Варан

Край футболки на Хэчане упал вниз, скрыв жуткие шрамы. Плотные и темные, они, вероятно, заживали не один год и до сих пор наполнялись болью в плохую погоду. Обернувшись, Хэчан остался стоять возле стола, в воцарившейся тишине был различим стук разбиваемых о пол капель пролитого чая. Марк не мог выдохнуть ни слова. Вместо этого он смотрел Хэчану прямо в глаза и пытался найти искры смеха. Это ведь была шутка? Глумливая и безжалостная, но сколько бы Марк не вглядывался в чернильный омут, все клокочущее в нем не хотело смеяться. Хэчан не врал. Теперь Марк как никогда ясно понимал — все произошедшее с ними не было случайностью. Это было задумано, и кажется, будто очень и очень давно. Неожиданно Марк захотел задать вопрос, а затем еще и еще. Его дыхание сбилось, ладони взмокли, сердце болезненно застучало в висках. Он хотел знать все — ровно как все эти года только и делал, что забывал о собственной жизни. Как и любая другая история, эта тоже неизменно началась с великой дружбы. Хэчану не особо-то и нужно было стараться, чтобы изменить мир вокруг. Марк даже подумал, что если он захочет, он и небо разорвет в клочья. Магия ли то была или их общий бред, Марк в точности не знал, но все, что он видел, казалось настоящим. Выйдя из-за стола и встав прямо напротив Хэчана, всматриваясь тому в побледневшее лицо, он лишь немногим увидел то, как резко все вокруг них изменилось, как если бы кто-то махнул в сторону очередной снимок. Ноги, обутые в кроссовки, утонули в сочной траве. Тяжело вздохнув, Марк медленно огляделся. Он и Хэчан стояли в поле душистых цветов, по краю росли кусты шиповника с розовыми распустившимися бутонами. Небо было чистым, светлым, и лишь там, где начинались острые верхушки деревьев, показались кучерявые облака. Обступивший со всех сторон лес был темным и зловещим, но даже в него изредка ныряли солнечные лучи, подсвечивая листву и сухое дерево. Все происходящее больше напоминало сказку. Рокотом грома над головой пронесся колокольный звон. А затем в глубине леса раздался детский голос: — Минхен! Обернувшись, Марк застыл посреди цветочной поляны. У самого края, там, где начинались колючие кусты шиповника, стоял маленький силуэт ребенка. Вцепившись в бутоны тонкими пальцами, он ярко улыбался, разглядывая то, как по его коже скатывались алмазные капли утренней росы. Тогда его волосы были темными, но не чернильными, какие они были у Марка, а скорее грязно-коричневыми. На поляне появился Минхен. Он родился холодным и молчаливым, и никто из детей не мог его разговорить или втянуть в свои игры. И лишь когда появился Хэчан, отчего-то вспомнил Марк, лишь тогда Минхену словно бы вернули саму жизнь. Это было сложно назвать любовью, особенно детской. Самой первой, еще даже не трепетной, а просто… вспыхнувшей. Не как огонь, а скорее как первые искры. Как просто привычка быть рядом. Как, скорее, отсутствие какого-либо выбора, и Хэчан это знал. Надо же, даже для пятилетнего малыша он был той еще сукой. — Мы можем пройтись по всем воспоминаниям, если хочешь, — предложил Хэчан, стоящий у него за спиной. — Или остаться здесь и увидеть, как ты меня изуродуешь. Марк только тогда заметил, что в руках его маленькой версии блеснуло холодное, ледяное лезвие ножа. Несуразно большое в детских ручках, пальцы даже не до конца сжимали деревянную рукоятку. Марка снова посетила мысль, что все это было глупым сном, общим бредом или просто… фильмом. С ним же в главной роли. А затем он понял, что иногда переплетения нитей жизни давали такое удивительное полотно, что получившейся истории позавидовал бы даже самый гениальный из сценаристов. Он почувствовал, что Хэчан на него внимательно смотрел. Все происходящее перед его глазами словно бы поставили на паузу, дети не двигались, а над головой не проносился стук колокола. — Ты ведь боишься, — мягко сказал Хэчан. От его голоса даже у подросшего Марка все внутри переворачивалось вверх дном. — Чего? — Смерти. Марк покрылся крупными мурашками. Вздрогнув, он запротестовал: — Как я могу ее бояться, я же… — Умирал? — перебил Хэчан. — Ты умер, потому что хотел этого. И восстал из мертвых тоже потому что этого хотел. Мир, который ты же и создал, с заботой любящей матери подчиняется каждому твоему желанию, — неожиданно рот его наполнился желчью. — Ты боишься смерти, потому она всегда появляется неожиданно, будто бы выпрыгнув из-за угла и столкнувшись с тобой лицом к лицу. А что есть жизнь? Она все гадости втихомолку делает, даже понять не успеешь. Вот как от тлеющих углей поднималась тонкая ниточка дыма, так и от Хэчана исходила тонкая, как человеческий волос, нить сумасшествия. Неожиданно лицо его исказилось, как если бы черепную коробку прошило насквозь невыносимой болью, и тогда Хэчан врезался ладонью в висок, коснувшись пальцами рыжих волос. Все вокруг них померкло, как при сбоях в телевизоре, но через некоторое время вернулось. Тяжело дыша, Хэчан приходил в себя. — Эта мразь пытается вернуться, — сказал он, скривив губы. — Донхек? — Кто же еще? — выплюнул Хэчан. Придя в себя, разогнувшись и смахнув с лица маску боли, он посмотрел в сторону застывших детей. — Все понять не могу, — раздался его тихий голос. — А если твои воспоминания могут исчезнуть… исчезнешь ли ты сам? Вроде тело то же, тот же разрез глаз, седина в волосах, вроде губы те же самые, которые ты так яростно целовал… а внутри все иное. Хотя что-то мне подсказывает, что пока жив человек, который помнит тебя другого, то ты останешься в этом мире хотя бы воспоминаниями… Ты ведь не забудешь о Донхеке? — Я его вытащу, — твердо ответил Марк. — «Вытащишь», — перекатил Хэчан на кончике языка. — Мертвых из могил не вытаскивают. И, не обращая внимание на то, как в сторону испуганно дернулся Марк, он вскинул руку, и картина перед их глазами вновь продолжила свой ход. Маленький Минхен, ничего не говоря, ничего не отвечая, даже не улыбаясь, подходил к хохочущему Хэчану. Марк не мог отвести глаз, хотя все внутри него вопило от страха. Эти руки… детские, пухлые руки… вскинули нож, солнечный свет отразился от металла, ослепил, голову наполнил высокий крик, от которого в густых зарослях леса в чистое небо вспорхнули потревоженные вороны. Это был странный звук — звук вспоротой плоти. Будто острием вонзался в чавкающую землю. Опрокинутый Хэчан вопил и извивался, словно змея. Тело его было маленьким и хрупким, и Минхен восседал на нем и снова и снова вскидывал окровавленные руки. Потухшие глаза безразлично смотрели на то, как густо вытекающая кровь впитывалась в дешевую ткань одежды. Если это и была ярость, она была нераспознаваемая, тщательно скрытая. — Я… — выдавил Марк. — Я не мог… — Почему не мог? — поинтересовался Хэчан. Будто это не его тело превратили в полотно уродливых шрамов. — Ты только что увидел это. Меня, маленького, и себя, тоже маленького. Сколько нам здесь? Четыре года? Пять лет? Я знаю, что в этом возрасте мы втроем всегда были вместе. Но сегодня нет Джено. Ты его не видишь? Марк огляделся. Это было глупо, потому что Хэчан всегда был на шаг впереди. Схватив его и заставив остановиться, Хэчан привычно опустил голову на его плечо и указал куда-то в темень леса. — Он видел. Он смотрел. Он всегда был на самой границе и всегда смотрел на нас с тобой. Всю жизнь. И даже сейчас, — от тихого шепота и его дыхания Марк испуганно застыл на месте. — Сейчас он тоже смотрит на нас. Картина развеялась очередным дуновением ветра, растаяла, как первый снег. Марк проморгался, привыкая к темноте на кухне его родного дома. Хэчан отошел от него, но он все еще держался за его руку. Опустившись ниже, он просто переплел их пальцы. Марк почувствовал отвращение, но вместе с ним — давно забытое тепло. И неожиданно его захлестнуло осознанием: он скучал. Из всех детей Хэчан был самым красивым и добрым, а в церковном хоре его невозможно было не расслышать. Ребенок, с которого взрослые никогда не сводили любовного взгляда. Марк подумал: что же могло подтолкнуть его сделать это? Даже сейчас Хэчан казался ему красивым, особенно когда в теплом лике донхекова лица проступили острые и холодные черты, будто сталь и стужа наполнили кожу. Пусть он был ребенком, но он понимал, когда кто-то вызывал в нем страшную злость, но Хэчан никогда этого не делал. Марк его любил. Он бы никогда не сделал этого… сам. У него не было ни единой причины. Но смерть Хэчана могла быть выгодна другим. — Ты ведь все знаешь, — понял Марк. Хэчан только смотрел на него, но ничего не говорил. — И Джено все знает. Один я сейчас проживаю это снова и снова. Зачем? Скажи, пожалуйста, разве то, как мы жили до этого, было неправильным? — Марк почувствовал, как его горло судорожно сжалось от подступающих слез. — Лучше бы я вернулся обратно. Лучше бы старшеклассники снова и снова закрывали меня в комнате с инвентарем. Лучше бы меня толкали прямо посреди коридора, опускали голову в унитаз, лучше бы я и дальше продолжал ненавидеть Донхека за то, что он всегда хотел мне помочь. Но почему-то я оказался здесь, — он взмахнул рукой, имея в виду здешний мир. — И это страшнее, чем понести заслуженное наказание в тюрьме. — Почему страшнее? — шепнул Хэчан и шагнул к нему ближе. У Марка сильно дрожали губы. Он так больше не мог. Не мог терпеть этого. Лучше бы он умер тогда, там, в этом поезде. Попытавшись справиться с захлестнувшими его эмоциями, Марк судорожно проговорил: — Потому что я думал, что уже достаточно настрадался, — он громко шмыгнул носом и ладонью стер влагу над губой. — Потому что думал, что теперь все будет хорошо. Может, мою жизнь нельзя было назвать счастливой, но по крайней мере ее нельзя было назвать невыносимой, а именно такой она была до моего побега. Боже, я просто хотел спокойной, тихой жизни. Я просто хотел существовать. Если мне не было положено счастья, то, пожалуйста, хотя бы не бросайте меня в пучину этих страданий. Плевать куда бежать, лишь бы не оказаться в когтистых лапах боли. Но Хэчан до сих пор держал пальцы стиснутыми на локте Марка, а его отросшие ногти впивались в белую, как снег, кожу, покрытую мурашками. — И так ты ничего и не хотел? — мягко спросил Хэчан. — Ни смерти, ни жизни. Марк всхлипнул, громко и надрывно. — Я просто хотел, чтобы обо мне все забыли. Просто хотел, — он шумно втянул воздух сквозь дрожащие губы, — просто хотел, чтобы никто меня не видел. — Но это невозможно, и ты сам это знаешь, — напомнил Хэчан. — Не прожить тебе в этом мире так, чтобы никого не задеть. Иногда даже один лишь факт твоего существования делает кому-то невыносимо больно. Ведь так оно было с Донхеком: он не причинил тебе боли, не доставил радости, он просто был рядом, и такого ты его ненавидел. Разве я не прав? Покачав темной головой, Марк ответил: — Как я мог его ненавидеть? Это в детстве мои чувства были бурными, несущимися быстрым водопадом. Но вот я рос, росло мое тело… сначала я ненавидел весь мир. А затем, с течением времени, мне стало достаточно ненавидеть самого себя. Донхек же… Донхека я любил. И люблю до сих пор… Марк увидел, как Хэчан непонимающе проморгался, лицо его на мгновение изменилось. — Марк, — выдохнул парень. — Мы… И тут же Хэчан бросился в сторону, прижавшись спиной к посудному шкафу — за деревянными дверцами послышался звон столкнувшихся друг об друга хрустальных фужеров. Вцепившись в рыжие волосы и едва не выдернув медные локоны, Хэчан согнулся и горько завыл от боли. — Мразь, покинь же ты это тело! — закричал он так оглушительно, что крик его напомнил удар грома. В окнах задрожали тонкие стекла. — Оно мое, слышишь, мое! Оно принадлежит только лишь мне! Его ноги подкосились, а тело рухнуло на пол, будто кто-то свыше перерезал тонкие кукловодные нити. Марк застыл на месте, рассматривая Хэчана, его трясущуюся линию плеч. Он… плакал? В горле родился клокочущий звук. Плечи затряслись пуще прежнего, и тогда Марк понял — Хэчан не плакал. Он смеялся. Он бы смеялся и в том случае, если бы весь мир перед его глазами разлетелся в щепки. Марк молча смотрел на то, как Хэчана разбивала подступающая со всех сторон истерика. И все думал: неужели именно так ему пришлось встретиться с прошлым? Страшнее того дня, когда ему пришлось принести в жертву невинного Яняна отцу Гансу, он и представить не мог, а, оказывается, были дни и похуже этого. Не было ничего страшнее, чем снова и снова переживать эти дни. С другой стороны, разве это не было единственным способом избавиться от боли? Не было ли это тем самым необходимым шагом, чтобы сдвинуться с места и пойти вперед? Не важно куда, лишь бы пойти, лишь бы не продолжить стоять там, где давным-давно застыл. Взрослые же поступали иначе. Они свято верили, что для того, чтобы сделать первый шаг, нужно к этому шагу серьезно подготовиться. В детстве Марку говорили: «Ну давай же, скорее засыпай, утром твоя голова будет чиста и холодна, и тогда ты по-новому посмотришь на то болото, в котором тонешь». Но он посмотрел за окно — золотое блюдо солнца не спешило подняться из-за леса. Оно и вовсе их покинуло. Сегодня им не измениться, а когда наступит завтра… кто его знает? Оно ведь может и не наступить. Время имело дурную привычку замирать в болезненные моменты и проноситься мигом в моменты удовольствия. Это было крайне несправедливо по отношению к тем, кому не было положено счастья. Когда прошла вечность, Марк услышал тишину, воцарившуюся после того, как Хэчан перестал смеяться. Он и перестал двигаться, лишь сидел спиной к шкафу и прижимал худые колени к груди. Маленький и покинутый — на мгновение Марку стало его жаль. А потом он с корнем выдернул из себя это чувство, не успевшее толком распуститься. Опустившись на корточки, он заглянул Хэчану в глаза. — Почему ты не возненавидел меня после этого? — спросил он, уставившись в чернильную воронку водоворота покрасневших глаз. Он имел в виду те болезненные шрамы, оставшиеся на теле Донхека… или Хэчана, или кто из них двоих дольше держал власть. Хэчан/Донхек никогда не видел свое тело без этих шрамов, никому не мог показать, они стали неизменной частью его личности. — Это было логично. Хэчан ухмыльнулся. — Если ты не заметил, людские судьбы не подчиняются законам логики. Можно попробовать добиться точности вычисления периода полураспада урана, но в душу свою даже не суйся, там вообще ничего не стыкуется, — он уткнулся носом в собственные колени. — Ты ведь знаешь истории женщин, долгое время подвергающихся абьюзу? — тихо спросил он. — Не особо, — честно признался Марк. — Они слепо верили, что могут сдержать монстра, разрывающего их мужей на части. Они наивно думали, одной любви достаточно, чтобы все исправить. Я тоже так подумал. Решил, что если ничего не расскажу, мы продолжим дружить, только вдвоем. Марк вздрогнул. — Почему вдвоем? С нами был Джено. Хэчан приподнял голову. Мешковатая одежда сильнее подчеркивала его страшную худобу — прежде Марк не обращал на нее внимания. — Больше Джено с нами не было. Я скинул твою ошибку на него. В тот же вечер он сбежал вместе со своей матерью и братом. Я обрек невиновного на позор и гнев, но пока ты был рядом, меня ничего не пугало. Марк отпрянул от него, будто его с силой толкнули в грудь. Он сел, упираясь руками в пыльный пол, и посмотрел на Хэчана. — Ты… — с силой выдавил он, но сил не хватило продолжить. Лишь отдышавшись, облизнув сухие губы, он продолжил. — Наша дружба… она вообще была? Мы вообще могли зваться друзьями? Сложно было назвать дружбой то, что случилось между ними, но именно дружбой взрослые называли их потребность все время быть рядом и все время причинять друг другу боль. — Ну конечно! — воскликнул Хэчан. Впервые с того момента, как он рухнул. — Это была дружба. Мы ведь друг другу помогали, делились сокровенным. — Ставили друг другу синяки, — продолжил Марк. — А тайны обращали против. Дружба, построенная на том, чтобы доставить друг другу как можно больше страданий. Мы были друзьями, когда кто-то вне нашего круга пытался сделать одному из нас больно, и были врагами, когда оставались наедине. Фраза «держи друзей близко, а врагов — еще ближе» неожиданно для всех заиграла новыми красками. Да уж, они родились сумасшедшими. Таким, как они, не был ведом покой. Значит, хорошо, что они остались в одиночестве здешнего мира. — Отбрось мораль, — посоветовал Хэчан. — Меня все еще пугает этот факт. Факт, что мы были безжалостны. — Если тебя это пугает, попробуй подумать о том, что это было неизбежно. Знаешь, как встающее на востоке солнце или жизнь, стремящаяся к концу. То, что явилось в этот мир лишь для того, чтобы оно произошло. Тогда уже не будет страха. Вроде это называется «смириться и плыть по течению». Чем раньше это случится, тем быстрее ты переживешь эту боль. А потом подумаешь: надо же, и зачем я плыл против течения, если этим действием всего лишь отсрочил неизбежное. С кряхтеньем старика Хэчан поднялся на ноги, в тишине хрустнули его кости. Разогнувшись, он посмотрел в сторону висящего на стене портрета второй жены. На лице его читалось отвращение, столь явное, что от этого что-то внутри Марка испуганно сжалось. — Она когда-нибудь читала тебе сказки? — вдруг неожиданно спросил Хэчан. Марк обернулся, чтобы вновь посмотреть на портрет. Нарисованные глаза, единственное, что позволялось видеть у женщин, были неживыми. И при этом же ее взгляд будто бы смотрел в самую душу. Которая, в теории, у Марка была. Поразмыслив некоторое время, Марк ответил: — Читала. Только я не помню. — Она читала сказки, которые сама же и придумала. Как тебе сказка про паренька Цецила? Босоногий мальчик, сын гончара. Ребенок войны, охватившей Афины. Глаза его были как первая выжимка оливок, никто не говорил, что он долго проживет. Он ходил в… — Футболке из-под мешка картофеля, — шокировано продолжил Марк. — И в соломенной шляпе. У его семьи не было денег, и мальчик с детства приучился к труду. Его отец использовал длинную розгу, чтобы выбить из сына его бездарность. А по вечерам бледная мать приходила и скулящей собакой зализывала его раны. Она говорила: «то, что разбилось, еще можно собрать, склеить, обточить, только цена значительно снизится». — А папа? — глаза Хэчана зажглись, как мотыльковый свет. — Что говорил отец? — А папа… — Марк тяжело сглотнул. В голову врезалось воспоминание, болезненное, будто выстрел. Ему вспомнилась история слепого правителя. История старика, идущего по пустыне против песчаной бури, высокой, будто волны цунами. Потеряв зрение, он шел в поселение. Туда, где началась его жалкая жизнь. «Цецил», шептала вторая жена Марку на ухо, лежа в его постели. Она часто приходила к нему ночью и лезла под одежду. «Цецил в переводе с латинского означает «слепой». — Сломай, — прошептал Марк, не сводя взгляда с висящего женского портрета. — Сломай и построй сызнова.