, но если бы он был, — о, если бы у него был выбор, он бы сбросил с себя бессмертие, как толстую шкуру убитого зверя, и отдал Донхеку, зная, что Донхек сделал бы то же самое.  — Марк, — раздался его слабый голос. — Я в порядке. Брови Донхека едва заметно нахмурились — он ему нисколько не поверил, но в нем не было сил узнать правду. С шумным выдохом он опустил руки, как если бы долгие годы держал на своих плечах неподъемное небо, и тут же прикрыл глаза. А поезд, в последний раз покачнувшись, как ладья качалась на волнах, застыл на месте, раздвинув в стороны дверцы. Вытянув некогда разорванную в клочья шею, Марк удивленно огляделся. Они остановились в лесу, кругом — ни малейшего намека на человеческие сооружения, не считая края перрона и проложенной тропинки, петляющей змеей убегающей в густой и темный лес. Над травой, поднимаясь выше, белели плотные разрывы предрассветного тумана. Мир был тих и спокоен. Марк принялся ждать, когда же поезд сомкнет образовавшиеся раны и уедет дальше прочь.  Но этого не случилось. Ни спустя десять минут, ни спустя двадцать. Выплывая из собственных мыслей, он изредка видел, что Донхек то лежал с закрытыми глазами, то внимательно разглядывал его покрытое кровью лицо. Ноги его затекли, мышцы шеи налились болью. Над лесом, расплываясь бледным золотом, поднималось солнце.  — Мы поедем дальше? — спросил Донхек.  — Я не знаю.  — Может, это просто ну очень долгая остановка? — предположил он. — Может, здесь происходит пересадка в другой поезд? — В лесу? — фыркнул Марк.  — Чего Джено хочет? Пальцы Марка, аккуратно перебирающие не заляпанные кровью серебристые волосы Донхека, тут же застыли. Чего Джено хотел? Быть может того, чтобы прямо сейчас они вышли из вагона, но сама идея звучала до страшного абсурдно: во-первых, у Донхека было явное сотрясение и кровью сочащаяся рана на голове, расположившаяся почти у линии роста волос. Во-вторых, даже в предрассветные часы лес не вызывал никакого доверия. Что было там, средь темной кроны и могучих стволов деревьев? Марк тут же вздрогнул, представив полчище чудовищ.   — Он ведь не заставит поезд двигаться дальше, если ему нужно, чтобы мы вышли, — подытожил Донхек и тут же попробовал приподняться на локтях.  — Нет! — Марк сам испугался того, как отчаянно прозвучал его голос. — Мы не можем пойти, ты… — У нас нет другого выбора. Он явно этого желает.  Марка обволакивало отчаяние, он и сам понимал, что Джено приказывал им выйти из вагона поезда. Но куда он хотел их привести? Было ли в его планах разбить Донхека, разнести на части, как совсем недавно он сделал это с Марком? Но тогда почему он не сделал этого раньше, когда мог? Какую цель он преследовал прямо сейчас? Нескончаемый поток вопросов навалился на Марка, спутав сознание, так что он не сразу услышал, что Донхек звал его по имени. — Прости, — неуместно выдохнул Донхек. — Просто мой рюкзак где-то там… Ты поможешь мне подняться?  Ни о чем не думая, Марк стянул с себя толстовку, оставшись в одной футболке, и, свернув ее, подложил Донхеку под голову. — Я схожу, а ты пока полежи, — сказал он. Вернулся он через несколько минут. Донхек смотрел на него чистым взглядом, блестящим, как при лихорадке. Он был меньше, чем Марк, и худее, чем казался на первый взгляд. Перекинув его руку, Марк удостоверился, что Донхек мог стоять; еще лучше — ходить.  — Сколько ты так сможешь? — спросил Марк, когда они остановились прямо напротив выхода из вагона поезда. — Сколько потребуется, столько и смогу.  Не задавая лишних вопросов, Марк ступил на перрон. Донхек, покачиваясь, делал неуверенные шаги. Его то клонило вперед, то тянуло назад. Так, перекачиваясь, они пересекли узкую площадку и оказались у короткой лестницы. А за спиной, резко захлопнув дверцами, проснулся поезд. Рев наполнил собой тишину, Донхек испуганно вздрогнул и тихо заплакал ему в ответ. Спустившись и обернувшись, Марк увидел, как поезд скрылся за поворотом, в последний раз сверкнув чистым металлом. Впереди их ждала неизвестность. Тропинка была широкой, проложенной не одним десятилетием. Марк потерял счет времени. Когда они достигли поляны, неожиданно явившейся перед ними, солнце давно уже стояло в зените и нещадно жгло кожу. Марк сразу понял, что это было лишь по воле Джено. Мгновение назад его взгляд скользил по петляющей тропинке, не так давно ставшей ýже, но теперь Марк жадно оглядывал поляну, широкую и круглую, как диск безликой луны.  На конце ее он заметил небольшой двухэтажный дом, сооруженный из давно потемневшего дерева, а чуть дальше — край озерной глади.  Донхек истекал кровью и пóтом. — Немного осталось, — подбодрил Марк.  Было неясно, чего Джено добивался. Когда Марк пересек поляну, солнце уже давно скрылось за верхушками деревьев, и над озером сгустился молочно-белый туман. Но расстояние было не таким уж и большим, и даже с едва соображающим Донхеком они могли пересечь поляну максимум за час, если не за два. Но минуло как минимум семь или восемь часов. Если Джено не мог отобрать жизни, он мог отобрать время.   Толкнув дверь, Марк услышал скрип ржавых петель, в нос забился запах затхлости. Дом был покинут людьми до того, как людьми оказался покинут весь мир. Вглядываясь в темноту, Марк прислушивался к тишине. В озере позади них не плескалась рыба, в лесу не раздавался треск сверчков, не галдели птицы. Так и дом оставался пуст. Пройдя немного вперед, Марк нащупал выключатель, но он не поспешил включать свет. Дыхание Донхека было шумным и прерывистым, как при насморке. Следовало в первую очередь найти кровать и аккуратно уложить на нее парня. Но тут же, словно бы растратив последние силы, у Донхека подкосились ноги и он рухнул на колени; Марк едва успел его подхватить. Глаза его закрылись, дыхание оборвалось, тело обмякло.  Марк грязно выругался. Присев, продев руку под колени и перехватив тело Донхека, он поднял его с диким рыком, из таких же последних сил. Голова Донхека подпрыгнула и упала на грудь Марка. В доме было узко, так что Марку пришлось идти полубоком. За первой попавшейся дверью оказалась спальня с широкой кроватью, и Марк опустил Донхека на отсыревшие простыни.  Донхек не открыл глаз. Казалось, он спал, к его щекам вернулся мягкий румянец, а пульс под кожей прощупывался значительно лучше, чем раньше. Удостоверившись, что он не захлебнется рвотными массами, Марк вышел в коридор. Входная дверь оказалась закрыта, хотя Марк точно помнил, что даже не притронулся к ней с той минуты, как они вошли в здание.   — Марк, — раздалось из комнаты. Слабое, тихое, как дыхание умирающего животного. Марк вернулся в комнату, испуганно вглядываясь в измученное, окровавленное лицо. — Как мне тебе помочь? — это был вопрос не к Донхеку, а ко всему миру, и отчаяния в нем было так много, что оно резало ему глотку изнутри.  Губы Донхека дрогнули. — Я сейчас очень жалею, что никогда не слушал отца. Он часто говорил про страшные ситуации, а я думал, что это меня не коснется.  — Все будет хорошо, Донхек, — попытался Марк успокоить его, но на самом деле успокаивал себя. Как же сильно он хотел передать ему свое бессмертие, влить в его вены, но Марк ничего не мог, и теперь ему приходилось смотреть, как Донхека наполняла боль. Он увидел, как в уголках глаз Донхека блеснули крупные слезы. — Скажи, я ведь не умру? — раздался судорожный голос. — Скажи, смерть — это ведь нисколько не страшно, так? Изнутри Марка наполнило острое чувство, словно бы сотни и сотни тысяч острых ножей резали его органы.  — Я не хочу умирать, Марк… Он больше не мог этого терпеть. Глаза Донхека закатились, голова упала на подушку. Не зная, что делать, Марк выбежал из комнаты, а затем — из дома. Ноги его утонули в высокой траве. Над ним, будто насмехаясь, висела улыбающаяся луна. Крик так и норовил сорваться с его подрагивающих губ. Донхек, Донхек…  — Джено! — взревел Марк.  И в то же мгновение услышал шаги. Тихие, приглушенные, как если бы кто-то незаметно ступал по воде. Верхушки деревьев всколыхнул ветер, но он так и не достиг поляны. Казалось, все вокруг, и так застывшее, застыло окончательно, не как блюдо студня, а как вечная мерзлота. Как похороненные трупы под слоем навеки обледенелой земли. Оглядываясь, снова и снова разворачиваясь на месте, Марк все искал блуждающим взглядом силуэт или тень пришедшего Джено. Но его нигде не было. Трава не двигалась, зеркальная гладь озера не шла рябью, небо не менялось, не мигало светом сотней звезд. Марк был уверен, что если бы он прямо сейчас вернулся к Донхеку, он бы не услышал его дыхания; но не потому что он умер, а потому что время для Марка просто остановилось. — Чего же ты так надрывно кричишь, Марк? — раздался голос, тот самый голос. Марк снова развернулся, но он не мог с точностью сказать, с какой стороны прозвучал вопрос. Казалось, Джено поселился у него под кожей.  — Джено… Он бы мог задать ему так много вопросов, прямо сейчас, если бы захотел. Но не было вопроса важнее одного: — Ты ведь не собираешься убить Донхека? Он не видел Джено, он даже его не слышал, но отчего-то его наполнило некое осознание, что Джено заинтересованно смотрел на него. Ощущение было столь ярким, что нещадно жгло затылок. Обернувшись, Марк уставился во мглу далекого леса.  — Не собираюсь. — Потому что есть нечто страшнее смерти? — понял Марк. — Потому что есть нечто страшнее смерти, — согласился Джено. Голос его был тихим, бездушным.  — Прошу, отпусти его! — взревел Марк. — С чего бы? — безразлично спросил он. — Он мне нужен. Мне нравится смотреть на него.  — Он умирает!  На мгновение, на самое короткое мгновение из всех Марку показалось, что он увидел, как Джено прямо уставился ему в глаза. Но видение рассеялось, как туман по утру.  — Да, умирает. Но не умрет. Я не дам. Я буду сталкивать его со смертью снова и снова — если, конечно, у тебя нет вещи ценнее, чем Донхек мог бы заплатить.  Скулы Марка свело болью. — Ты ведь уже знаешь, что хочешь отобрать у меня, верно? — О, знаю, — голос раздался гораздо ближе, чем прежде, и снизился до шепота, как если бы Джено говорил ему прямо на ухо. — Я знаю это с того самого момента, как ты восстал из мертвых, — смех наполнил голову Марка. — Никогда бы не подумал, что это может быть столь очевидно, а я ведь знал изначально. Ты, оказывается, нисколько не боишься смерти, ведь знаешь, что я тебя не убью… но ты боишься потерять Донхека. Марк был не глуп. Джено клонил к тому, что в нем болезненно отзывалось.  — Скажу тебе честно: я действительно могу убить его, — ветер подхватил волосы Марка, как если бы Джено погладил его по голове. — Он мне нравится, но ты — больше. И чтобы сломать его, мне хватит лишь одного движения руки, — в нос Марку забился запах свернутой крови, будто Джено поднес к его лицу сердце ведьмы. — Но с осознанием смерти дорогого человека все рано или поздно смиряются, и ты не будешь исключением. А что если я разобью Донхека, — голову наполнил звук битой посуды, — разнесу его сознание, разорву, расщеплю, но оставлю в живых? Как думаешь, у него останется достаточно сил, чтобы убить себя? Лицо Марка помрачнело.  — Чего ты хочешь, Джено? — У всего есть цена, — раздалось в черепной коробке. — У близости — горе. А ты заплати ее. И тогда я избавлю Донхека от смерти. Сможешь? Такая цена тебе по карману? Марк прикрыл глаза. И мгновением позже устало выдохнул: — Смогу.