Варан

Марк подумал, что это шутка. Странная и глупая, но вместо смеха он почувствовал, как все в его груди стянулось, как неизменно на темнеющем небе стягивались грозовые тучи. Он попытался улыбнуться — криво и косо, одним уголком губ, — но глаза его оставались полны страха. Этим утром солнце исчезло с небосвода. Не поднявшись над краем леса, оно испуганно застыло у самой черты. Проплывающие мимо тучи были плотными, низкими — казалось, вытянешь руку — и тут же коснешься облаков. Мрак так и не рассеялся между ними, мгла коснулась даже той кипенно-белой хмари, что стелилась у травы. Было холодно и тихо — как оно было в самом начале сотворения истории человеческой цивилизации. Пальцы Донхека аккуратно пробежались по шелковистым лепесткам, губ коснулась теплая улыбка. Марк все смотрел и смотрел на него, и в темноте ему показалось, что даже давно знакомые черты его лица вытянулись и заострились, а на костях и вовсе истончились — под бледной кожей отчетливо проступили полные крови капилляры и вены. — Красивые, — сказал он. — Но пустые. Резкое движение руки — и розы рассыпались у его ног, алые бутоны растеклись кровавыми лужицами. Скривив улыбку, Донхек посмотрел прямо на Марка. Вот теперь-то было понятно, что он нисколько не шутил. Это был кто-то другой в любимом обличии, другое сознание в клетке из костей, кожи и мышц. Поднялся сильный ветер, спутал серебристые локоны волос, от перепада температур раздался далекий треск — то выли старые доски в глубине дома. Рассвета не случилось. Сегодня был самый темный час перед тем, как восстанет солнце. — Ну чего же ты меня пугаешься? — ласково спросил Донхек — или некто в теле Донхека — и вытянул тонкие руки. — Давай же, Минхен, подойди ближе. Из всех детей ты никогда меня не боялся. Мелькнула вспышка молнии высоко над головой — и Марка захлестнуло яростью. Его родное имя ударом кожаного хлыста рассекло кожу, рот наполнился отчетливым металлическим привкусом — Марк не сразу заметил, что прикусил кончик языка, и теперь кровь длинными ручейками стекала по подбородку. Тут же в него врезался сильный и резкий раскат грома. Небо упало дождем. Марк вытянул руку и схватился за тонкое горло. Взобравшись по ступеням, он прижал Донхека к входной двери и услышал, как парень испуганно закашлял, цепляясь пальцами и царапая кожу. От удара в оконном проеме задрожали стекла, половицы под ногами громко скрипнули, и все это потонуло в шуме неутихающего ливня. Злость клокотала в Марке громовыми раскатами — точно такими же, какими они ворочались в чернильных тучах. — Верни Донхека, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы. Несмотря на то, что пальцы Марка все сильнее и сильнее стискивали тонкую шею, Донхек ему в ответ лишь радостно улыбался. Либо он был глуп, либо слишком умен. Второе было страшнее — от умных безумцев следовало бежать, как от бушующего пламени. Не к добру это было, ой как не к добру… — Но ты ведь так и не сказал мне, кто такой Донхек, — признался… он. Кем он был? Марк облизнул пересохшие от частого дыхания губы. Все в его голове не могло уложиться, как если бы он был новогодним стеклянным шариком, которого вновь и вновь встряхивали, лишь бы насладиться видом того хаоса, что творился внутри. Вот что люди любили больше всего — смотреть на то, как все рушится. — Может быть это твоя собачонка? Ну-ну, Донхек! — голос его разнесся по округе — если бы в мире остались птицы, они бы тут же взлетели в черное, будто копотью заляпанное небо. — Не приходит. Плохая у тебя собака. Тонкое горло исчезло — как и весь Донхек. Марк ошарашенно уставился на входную дверь, но тут же развернулся; он увидел, что поле подсолнухов растворилось во тьме, длинные и широкие гектары вспаханной земли просто исчезли, и теперь о фундамент дома, покачиваясь, разбивались низенькие волны мутного озера. По другую сторону от водной глади рос густой и темный лес. Донхек стоял к нему спиной у края пирса. Марк не сразу, но заметил, что прежде седые волосы вдруг наполнились золотом. Рыжие локоны потемнели от непрекращающегося ливня, — но неожиданно все прекратилось. Нередко случалось и так, что после дождя не показывалось солнце, сколько бы люди не ждали теплых лучей главного светила. Когда, скатившись по черепице крыши, на землю упали последние капли дождя, мир наполнился тишиной. Наступившее спокойствие было похоже на смерть под крышкой гроба. Пирс начинался там, где заканчивалась лестница. Спустившись, Марк аккуратно встал на тонкие доски — из-за набегающих волн казалось, будто все под ногами ходило ходуном. Донхек так и не обернулся. Лишь когда Марк подошел чуть ближе, вглядываясь в мутную, полную ила воду озера, Донхек тихо спросил: — Ну и каково носить имя, которое извечно отдается лишь пустым звуком? Марк остановился и нахмурился. — Не понимаю о чем ты. — Нет, ты знаешь, — уверенно продолжил Донхек. Он наконец-то развернулся, вдалеке за его спиной колыхнулась листва у растущих деревьев, как если бы поднялся сильный ветер. Но вокруг них двоих все было тихо и гладко. — Марк — личность сильная, но лживая. Хотя, на самом деле, я бы поспорил насчет определения твоей силы; в конце концов, ты вырос на собственных сломанных костях. — Ты ничего обо мне не знаешь. Кончиками пальцев он пробежался по изгибу собственной шеи, на коже проступили отчетливые следы. Прикрыв глаза, он шумно выдохнул. — Ты и понятия не имеешь, как сложно перебирать чужие мысли, — пробормотал он, схватившись за голову, как если бы ему стало больно. — Но удивительно — тебя здесь так много… да уж, Донхек, вероятно, ни о чем другом не мог думать. Марк, Марк, Марк… Какое… некрасивое имя. Оно тебе совершенно не подходит, — массируя точку на лбу, расположившуюся между бровями, Донхек поднял голову. — Неужели тебе никогда не хотелось, чтобы тебя назвали Минхеном? Мин-хен. Звучит иначе, не находишь? Особенно в устах твоего любимого человека. Не имя, а тягучий сироп, услада для ушей. — Я ненавижу это имя. — Не имя, — признался Донхек. — Ты себя ненавидишь, котенок. Да-да, котенок. Тот самый, которого снова и снова пытаются утопить в желтом тазике, набрав побольше воды из этого мутного озера. Марк безвольно опустил руки. — Я не знаю ни твоего имени, ни кто ты такой, ни что произошло, но, пожалуйста, ответь хотя бы на один-единственный вопрос: что ты сделал с Ли Донхеком? Улыбнувшись, Донхек сделал один-единственный шаг ему навстречу — и тут же оказался в метре от Марка; хотя Марк отчетливо видел, что между ними было метров десять, не меньше. Не желая сдаваться, Марк холодно повторил: — Где Донхек? — Не знаю, — он задумчиво огляделся, слишком показушно для ищущего. — Может, его нужно дождаться? Вдруг он вернется? Если он ушел в ночи, он придет с рассветом, ты так не думаешь? Не хочешь дождаться вместе со мной? Так вот что чувствовал Донхек, когда Марк его покинул. Все было пустым, даже в груди — словно бы все внутренности вынули да так и зашили. И все же внутри крохотным и тлеющим угольком теплилась надежда, что Донхек вернется. Марк ведь вернулся. Рано или поздно их пути снова пересекутся. — И сколько же придется ждать? — спросил он и взглянул на небо. Солнце не поднималось. Новый день так и не наступил. Донхек пожал плечами. — Кто знает? — спросил он. — Ну, вот, теперь жди. Самый темный час перед рассветом бывает слишком долгим, затянувшимся, но если ты погнался за солнечным светом вместо блеска ночных звезд, тебя никакое время не испугает. Обернувшись, он пошел по пирсу в сторону его края, заломив руки за спину. — С другой стороны, — раздался его голос. — Разве я могу позволить Донхеку вернуться? Я — первозданная личность этого тела. Теперь, захватив власть, я не сдамся без боя. Не знаю, из какой золы выковали Донхека. Он — подмененные воспоминания. Он не больше, чем мое искажение. Это не его жизнь. Марк с ужасом осознал, что он знал этого человека. Это пришло ослепительной вспышкой озарения, от страшной догадки ослабли ноги, все тело пробрало сильной дрожью. Он знал этого человека, он знал его имя, и ему показалось, что когда-то давно, как если бы это было в прошлой жизни, он не смог оставить лишь его одного. Странное было время: игры все еще не кончились, а уже пришлось повзрослеть. Чужое имя мягким звучанием сорвалось с губ. Прежде с подобным благоговением Марк произносил только молитвы. — Хэчан… И тут же его будто бы кинуло в гостиную комнату Донхекова дома, а глаза узрели выведенное хангылем незнакомое имя, и тогда Донхек признался — не совсем сам, но все же, — что у него были гнилые секреты, больше похожие на прокисшие плесневелые вишни, точно такие же тайны, какие они были у Марка. Им обоим не посчастливилось измениться, — но, если так подумать, им обоим не посчастливилось родиться. Хэчан не двигался с места. — Ты принимал меня таким, какой я есть, а я оказался не совсем собой. Чуднó, не правда ли? — очередная волна разбилась о пирс, и на доски упали холодные капли озера; лужица растеклась прямо у ног Хэчана. — Да и ты собой совсем не был. Наверное, весело было играть в этот кукольный театр. Он снова исчез. Растворился в дымке ночи, на пирсе не осталось даже его следов. Марк увидел, как испарился лес, как разверзлось озеро, расширилось, как его границы сделались недосягаемыми, и как первая высокая волна ударилась в пирс и разбилась, оросив лицо солеными каплями моря. Воды было так много, что Марк почувствовал себя крохотным. Хэчан стоял у него за спиной. Марк просто знал об этом. Мгновением спустя раздался громкий голос: — Я так долго пытался выбраться наружу! А Марк так долго пытался все в себе похоронить. — Кашлем или мокротой, — продолжил Хэчан. — Я цеплялся за горло, сдирая внутренности в кровь, но чем дольше я поднимался, чем дольше восставал, тем быстрее скатывался обратно в пищевод. И знаешь, что было страшнее всего? — Марк покачал темной головой. Откуда ему было знать? — Снова и снова окунаться в желудочный сок. Кислота такая, что разъедает глаза. Он мог не знать этого, но он знал, что человеческое тело было удивительно хрупким. Но он не догадывался, что сознание человека разломать легче, чем хотя бы одну самую ненужную косточку. Сильным порывом ветра свинцово-серый пейзаж перед его глазами смахнули в сторону, и перед глазами мелькнули круглые и желтые шапки подсолнухов. Теперь Марк стоял в растущей траве недалеко от того места, где начиналось поле подсолнухов. В голове мелькнула догадка. — Джено наделил тебя своими способностями? — он обернулся и опустил взгляд, и только сейчас он заметил, что на ногах Хэчана ничего не было. Босые ступни утонули во влажной земле. — Это не его мир, — ответил Хэчан. — Он мог попросить у старухи немного помощи, но, в конце концов, все, что окружает нас, придумали мы сами. Я. Джено. И ты. От поднявшегося ветра, спутавшего волосы, Марк крупно вздрогнул и услышал, как в глубине подсолнечного поля хрустнули тонкие зеленые стебли. Кто-то был в этой глубине. И тихой поступью направлялся прямо к дому. Хэчан нахмурился. — Меня немного обижает тот факт, что ты ничего не помнишь. Твой мозг работает как-то иначе? Ты получал травмы головы? Джено единственный из нас ничего не забыл — вероятно из-за того, что никогда не хотел этого забывать. Другое дело я — меня просто подменили, как детей при рождении подменяли языческие боги. Но что насчет Бога твоего? Неужели Он дал тебе пригоршню спокойствия, недолгие годы беззаботной жизни? — То, что я пережил и переживаю до сих пор, нельзя назвать беззаботностью, — напомнил Марк. Но в чем-то Хэчан оказался прав: если бы прямо сейчас ему предоставили возможность вернуться в стены ненавистной школы с той же самой ролью отступника, что ему досталась, Марк бы тут же согласился. Школьные издевательства были лишь жалким укусом комара по сравнению со всей той болью, что ему пришлось пережить до этого. Глупо было пугаться мелкого хищника, когда за его спиной мелькало кровавое лицо крупного зверя. — Ну вот видишь, — грустно улыбнулся Хэчан. — Мы все связаны болью. Треск сломанных стеблей раздался намного ближе предыдушего — и создалось такое ощущение, будто звук единовременно раздался с разных сторон. Вдалеке колыхнулись круглые лица подсолнухов. Хэчан тоже это услышал, а потому вскинул голову. Брови его сошлись на переносице. — Не хочешь вернуться домой? — предложил он. — Я бы хотел еще немного поспать. Снова раздался треск, только в этот раз прямо у Марка за спиной. В тишине он различил жаркое, сбитое дыхание существа — того самого, что некогда выдрал из его шеи кусок плоти. Горло судорожно сжалось от страха. — Ну же, иди, — сказал Хэчан. — Приготовь мне чай, если ты добр, если же нет, то хотя бы не холоди постель, ведь я хочу вернуться и заснуть в твоих объятьях. Как в детстве, помнишь? Он посмотрел ему прямо в глаза. В темноте показалось, что у этого омута не было дна, и если Марк нырнет с головой в его воды, то тут же потонет в зловещей пучине. Помнил ли он о детстве? Неожиданно он осознал, что никогда не пытался вернуться в те годы, пусть даже мысленно, — и теперь не мог ничего вспомнить. Единственное, что хранилось в нем, было воспоминаниями о суровых, холодных ночах, проведенных в церкви под боком у отца Ганса. Остановившись в дверях дома, Марк обернулся и увидел, что гончие Джено, какими бы злыми они ни были, с удовольствием бежали к вытянутой руке Хэчана, наперебой вгрызаясь друг другу в глотки, лишь бы никто из них не получил прикосновение первее другого. Дома было тихо и темно. Закрыв за собой дверь, Марк почувствовал, как все его тело наполнилось дрожью. Даже если физически Донхек не исчез, но исчезла его душа, Марк все равно оказался один. Он нисколько не знал Хэчана, хотя что-то внутри него отзывалось на чужой голос — так неизменно мотылек летел к свету, не догадываясь, что свет исходил от бушующего пламени. Никогда прежде в Марке так сильно не горело желание вернуться в ту поломанную, собранную из осколков жизнь глупого школьника. Сколько бы он ни силился, больше он не мог этого терпеть. С каждым часом становилось хуже. Но откуда-то он знал: будет еще горше. Он застыл у самой черты. Дальше только вниз. Поднявшись, взяв себя, наконец, в руки, он прошел на кухню и включил газовую плитку. В темноте вспыхнули синие языки пламени. Набрав в чайник побольше воды, Марк оставил его кипятиться, а сам выглянул в окно. Хэчана нигде не было, от него остались лишь два углубления в земле. Не было и монстров, что приходили в ночи. Покачивались подсолнухи, шумела листва. Небо почти что прижалось к земле. С шумом отворилась входная дверь, по коридору разнеслись глухие шаги — тихие, практически неразличимые, как если бы у Хэчана не были в земле испачканы стопы. Он появился во тьме дверного проема и оглянулся. Рука его взметнулась, что-то щелкнуло и тут же кухню залил яркий свет. Марк и вовсе позабыл, что бывает так светло. — У тебя же кипит чайник! — воскликнул Хэчан и, схватив прихватку, оттащил железную посудину в сторону. До Марка лишь мгновением позже донесся характерный свист. Это был его родной дом, но Хэчан орудовал на кухне так, как если бы знал каждую тайну незначительного угла. Он мог уже давно перевернуть все скелеты в старых платяных шкафах. Он выудил чашки из подвесных ящиков, бросил ложку сушеной травы, сахар, влил обжигающий кипяток и в конце добавил немного верескового меда. Разговор обещал быть долгим и серьезным. Поставив прямо напротив Марка дымящуюся чашку, Хэчан уселся за стол. — Я немного покопался в воспоминаниях Донхека, — тихо признался он. — Вы хотели ехать в Сеул, чтобы найти театр, в котором Донхек, — он улыбнулся, — вернее, я пережил теракт. Но не нужно. Театр — не место нашей скорби. Все началось здесь, здесь оно и закончится. — В моем доме? — уточнил Марк. — Не совсем. В нашем поселении. Не зная, сколько еще ноги будут его держать, Марк тоже сел за стол и кончиками пальцев прикоснулся к чашке чая. — Я не помню, — признался Марк. — Ни тебя, ни Джено. — Конечно, как же ты будешь помнить нас? — согласился Хэчан. — Когда мы сбежали, старейшины запретили упоминать наши имена, а на все вопросы других детей взрослые отвечали, что нас просто не существовало. А ты… что-то пережил. Травмирующее. Намного хуже, чем разделенное с отцом Гансом ложе. Его взгляд скользнул куда-то выше головы Марка. Марк знал: за его спиной, возвышаясь, висела фотография в деревянной рамке. Вторая жена отца никогда не показывала лица, за долгие годы Марк видел только ее глаза, угасающие и покрывающиеся морщинами. Именно ее портрет висел прямо позади, и Хэчан внимательно вглядывался в кроваво-красные ткани, в несколько слоев покрывающие голову. — «Все начинается с истоков», — прошептал Хэчан и прикоснулся ладонью к шее, скользнул ниже и погладил первые позвонки. — Как думаешь, что есть исток? — Поселение, — тут же отозвался Марк. — Или церковь. Может, моя ошибка. Или день, когда с меня впервые сдернули одежду и разложили на кровати. Столько всего… — Верно думаешь. Так много всего, и все может быть истоком… но нужно углубиться. Желательно в те воспоминания, о которых ты напрочь позабыл. Чай был сладким и душистым, но послевкусие оставалось горьким, будто Марк глотал противные медикаменты. — Мое рождение, — предположил он. И тут же качнул головой. — Нет, наше рождение. Хэчан улыбнулся, сузив глаза. — А ты хорошо учишься, — мягко похвалил он. — Ты лишь частично окажешься прав, нам троим действительно не нужно было рождаться, только выбора у нас, вроде как, не было. Но мне кажется, исток здесь один-единственный — наша первая встреча. Тот день, положивший начало нашей дружбе. Хэчан снова взглянул на портрет. — Моя мама тогда привела меня в этот дом, нам было три года. Ты никогда не общался с другими детьми — просто таким ты родился. Но мне тогда показалось, ты хотел, чтобы с тобой дружили. Я помню это так живо, потому что мои воспоминания — это все, чем мне пришлось давиться, когда начал зарождаться Донхек. С Джено мы оба сдружились чуть позже, но пока довольствовались друг другом. Хорошее было детство. Марк так ничего и не вспомнил. В голове воцарилась пустота. Все, что о чем рассказывал Хэчан, будто происходило с кем-то другим. — Ты ошибся первым, — склонив голову к плечу, Хэчан едва слышно хохотнул, плечи его дернулись. — Твоя ошибка мне дорого стоила. Он поднялся из-за стола так резко, будто его подбросило. Чашка его опрокинулась, а обжигающе-горячий чай разлился по столу. Марка вдруг страшно испугала та холодность, мелькнувшая в глазах напротив. Видимо, вместе с ошибкой, о которой он ничего не знал, Марк причинил ему много боли. Хэчан тихо спросил: — Ты когда-нибудь видел Донхека без одежды? У Марка не осталось сил на удивление. Вместо этого он покачал головой. Хэчан устало выдохнул. — Он хранил даже те тайны, о которых ничего не знал. Хотел бы я увидеть его лицо, когда он впервые посмотрел на себя в зеркало. Потому что то, что ты сейчас увидишь, тебе не понравится. Но запомни: это ты сделал со мной. Ты — и никто другой. Развернувшись, он одним плавным движением сорвал с себя футболку. Марк не успел ни воскликнуть, ни выдохнуть, — вместо этого он уставился прямо на россыпь глубоких шрамов. Они были широкими и выпуклыми, и настолько хаотичными, что Марк незамедлительно понял: кто бы их ни оставил, он был в ярости. И, протыкая ножом тело, он хотел отобрать чужую жизнь. Марк не мог поверить, что это сделал он сам.