Варан

Донхек услышал колокольный звон до того, как увидел искрящиеся золотом верхушки церкви, вытворенной из белоснежного камня. Он пробирался сквозь лес, в глубине не трещали цикады, не пели птицы, кроваво-алое солнце последними лучами зацепилось за небо, страшась скатиться за горизонт; по другую часть приближалось звездное полотно ночи. Под ногами, лопаясь, хрустели иссохшие ветви деревьев. Донхек не сразу заметил, что шел по руинам. Первый дом — покосившийся, наполовину ушедший под землю — вырос прямо перед ним, едва не врезался. Донхек обошел его, оглядел, но рядом никого не оказалось.  Тогда он продолжил идти. Колокольный звон стих, растворился в воздухе, как кипенно-белая хмарь. Некогда заросшая тропинка вдруг сделалась удобной, отчетливой и широкой, и Донхек безошибочно понял, что подобрался к поселению, когда прямо перед ним, неожиданно появившись, будто по волшебству, выросла бетонная плитка. Она была потемневшей от долгих дождей и времени, и на ее верхушке бритвенными лезвиями сияла проволока — так, вероятно, в поселении справлялись с теми, кто хотел сбежать. Оглянувшись, Донхек двинулся вдоль бетонной стены. Он не понимал, от чего эта стена защищала, ведь со всех сторон поселение обступала живая лесная изгородь, и если кто-то и мог сбежать, то оказывался в самом центре леса — дальше только болота. Но, быть может, те, кто привык жить в клетке, за минутное нахождение вне ее прутьев готовы были заплатить самую высокую цену из поставленных — собственную жизнь.   Впереди слабым огоньком мелькнул свет. Донхек остановился, огляделся и прислушался к тишине. Ничего не происходило. Тогда он двинулся в сторону света, полетел на него, как в ночи к свету слетались мотыльки, обжигая крылья. Бетонная стена имела рану, глубокую и широкую, достаточную для того, чтобы в нее пролез ребенок или подросток. Донхек ощупал рваные края этой раны и заглянул в нее; пред его глазами ничего, по сути, не изменилось — по ту сторону росли точно такие же деревья и кусты с острыми шипами. Но меж стволов могучих деревьев и почерневших от гнили веток проступили очертания белокаменной церкви. Донхек подобрался к ней непозволительно близко. Именно ее свет привлек его ускользающее внимание.  Перекинув рюкзак, Донхек протиснулся в дыру. Один из острых углов бетона впился в его бок, прочертил огнем горящую царапину. Донхек сжал зубы и продолжил пробираться, словно бы рождаясь во второй раз. Вот он просунул голову, протолкнул плечи, вот выскользнул оставшейся частью и рухнул на сырую и чавкающую землю. К тому времени небо почернело, вдалеке зажглись звезды, солнце исчезло за далеким, недосягаемым горизонтом и его последние золотистые лучи растворились во мгле. Поднявшись на ноги, Донхек накинул лямки рюкзака на плечи и разогнулся, и его внимательный взгляд выцепил в темноте застывшую у края леса знакомую фигуру. Джено все еще плохо выражал эмоции. Было нисколько не понятно, о чем он думал; более того, Донхек так и не смог понять, чего Джено добивался. Если бы это была месть, жгучая, как острый соус, разве Джено не избавился бы от Донхека сразу же, как оказался бы рядом? Но вместо этого он позволил ему жить дальше в мире, где никого, кроме них, больше не осталось. Взгляд его был потухшим, мутным, лицо — серым и спокойным. Донхека пугала гробовая тишина, воцарившаяся между ними, и все же он побоялся ее нарушить.  Джено махнул рукой. Обыкновенно это означало «следуй за мной». Обыкновенно Донхек бы поступил несколько иначе, — но это был не его мир. А не в свои миры, как известно, со своим сводом правил никогда не входили. Врезавшись взглядом в его прямую спину, Донхек поравнялся с ним, осторожно оглядев холодный, словно изо льда выточенный профиль. Теперь они стояли у сколотых ступеней белокаменной церкви, в кроваво-красных лампадах горели оплывшие восковые свечи. Небо над головой сделалось совсем темным, даже свет далеких, безжизненных звезд растворился, как в море растворялась молочная пена.  Донхек вдруг понял одну неприкрытую истину: когда находишься рядом с Джено, тебя ничего не пугает. Ничего, кроме него самого.  В окнах мелькнула длинная, раздутая тень, и сквозь мутное, темное стекло Донхек разглядел провалы глазниц и рта на бледном лице. Это был священник, облаченный в черную рясу. Остановившись, он посмотрел прямо в их сторону, хотя Донхек не был в этом уверен. — Так значит, ты все же можешь вернуть людей, — прервал тишину Донхек. Он видел, каким жадным блеском Джено оглядывал церковь. Он будто знал ее наизусть, каждую трещину, каждый сколотый кирпич.  — Я не делал этого, — Джено покачал темной головой. — Ты блуждаешь не по пространству, а по времени. Раньше люди были. Тебя же для них еще не было. Следовательно, ты можешь их видеть; они тебя — ни в коем случае.  — А что насчет маленького Минхена? Джено нахмурился и развернулся к нему лицом. Тени леса легли на его острые черты, выточили до тонкой нити лезвия. — А что насчет слепца? — спросил он в ответ. Донхек поджал пухлые губы.  — Но я не Марк, — напомнил Донхек. — И я понятия не имею, о каких ошибках ты собираешься мне поведать. И я не знаю, как их следует исправить. Это не моя история. — О, я тоже без малейшего понятия, если честно! — вдруг неожиданно воскликнул Джено. — Ты что, правда думал, что я знаю обо всем? Но я лишь догадывался. Хотя нет, другой вопрос: ты правда думал, что я управляю этим миром? Но ты заблуждаешься. Я всего лишь указывал вам путь; а дальше мир уж сам подстраивался. Марк знает о своей ошибке. Вернее, он знает о том, что сильнее всего хотел бы скрыть. Понимаешь ли, в жизни бывает так, что ты едва можешь найти силы на то, чтобы поведать близкому человеку о самых сокровенных тайнах. Но бывают тайны такие, о которых не поведаешь даже себе.  — Где же спрятаны эти тайны? Джено протянул руку и коснулся толстовки Донхека в том месте, где под тканью, кожей, мышцами и ребрами гулко билось сердце.  — Страшно, не правда ли? — спокойно спросил Джено. — Прятать тайны там, где ты будешь чувствовать их лучше всего. Боль от этих тайн никогда не пройдет, будет накапливаться до момента, пока не покажется, что ты переполнен этой болью и сердце вот-вот остановится. Но оно продолжит стучать. Было бы куда разумнее хранить эти тайны вот здесь, — холодная рука прикоснулась ко лбу. — Но тогда позабудешь, почему же обратил эту тайну в гробовое молчание. Наше сознание терпеть не может помнить о том, что причиняло ему страдания, будто говорит тебе: «давай же, ну, сделайся фантомным, умри чувствами, избавься от ярких цветов».  — Так значит, я не помню о собственной ошибке лишь потому, что затолкал эту тайну себе в голову? — предположил Донхек. Джено все еще касался его лба, его пальцы — точно палочки, выточенные изо льда.  — Нет, — Джено качнул головой. — Ты просто бессердечный.  И развернулся в сторону крыльца. Двери церкви никто и никогда не закрывал даже на ночь. В прорези виднелся темный коридор; вдалеке дрожал бледный свет восковых свечей. Было поздно, но внутри раздавался стройный хор детских голосов, будто ангельских. Донхеку пришлось прислушаться, чтобы не спутать песнь с завыванием ветра. — Какой это год? — спросил Донхек. — Двенадцатый, — Джено обернулся. — Минхен сбежит из секты через полгода. А еще через год всю его семью зарежут. Донхек крупно вздрогнул. Семья… он напрочь позабыл о том, что у Марка она должна быть. Мама и папа, братья и сестры, тети и дяди, — но он привык думать, что Марк всегда был одинок, словно бы он пришел из ниоткуда и теперь ушел в никуда, всколыхнув прежде спокойную, как гладь озера, жизнь Донхека. Не призрак даже, а лишь его тень.  — За что? — выдохнул Донхек, но Джено лишь молчаливо вскинул руку.  — О! — протянул он; должно было прозвучать воодушевленно, но вышло совсем безэмоционально. Более того, казалось, на лицо Джено наползла тень плохо скрываемой злости. — Идем; скоро начнется представление. Он даже не обернулся. Он не проверил, пошел ли Донхек за ним, будто бы знал, что парень его нисколько не ослушается. Так оно, конечно же, и было, и Донхек пулей вбежал в раскрытые двери. За спиной о лопатки бился полупустой, как и сам Донхек, рюкзак. Коридоры были зловеще-темными, и звук в них разносился гулкий, неясный, словно бы раздаваемый вне этого мира. Джено остановился, Донхек — лишь секундой позже. Над ними, играясь бликами от свечей, раскинулся купол неба — по крайней мере именно так Донхеку показалось. И тогда он пригляделся. На легких, как пух, кучерявых облаках восседали маленькие, пышнотелые ангелочки с короткими, белоснежными крыльями. Светлая, теплая фреска молящимся напоминала о том, что их ожидало по ту сторону смерти. Но почему-то Донхек знал, что по ту стороны смерти ничего не происходило — ровно как и до рождения ничего не было. Вот уж где точно «пришел из ниоткуда и ушел в никуда».  Тогда он опустил взор и увидел светлые, пушистые головы детей; на мгновение ему показалось, что прямо перед ним, спустившись с небес, встали ангелочки, лишь крылья свои позабыли. Их светлые лица светились от радости, их короткие, припухлые ручки тянулись к рукам взрослых. Они разбредались кто куда, за ними оглушительно хлопала дверь, рюкзаки за их спинами были больше них самих. Немногим из них исполнилось хотя бы десять лет. Старших мальчиков можно было пересчитать по пальцам одной руки.  Джено сделал шаг. Его ладонь скользнула по спинке деревянной скамейки.  — Сейчас, — выдохнул он. — Сейчас бы я сказал тебе все исправить. Донхек прислушался к его слабому голосу.  — Но ты не сможешь, — обреченно добавил Джено. — Потому что я не Марк? Джено подошел к одному из задержавшихся детей. Это был рыжеволосый ребенок с чистым, добрым лицом. Эта была незапятнанная, невинная душа. Молодая, цельная, без единой трещины. Вскинув руку, Джено аккуратно прикоснулся к медным локонам, но пальцы просто прошлись мимо, словно сквозь голограмму. А ребенок, ничего не почувствовав, развернулся в сторону одного из темнеющих коридоров — кто-то окликнул его. — Янян… Вынырнув из темноты, как из глубоководного озера, из коридора вышел Минхен. Лицо его исказила маска мýки, он был бледен и не здоров, и Яняна должно было испугать это — но в общине, вероятно, никто никого не боялся. Минхен натянуто улыбнулся. Он не видел Донхека. В этот раз — не видел.  — Янян, можно тебя на минуточку? Он, сам ребенок, ничего не мог сделать ему, так что Янян спокойно подошел ближе и вложил свою маленькую ладонь в его руку. Донхек от охватившего все его тело ужаса ненадолго задержал дыхание. В голове вертелось напоминание об ошибке, но мысли рассеялись, как утренний туман.  Когда зал опустел, взгляд Минхена метнулся в сторону исповедальни. Донхек лишь увидел, как колыхнулись бордовые ткани. Перехватив детскую ручку, Минхен снова улыбнулся и наклонился к Яняну. — Не волнуйся, Янян, — голос его дрогнул. Дети такого не замечали. — Тебе просто нужно исповедоваться. Ты ведь рассказывал мне, что сломал песочный домик Хендери, когда вы игрались, так? Большой грех — ломать чужое.  И тогда разрозненные части воссоединились, и Донхека окатило ледяной волной осознания. Он вспомнил каждое слово Марка, с какой грустью и болью он рассказывал о прошлом и как он это же прошлое хотел скрыть; не избавиться, отмахнувшись, как от грязи, а заточить в себе и оплакивать в одиночестве. — Перестань, — Донхек обо всем понял до того, как это случилось. Минхен повел Яняна к исповедальне. Он отдавал цельную душу невинного ребенка в когтистые лапы самого настоящего дьявола; от него же ничего не останется. Ни крохи, ни капли. Джено смотрел им в спины, и на его лице ничего не отражалось; ни страха, ни злости, ни горя. — Ты ведь сам знаешь, это не исправить.  Пустой зал наполнили детские крики. Минхен не разворачивался, плечи его поникли, а голова опустилась. Разве Джено не видел, с какой болью Минхен принял собственную ошибку? Разве не заметил, как под тяжестью свалившегося горя его прибило к земле? Оглушительные крики врезались в голову, как стальные пули, и все же Донхек различил тихий вой — то скулил Минхен, впивающийся зубами в собственные искусанные губы.  — Он раскаивается, — напомнил Донхек. Он сам в это верил. И он видел, как в это верил Джено: по его взгляду, по его выражению лица, даже по его сбившемуся дыханию. — Почему ты продолжаешь? — Мне же кого-то надо ненавидеть. Только не говори, что я делаю это неправильно.  Донхек все смотрел ему в глаза, не в силах распознать его. Джено был не просто закрытой, запретной книгой, он был книгой, безжалостно изорванной и брошенной в угол всеми покинутой комнаты. И жизни не хватит, чтобы распутать его.  — Янян, — имя ударило кожаной плетью. Джено поморщился, словно от боли. — Что с ним случилось? Джено отошел от него на несколько шагов. Донхек даже не сдвинулся с места. Он увидел, как в тонких окнах церкви посветлело небо, как косые, бледные лучи пробивающегося сквозь плотные тучи солнца проникли в зал, осветили его. Тут же потухли свечи, все разом. Смотря куда-то повыше серебристой головы Донхека, Джено махнул рукой. — Там, — сказал он. — Мой брат.  Обернувшись, Донхек не увидел Минхена за спиной. Вместо этого он увидел, что, свисая с балкона, из стороны в сторону покачивалась длинная, тугая веревка, а на ее конце, обхватив шею и врезавшись в посиневшую кожу, безжизненно болталось тело, все еще детское, лишь только-только начинающее расти. Так и не добравшись взглядом до лица, Донхек обернулся. К горлу тут же подкатила тошнота.  — Он сам? — аккуратно спросил Донхек. В лучах солнца он видел, как в воздухе кружилась пыль. Джено же не переставал смотреть на брата, будто верил, что прямо сейчас тело соскользнет с веревки, спустится на землю, отряхнется от грязи и подойдет к нему. Но Янян оставался мертвым. Донхек пытался отмахнуться от картины его слипшихся рыжих волос и вывалившегося языка.  — Он сделал это сразу же после смерти отца Ганса.  — Разве… — Донхек запнулся. — Разве смерть священника не должна была стать для него освобождением? Ведь больше не было человека, что отравлял ему жизнь. Так почему он решился на такой отчаянный шаг? Джено нахмурился. Донхек внимательно присмотрелся к нему — и тут же его, как стылой водой, наполнило жутким осознанием. Осознанием того, что смерть Яняна не была спланирована ребенком. Сильно испугавшись, побледнев от страха, Донхек облизал пересохшие губы. Что же, если Джено говорил, что это было самоубийством, то, вероятно, стоило принять его точку зрения. — Почему ты его не остановил? — Меня не было, — признался Джено. — Я сбежал из общины в четыре, Яняну тогда не было и года. Я не навещал его все это время, но я всегда о нем думал. Верил: пройдет еще немного лет — и я его заберу. Я просто выкраду его и заставлю жить иначе. Кто же знал, что из всех детей отец Ганс возжелал именно моего брата. Как будто не было других! Как будто одного Минхена ему было недостаточно!  Он всплеснул руками. Мир за стенами церкви вновь обратился во тьму, вспыхнули свечи, раздались детские, жалобные крики — они вернулись туда, откуда начали.  — И после этого ты наказываешь Марка? — строго спросил Донхек; он сам подивился тому, как холодно прозвучал его гулкий вопрос. — Именно сейчас?  Когда все уже случилось и прошло столько лет? Джено прищурился. И без того узкие глаза превратились в щель.  — Когда ты прыгаешь с высоты небоскреба, ты ведь не забываешь о том, что рано или поздно тебе придется столкнуться с землей? — Донхек покачал серебристой головой. Все в нем клокотало от злости, бурлило, как перед раскатом грома. — Так и с последствиями своих действий ты можешь столкнуться намного позже случившегося. — Но разве ты не знал? — Донхек сжал кулаки. Он больше не мог сдерживаться. Было бы намного легче, ненавидь Джено его или Марка всем сердцем. Но вместо этого Донхек лишь чувствовал жалость, острую, резкую, как лезвие наточенного ножа — ведь Джено все еще выглядел так, словно мир на нем безжалостно отыгрался. — Иногда ошибка одного складывается из множества ошибок других. В таком случае найти виноватого очень и очень сложно.  — Нет, — Джено бездумно покачал темной головой. — Нет, нет, ты не прав… — Почему ты решил, что именно Марк должен поплатиться за эту ошибку? — продолжил Донхек, наступая. За спиной раздавались крики и плач. —  Почему не отец Ганс? Почему, в конце концов, не Бог, что позволил этому случиться? Разве будь Он милостив, Он бы позволил совершать такое человеку, разве Он не следил за всеми своими созданиями? Так почему же теперь Марк должен платить за ошибку, которой он просто не мог избежать? Он ведь не мученик.  — Тебе меня не понять, — Джено отступал к алтарю. Он стоял спиной к свету оплавившихся свечей, Донхек едва видел его лицо. — Пока это не твое горе, ты его не прочувствуешь. И никогда не сможешь помочь другому. Это лишь в юности кажется, что такие возвышенные чувства, как любовь и ненависть, тебе абсолютно понятны; но проходят года — и ты не можешь разобрать, где радость, а где боль. Вот и сейчас я себя совсем не понимаю. Зол ли я, опустошен, рассержен? Улыбнуться я могу, но счастлив ли я? Заплакать не составит особого труда, но чувствую ли я горе? Вот тебе еще одна истина: ты не можешь понять другого человека, пока этот человек не поймет себя же.  Позабыв о криках боли, Донхек шагнул ему навстречу.  — Месть не принесет тебе счастья, — попытался сказать он, но был перебит мягкостью возникшей на лице Джено улыбки.  — Уж из мести ли я это делаю? — спросил он, но как будто бы у самого себя, ни к кому толком не обращаясь. — Я всего лишь делаю то, что сделали вы — играюсь с чужими судьбами, как с безвольными куклами. Задаюсь вопросами: «что» и «если». А когда соединяю их, то и вовсе открываю для себя иные миры, иной виток событий. Скажи мне, а если бы это был ты? — Джено метнул в Донхека острый взгляд, будто, замахнувшись, кинул копье. — Ты бы поступил иначе? Ты бы смог пожертвовать собой? Или ты бы нашел другого, кто бы лег под этого старого отца Ганса? — У меня нет ни единого ответа на твои вопросы, Джено, — Донхек даже не попытался лгать — не видел смысла. Будь на его — Марка — месте кто-то другой, человек ни за что бы не выбрал для себя отчаянную, непрекращающуюся боль. Это только на словах все были сильными, а когда происходило страшное — все кричали о пощаде. — Это не моя судьба. Я не в праве выбирать. К сожалению, твои вопросы «что» и «если» должны быть отброшены в сторону, когда дело касается того, что происходило в прошлом. Я бы не подставился под подобный удар и не переломал бы себе все кости.  Лицо Джено вдруг исказилось, словно под кожей прошлась судорога.  — А я все ждал, когда же явится твоя истинная сущность. Теперь же волчонок показал зубки. И не просто зубки — звериный оскал! Долго же тебе приходилось носить шкуру, которая тебе совсем не по размеру. Уж на кого, а на тебя я возлагал большую надежду. Из вас двоих ты ведь был добреньким, верно? Такой ли уж ты на самом деле, Ли Донхек? Может, из вас двоих убить мне следовало именно тебя?  Теперь уж в Донхеке не было никакой жалости. Глаза Джено горели, как при лихорадке; безумный, бездумный его взгляд все прожигал в Донхеке дыру, и на мгновение, на самое крохотное мгновение из всех Донхек испугался, что Джено разобьет его и увидит, что внутри его разнесенного на осколки тела ничего не было.  Но прошел миг, прошел другой, — и Джено рассеялся, как дым благовоний.  Тогда-то Донхек заметил, что внутри церкви не горели свечи; снова сделалось светло, как днем. Солнечные лучи выхватили длинные нити паутин на стенах. Если это был тот же самый день, который Джено показывал совсем недавно, за спиной Донхека должен был покачиваться труп; Донхек бы не спутал скрип веревки висельника ни с каким другим звуком. Но когда он, сжав кулаки, обернулся, то увидел, как у исповедальни, встав на колени и сложив руки, молился Марк.