Варан

Бледные, косые лучи солнца безразлично упали на его черные волосы. Застывший в прямоугольнике света, обратившийся в камень, Марк стоял у исповедальни, а его тихое дыхание всколыхнуло грудь.  Ну вот, снова живой. Снова страдать.  Поднявшись на ноги и опустив голову, он обернулся. Ему даже не надо было видеть, чтобы знать, что Донхек смотрел на него. Хотя слово «смотрел» несколько не подходило той ситуации, что сложилась между ними. Правильно было бы сказать, что взгляд Донхека врезался в него, проткнул сердце да там и остался. Словно бы ничего другого, кроме Марка, в этом мире и вовсе не существовало. Не было церкви, разнесенной по кирпичикам, не было возвышающегося над головой купола, не было свода, не было ни единой фрески с библейским мотивом, никаких алтарных свечей, ни тонкой дымки благовоний, ни ряда прогнивших скамеек. Ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Миг тянулся один за другим, солнечному свету надоело освещать их лица. Казалось, это продолжалось долгие столетия, вот счет пошел на вечности, одна, вторая, третья, — на деле же, вероятно, не прошло и получаса. Тогда-то Донхек шагнул ему навстречу. Марк, прежде более-менее умеющий читать вспышки эмоций на чужих лицах, отныне ничего не мог разобрать на лице Донхека. Бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами, лицо его больше напоминало фарфоровую маску. Взгляд, направленный точно в Марка, будто под прицелом снайперской винтовки, ничего не выражал. Это Марк был виноват. Если бы только у него не было грехов…  Донхек остановился в шаге от него. Нет, Марк все еще не мог посмотреть на него, это было выше его сил. Донхек видел каждую его ошибку, и это оказалось тяжелее и больнее, чем разорванная в клочья шея. Не так они должны были встретиться. Хотя они и вовсе не должны были. Отчаяние захлестнуло его волной цунами, укрыло с головой, потянуло на самое дно. Донхек его не простит. От этой истины, такой простой, такой наивной, у Марка перехватило дыхание. Если Марк не мог простить сам себя, Донхек и подавно этого не сделает.  Но Донхек, тяжело выдохнув, вскинул руки и аккуратно коснулся чужой шеи в месте, где под пальцами и кожей билась полная крови жилка. Он ощупал край воротника на одежде Марка, подцепил ногтем изношенную веревку и, ухватившись, просто выдрал ее с корнем, взмахнув рукой. От неожиданности Марк не почувствовал боли, обжигающей полосой вспыхнувшей чуть ниже затылка. Вскинув брови, он удивленно посмотрел на Донхека. — Я, — сказал парень и показал болтающийся крестик, — забираю эту вещь. Прекрати искупать те грехи, к которым ты не имеешь никакого отношения, — и тут его голос сделался громче, ударился о выкрашенные стены. — Слышишь, Джено?! Сам приди и раскаивайся!  Но иных звуков не появилось. Ни Марк, ни Донхек не разговаривали и старались как можно тише дышать, прислушиваясь к тому, что происходило вне церкви. Если Джено услышал их, то, вероятно, не придал этому никакого значения. Теперь они оказались покинуты даже здешним Богом; но там, где не было Бога, всегда пребывал Дьявол.  Донхек убрал крестик в задний карман своих джинсов.  — Я недостоин носить эту вещь? — спросил Марк, взглянув на его руки.  — Сомневаюсь, что для тебя этот крестик является способом освобождения от назойливых воспоминаний, — спокойно ответил Донхек, посмотрев ему в глаза. — Скорее всего ты только и делаешь, что снова и снова переживаешь это событие. Но покойникам нет никакого дела до твоих сожалений. Давай так — если ты, конечно, веришь в загробную жизнь, — вместо того, чтобы снова и снова тревожить его душу, попробуй хоть раз его отпустить. А теперь мы должны идти. Марк встрепенулся. — Но куда? — тихо спросил он. — Я не знаю, — растерянно ответил Донхек. — Я просто чувствую, что нам надо это сделать. Идти ведь куда-то лучше, чем стоять на месте? Пойдем, — он обернулся в сторону темнеющей раны распахнутых дверей.  — Разве у тебя нет, — ударилось ему в спину, — нет никаких вопросов, претензий, разве ты не хочешь знать где я был, что со мной случилось, почему я оставил тебя? — его голос ударился о стены высокого купола, так звонко он прозвучал. — Ты ведешь себя так, как будто ничего не произошло. — Марк, — остановил его Донхек. — Я знаю, что ты бы не ушел от меня просто так, — уверенно сказал он. — Разве я не говорю истину? А если бы и ушел, я бы все равно стал тебя искать. Если так подумать, в тебе нет эгоизма. Каждый раз, когда мы сталкивались с опасностью, ты отпихивал меня в сторону и принимал весь удар на себя. Знаешь, раньше я бы подумал, что ты делаешь это лишь потому, что ты не хочешь умереть и уж тем более не хочешь остаться в одиночестве в этом необъятно огромном мире. Но теперь я знаю, что ты… — он запнулся, — что ты дорожишь мной. Это значит, что все, что ты делаешь, направлено на то, чтобы спасти меня.  Отрицать было нечего, Марка раскололи, как грецкие орехи. Да и незачем было отмахиваться от такого громкого заявления — ведь все, о чем говорил Донхек, оказалось правдой. — Но как бы ты стал меня искать? — Марк увидел, как Донхек вскинул серебристую голову и посмотрел на пыльные окна. — Не знаю, — честно признался он. — Ладно из-под земли достать, это, на самом деле, не так уж и сложно. Но я верю, что даже если ты находишься в другой вселенной, я обязан оказаться там. Может, для этого понадобится куда больше времени и сил, но я переверну небо, чтобы найти тебя. И я предполагаю, что ты сделаешь для меня не меньше, если не больше того. Мы ведь друзья, помнишь? Мы делились тайнами, а делиться ими — все равно что показать свои самые слабые места.  На этом разговор был окончен. Донхек вышел в коридор, ведущий к паперти, Марк лишь мгновением после кинулся за ним вслед. Друзья, вертелось в его голове. Какие же из них друзья?.. Увидев, как Донхек остановился в дверях, ведущих во двор, Марк без каких-либо вопросов поравнялся с ним. Первым делом он посмотрел на его лицо: Донхек отчего-то хмурился, и меж его бровей пролегла глубокая складка. На глубине его глаз Марк увидел знакомые проблески страха — непонятно почему, но Донхек его старательно прятал. А затем Марк взглянул прямо перед собой. Сколько он себя помнил, дворик у церкви был узким, вымощенным камнем, и у границы начинали расти кусты шиповника, а чуть дальше — первые деревья, скрывающие за широкой кроной небольшой сад. Марк жил у самого края с дикой природой. В детстве все казалось спокойным, умиротворенным, тихим. Вдалеке журчал ручей, в кустах потрескивали цикады, от нагретого летним солнцем асфальта поднималось марево. Теперь же Марк смотрел на безграничное, как вселенная, поле подсолнухов.  В точности он не мог сказать, как далеко простиралось поле солнечных рудбекий. Первые растения были немногим выше Донхека, а их желтые лепестки дотягивали до плеч Марка. Выше было только небо, затянутое свинцовыми тучами, у самого горизонта потемневшими от воды. Приближалась гроза, ослепительным светом вспыхнувшая вдалеке и лишь многими секундами позже достигшая человеческого уха.  — Как-то мне не очень, — Донхек тяжело сглотнул, — хочется идти туда. Может, есть другой выход?  Повертев головой, он с недовольством заметил, что нигде не было жалкой бреши в появившемся вокруг них поле подсолнухов.  — У нас нет другого выхода, — голос Марк прозвучал тихо, могильно. — Я знаю, куда ведет это поле.  Спустившись, он подождал, пока Донхек пойдет за ним, и так они скрылись в поле подсолнухов. Гроза нарастала, набегала, как волны, и вот-вот собиралась обрушиться ливнем, но нечто сдерживало ее, дожидаясь подходящего момента. В тишине раздавались только ее перекаты да треск ломающихся стеблей. Когда Донхеку надоело молчать, он неуверенно начал: — Твое детство прошло в этом месте… Марк вздохнул. — Если ты имеешь в виду эти чертовы подсолнухи, то окажешься прав, — в руках Марка треснул очередной толстый стебель. — Потому что мы идем ко мне домой, а мой дом находился у подножья холма, там, где вода собралась в маленькое озеро. Мы уже посещали нечто похожее на мой дом, помнишь? Это было два дня назад? — Марк покачал головой. Чем больше проходило времени, тем сложнее он в нем ориентировался. Казалось, что с того самого дня, как они оказались в этом мире, прошел как минимум год.  — Тебе… не страшно? Марк молчал, минуту, две, продираясь через подсолнухи. Потом, конечно же, заговорил: — Страшно. Блудный сын, наверное, весь трясся от страха. А у меня просто сердце замирает, я ведь не был дома столько лет… — он наполнил легкие разряженным воздухом. — Я здесь вырос: получил ушибы, впервые стащил сладкое со стола, громко смеялся и еще громче — плакал, я знал каждую прожилку на каждом листе каждого дерева, я щелкал семечки, затерявшись в поле подсолнухов, я часами купался в этом бездонном озере, глотая ил, и был вне себя от восторга видеть августовским вечером, как с полотна неба, срываясь, исчезала ослепительная звезда. Но если бы кто-то спросил у меня, хотел бы я все изменить, хотел бы найти иной дом, я бы тут же, не раздумывая, согласился. Потому что дом — это не место, дом — это люди в нем.  Донхек посмотрел на его черный затылок. — Ты все еще не нашел? — спросил он и остановился, когда Марк обернулся посмотреть на него. — Дом, — подсказал Донхек. — Раньше мне казалось, что ты был свободен, хотя на самом деле ты был одинок. У свободы и одиночества тонкая грань. Ты так и не нашел дом. Даже недолгая дружба с Джено тебе ничего не дала. А сейчас и подавно у тебя не получается искать этот дом, людей нет, ни единой души, а единственный человек, оставшийся рядом с тобой, это тот же человек, которого ты ненавидел. Вот так шутка вселенной, не правда ли?  Да, подумал Марк, просто обхохочешься.  — А я ведь и правда считал Джено другом, — он продолжил идти, с хрустом ломая стебли.  — Может, он тебя тоже, — Марк обернулся, но не остановился. — Что? Друг знает о тебе иногда даже то, что ты сам о себе знать не можешь, и недавно Джено признался мне в этом. Он знает, как причинить нам боль одним хлестким словом, и у него было столько шансов нас убить, но он даже не пытался. То, что он хочет нам показать, всего лишь сломает наши жизни, но он не отберет их. Может, он просто хочет, чтобы мы помнили о нем до самой старости. Может, его главный страх — одинокое существование. Я не удивлюсь, если ему надоело одному нести бремя этих ошибок. Он хочет связать нас болью — тогда-то мы его точно не забудем.   — «Всего лишь сломает наши жизни», — глухо повторил Марк.  — Я смирился, — признался Донхек. — У нас ведь не получится ничего изменить? Мы должны столкнуться с последствиями, нас это разобьет, мы даже можем сойти с ума, но Джено… Все это время Джено в одиночку справлялся с этой болью. — Тебе его жаль? Донхек вздрогнул, переступая через поваленный цветок подсолнуха. — Не совсем. Мы идем по жизни, отбирая у других счастье. Что-то мне подсказывает, что у Джено мы отобрали слишком много этого счастья. Но если посмотреть с другой стороны, ты и я… разве кто-то из нас был рад жить ту жизнь, что была ему дана? Ты был козлом отпущения, не было ни дня, когда бы старшеклассники не издевались над тобой, а что насчет меня? Я стремился к тому, что мне навязали, и я никогда не мог быть самим собой, мне приходилось держать маски, а еще у меня отобрали детство! Да я даже не половинчатый, я просто старая половая тряпка, местами разорванная, местами потемневшая от грязи, меня давно следовало выкинуть. Если и жалеть, то всех, если и винить, то тоже всех. Будто у Джено нет ошибок перед нами!  Вторив его словам, по свинцовому небу прокатился долгий раскат грома. Джено слышал их, конечно же слышал, его незримое присутствие растворилось в безграничном поле подсолнухов. Когда это поле закончилось, Донхек глотнул воздуха, будто бы наконец-то приподнявшись над водной гладью. И тогда он заметил, как прямо перед ними вырос двухэтажный деревянный дом, немногим напоминающий тот, что Донхек покинул всего лишь день назад. Но этот был светлее, новее, будто там, за дверью, до сих пор жили люди. Никакого покосившегося крыльца, ни прогнивших досок, ни выбитых окон.  Марк первым двинулся ему навстречу. Вот его кроссовки коснулись короткой лестницы, вот ладонью он провел по деревянному ограждению, вот остановился у двери. Под ногами, приглашая, лежал зеленый коврик. Вернуться домой спустя столько лет… у Марка заметно дрожали пальцы. Донхек безошибочно решил, что Марку нужно сделать это самому. Скрывшись в здании, Марк пошел по коридорам, заглядывая в комнаты. Ничего не изменилось с того самого последнего дня, когда он был здесь; в гостиной на дутом телевизоре лежала кружевная салфетка, на кухне у одного из шкафчиков до сих пор косилась дверца, а в его собственной спальне так ничего и не появилось, кроме огромной даже для подросшего Марка кровати и платяного шкафа. В комнате было пусто. Как, в принципе, и в самом Марке.  Вернувшись на улицу, он тихо сказал: — Думаю, мы можем переночевать здесь.  Донхек радостно хлопнул в ладоши. В ванной комнате оказалось несколько баночек с шампунем и гелем для душа (а также мамина уходовая косметика… или же это было второй жены?), в подвесном шкафчике — полотенца, а за зеркалом — аптечка. Вымывшись, залепив раны, Марк вышел из ванной в одних лишь джинсах, футболку пришлось искать в родительской комнате. Донхек незаметно проскользнул мимо него, закрывшись в ванной. Пока он смывал грязь прошедших дней, Марк изучил полки в кладовой и в холодильнике. Он помнил, какой вкусный суп готовила мама… где-то должен был находиться рецепт. Донхек молча вернулся к нему и помог с готовкой. Расположившись на низеньком столике в гостиной, они принялись есть. Было похоже, что каждый из них ушел в свои мысли, но на деле их головы оставались пустыми. В комнате разносился только стук серебряных палочек о донья плошек. Эта была семейная идиллия — та самая, к которой стремился отец Марка и которой так и не смог добиться.  — Суп очень вкусный, — раздался голос Донхека. — Какой-то особенный рецепт?  — Мамин, — качнул головой Марк. — От бабушки достался.  — Нужно будет записать, — Донхек посмотрел прямо ему в глаза. — Ты чего улыбаешься? — А? — Марк встрепенулся. — Улыбаюсь?..  Донхек хихикнул и поднялся, забрав пустые тарелки. Закончив с едой, Марк помог ему вымыть посуду. Делать было нечего, за окном разбушевалась гроза, очернила небо, первые крупные капли дождя разбились о тонкое стекло. Над головой, потрескивая, мигал свет. Донхек прижался поясницей к одной из тумб и, глядя под ноги, поинтересовался: — Как будем спать?  — А как ты хочешь? — тут же спросил Марк, скрыв свое смущенное лицо за дверцей подвесного шкафчика — делал вид, что внимательно складывал посуду, хотя из посуды у него были две пары палочек и суповая чаша. — Ну… вместе? — предложил Донхек. — Мне немного надоело просыпаться и видеть, что тебя нигде нет. В следующий раз, если Джено захочет забрать тебя, я буду рядом и буду сражаться.  — Вторая комната на втором этаже, слева от лестницы, — подсказал Марк. — Она моя. Ты пока иди, а я выключу свет.  Сердце Марка колотилось как заведенное. Закончив с посудой, он выключил свет на кухне, затем — в коридоре первого этажа; поднявшись по лестнице и оказавшись возле дверного проема, ведущего в его комнату, Марк в последний раз щелкнул выключателем. Тьма, подступающая к ним со всех сторон, теперь оказалась и в доме. Даже редко стучащий по стеклам дождь обратился в непрекращающийся ливень — гроза нависла прямо над их головами.  Скользнув под одеяло, Марк понял одну истину: в кровати оказалось немного тесно. В детстве он мог вытянуть руки и ноги — и все равно бы уместился. В одиночестве кровать тоже была слишком большой, но делить ее с кем-то… Марк почувствовал, как его колени стукнулись с чужими. Донхек не спал, но лежал с прикрытыми глазами, и даже так, боком, он обнимал подушку — ему до сих пор не хватало обычного человеческого тепла.  Прямо над изголовьем кровати расположилось окно. Небо вспыхнуло на мгновение, как подожженная спичка, и тут же потухло; ударило лишь через несколько секунд, да так, что в деревянном проеме затрещало стекло. Донхек испуганно вздрогнул, сильнее зарывшись в одеяло, — на поверхности остались лишь глаза и лоб.  — Не люблю грозу, — честно признался он; голос вышел несколько приглушенным. Он попытался изменить позу для сна, но случайно врезался коленом в бедро Марка; Марк же бездумно ухватился за его ногу, пальцы впились в штаны. — Ой, извини!  Марк потянул его ногу к себе. Донхек охнул, сдвинувшись с места, и его лицо замерло в жалких дюймах от лица Марка. Вспышка кривой молнии на мгновение озарила комнату, но тут же наползли тени. Несмотря на сильный ветер, от которого трещали доски старого дома, под одеялом оказалось тепло, если не жарко. Рука Марка неуверенно, будто захватывая неизвестную территорию, поднялась выше, накрыла бедро, достигла края штанов, выше, еще выше, вот ладонь легла на талию. Между их лицами исчез воздух. Подушечки пальцев Донхека пробежались по чужой шее.  А когда раздался сильный гром, врезавшийся в стекла, Марк накрыл его пухлые губы осторожным, неуверенным поцелуем. Ему никогда не нравились сладкие поцелуи, или нежные, или тягучие, как кленовый сироп. Ему нравились поцелуи со вкусом «я бы не смог прожить ни секунды дольше, если бы не сделал этого». Донхек шумно выдохнул, неуверенно раскрыл губы, подавшись навстречу, его пальцы пробежались по затылку, запутались в волосах, пока Марк гладил его нежную кожу под широким краем футболки.  В одно мгновение показалось, что они перешли черту, невидимую доныне, но ощутимую. Поцелуи стали глубже, руки опустились ниже, это было концентрированное безумие в маленьком флакончике. Непонятно как, но Марк навис над Донхеком, вжал его тело в матрас, вот теперь они точно совпали ранами. Их сбитое дыхание заполнило собой спальню, единственный оплот их безопасности. Донхек стонал в унисон с ударами грома, его непослушное тело сильнее прижималось к Марку, будто притянутое невидимым магнитом. Они помогли друг другу раздеться, и оказалось, что в тех местах, в которых оголенная кожа прикасалась к коже, вспыхивало зарево пожара. Они были горячими, взмокшими, их хаотичные, рванные движения не прекращались, как и бесцельные поцелуи — под конец они уже ничего не могли, устали пальцы, а с распухших, саднящих губ срывались жалобные стоны.  Остановившись, отдышавшись, Донхек, наполнив грудь некогда потерянным воздухом, тихо сказал: — Кажется, нам снова нужно помыться.  Ночью пришел Джено. Донхек увидел слабое свечение, исходящее из его тела — так неизменно по утрам туман стелился у травы. Он ничего не говорил, ничего не делал, он лишь стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, и смотрел, улыбаясь, прямо на Донхека. «Пойдем», раздался его голос, но губы его не шевелились, даже едва заметно. По нему было видно, что он не терпел возражения. «Заберешь меня у Марка, как до этого забрал его у меня?», подумал Донхек, не слишком надеясь на ответ. Он приподнялся на локте, взглянув на Марка — он беспробудно спал, его черные локоны разметались по подушке. «Я ничего ему не сделаю», поняв опасения Донхека, поспешил заверить Джено. «И не заберу тебя у него. Я всего лишь хочу показать тебе тайны этого дома. Ты пойдешь со мной?» — Разве у меня есть выбор?.. — Донхек спросил вслух. — Ты ведь сделаешь нам больно, если мы не будем играть в твои жалкие игры. Джено не ответил. Вместо этого он, улыбнувшись шире прежнего, скользнул в коридор.  На утро, проснувшись, Марк увидел, что Донхек спал, расположившись спиной к нему. Он тихо сопел, вжавшись в комок и потонув под одеялом, укрывшись едва ли не с головой. Стараясь случайно не разбудить его, Марк вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Он тут же, не оборачиваясь, вышел на улицу и прищурился от яркого солнечного света. Небо нависло над ним разбитой лазурью, солнце лишь поднималось, огромное, кроваво-красное, даже роса до сих пор алмазными каплями набухала на листьях. Марк вобрал в грудь побольше воздуха и пошел в сторону маминого сада. Некоторое время он срывал розы, несколько раз уколовшись острыми шипами до кровавых капель. Поднявшийся ветер холодил кожу, вдалеке зашуршала листва. Сегодня был хороший день. Достаточно хороший для того, чтобы на некоторое время позабыть о собственных ошибках. Он услышал, как отворилась дверь, и увидел, как на крыльцо вышел Донхек. Схватив букет цветов, Марк спрятал его за спиной и зашагал к дому, не зная как спрятать улыбку. Сонный Донхек смотрел прямо на него, но Марк не заметил, чтобы он был испуган. Остановившись на ступенях, он протянул пышный букет кроваво-красных роз. — С днем рождения, Донхек, — радостно сказал он. Донхек бездумно потянулся к букету и прижал к сердцу, будто младенца. Пальцы его прикоснулись к шелку тонких лепестков. Он ничего не говорил, лицо его все еще ничего не выражало, кроме страшной усталости — Марк подумал, что он, вероятно, просто не выспался. Но затем Донхек ясным взглядом посмотрел ему прямо в глаза. Его голос очередным раскатом грома пробежался над головой: — Кто такой Донхек?